Текст книги "Дом скитальцев (сборник)"

Автор книги: Александр Мирер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 50 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Благоволин, пока в него пытались подсадить Мыслящего, а он его «выплевывал», запомнил кое–что о планах пришельцев на будущее.

В десять часов вечера еще никто не понимал, насколько эти планы опасны для человечества. Даже члены комитета, кроме, пожалуй, одного из них.

В одиннадцать тридцать самолет приземлился в Н.

Ночное совещание

Под белым потолком безжалостно пылали молочные плафоны. Девятнадцать человек, казалось, приросли к огромному полированному столу светлого дерева. По его необъятной поверхности были разбросаны рулоны телетайпной бумаги, синие листки телеграмм, военные карты. Стояли бутылки с минеральной водой, термосы с чаем и кофе, тарелки, диктофоны. Во главе стола сидел генерал – заместитель председателя комитета.

По правую его руку расположился молодой генерал авиации – с его лица еще не сошло выражение брезгливого недоумения. Второй заместитель председателя, которого все звали по фамилии – товарищ Зернов, очень высокий и худой человек, сидел на противоположном конце стола. Зернов диктовал сообщение для «горячих линий». Ему помогал, осторожно вставляя круглые обороты, Лев Краюшкин, совсем молодой человек, светило дипломатической службы. Тут же помещались две группы ученых. Астрономы и физики шуршали длинными полосами бумаги – с вычислительной машины, копались в справочниках и звездных атласах. Слева гудел бас Анны Егоровны Владимирской – врачи составляли циркулярное письмо всем больницам насчет ускоренного заживления ран у пришельцев. Еще несколько человек сосредоточенно писали в блокнотах. Известный академик, «отец советской кибернетики», выписывал формулы. Рядом с ним профессор–психолог покрывал лист за листом одинаковыми изображениями четырехлепесткового клевера – думал. Два контрразведчика по очереди писали короткие фразы в блокноте с хорошеньким никелированным замочком «Здесь начинается вторая часть, – говорил в диктофон Зернов. – Указанные в первой части «посредники» имеют вид…» Дипломат подсказал: «Прямоугольных параллелепипедов…» – «…Прямоугольных параллелепипедов двенадцать на шесть на три сантиметра. Цвет мутно–зеленый, переливчатый. Здесь перерыв в передаче второй части». Зернов поднял глаза к двери и выключил диктофон.

Дежурный офицер скользнул к креслу генерала–генштабиста и прошептал:

– Товарищи из Тугарина…

– Входите, товарищи. Прошу без чинов.

Быстрое, Ганин, Благоволин вошли, поклонились – Ганин щелкнул каблуками – и сели на приготовленные места.

– Товарищи прибывшие! Здесь заседание специального комитета в связи с событиями. Прошу назваться, кто из вас кто.

Приезжие назвались. Генерал, помедлив, распорядился:

– Товарищ Зернов.

– Есть. – Зернов, простовато улыбаясь, всмотрелся в приезжих. – Думается, мы не ждем от товарищей личных впечатлений и фактов. Это мы получили… – Он обвел длинной рукой стопки бумаг на столе. – К нам прибыли доктор физических наук, профессор, а также кандидаты физических же и военных наук, так? Попросим их изложить концепцию событий, которую они, как я думаю, обсудили по дороге сюда…

Авиационный генерал отрезал:

– Возражаю! Имею вопросы!

Генштабист тоже отрезал:

– Товарищ Зернов ведет заседание.

– Приступайте, товарищи, – сказал Зернов. – Мы здесь тоже составили концепцию, но пусть это не смущает. Наша, видите ли, может оказаться недостаточно безумной…

Профессор Быстров поднял брови. Этот длиннолицый седой человек говорил с начальственной мягкостью, но так, как начальство обычно не говорит. Нынче каждый знает слова Нильса Бора о «безумных теориях», но мало кто умеет применять их к собственным теориям…

– Что же, – начал профессор. – Мы обсудили ряд гипотез. Основная, впрочем, принадлежит товарищу Благоволину. Не лучше ли ему…

– Нет, – сказал Благоволин. – Лучше вам, Евгений Викторович.

– Я польщен. Мы предполагаем наличие у пришельцев цивилизации машинного типа. Мощная электроника, несомненно – ядерная энергия. По–видимому, использование антигравитации. Но главное – техника, допускающая калькирование или перенос разума. Под калькированием мы понимаем съемку точных копий с сохранением оригинала. В отличие от калькирования, перенос разумов из тела в тело подразумевает уничтожение оригинала. Теоретически оба варианта возможны. Вопрос: а насколько важно для нас знать, какой вариант осуществили пришельцы? Представляет ли сие практический интерес? Разберемся. Начнем с калькирования. Оригиналы – живые разумные существа – остаются на родной планете. В экспедицию отправляются дубликаты разумов. С какой целью это может предприниматься? Предположим, с исследовательской. Подсаживая в наши головы свои разумы, пришельцы намереваются собрать информацию о Земле. Это отпадает, поскольку от Дмитрия Алексеевича мы узнали, что садился разведочный корабль, за которым шла эскадра, готовая к массовой агрессии. Другая возможная цель – эксплуатация наших ресурсов. Предположим, земляне in toto, целиком, становятся рабами–автоматами и добывают алюминий или что там понадобится. Но ведь много проще разрабатывать ресурсы чисто машинными способами, захватывая безжизненные планеты, которых в Космосе большинство. Рядом с нами – Марс, Венера, Меркурий, спутники Юпитера и Сатурна… На наш взгляд, не стоит преодолевать межзвездные пространства с такой мизерной целью. Теперь прошу вас обратить внимание на стратегию пришельцев. Прежде всего, они весьма осторожны. Они исследуют нашу систему спутников–наблюдателей и сажают миниатюрный кораблик точнехонько в тот момент, когда над Тугарином не проходит ни один из спутников, – между шестью и семью утра. Корабль должен незаметно захватить плацдарм, обеспечить спокойную посадку эскадры. Заметим, что до приземления пришельцы ничего не знали о зенитном ядерном оружии. Они перестраховывались. А едва их окружили войска и запахло ядерным сражением, как они мгновенно уступили позиции. Я бы сказал, предупредительно уступили, хотя корабль, по некоторым соображениям, мог дать бой нашей славной дивизии и даже выиграть этот бой. Но – ценой крови землян. Все эти факты не весьма понятны, если анализировать их в свете гипотезы калькирования.

Рассмотрим второй вариант – перенос разумов с уничтожением оригиналов. Сразу бросается в глаза слово «уничтожение». Нешуточная затея, если она проводится в крупных масштабах! Уничтожить – читай «убить». Оправданием сему, кроме тупого злодейства, может служить личное, я подчеркиваю – не телесное, а личное бессмертие каждого члена общества. Предположим, что в момент, предшествующий смерти, снимается копия личности разумного существа. Пусть организм погибнет. Копию можно подсадить в другой, здоровый организм, и личность получит вторую жизнь. Приняв эту гипотезу, мы получим вторую жизнь. Приняв эту гипотезу, мы получим обоснование агрессии, а заодно и дальних космических перелетов. Нелегко найти планету, населенную высокоорганизованными существами – людьми, например. В Солнечной системе такова одна Земля. Приходится летать далеко, приходится и воевать, и – прощу заметить – воевать бескровно. Захватчики относятся к нам, аборигенам, как к своим потенциальным телам. Убийство и самоубийство для них – синонимы. Поэтому они и не свалились нам на головы всей эскадрой и не устроили кровавую баню…

– Высший пилотаж!.. – иронически отметил генерал авиации. – Далеко–о смотрите…

– К сожалению, в завтрашний день, товарищ генерал. Мы насущно необходимы для них – таков основной вывод из предложенного рассуждения. И мы сорвались с крючка. Следовательно, будет заброшен еще один и еще, пока рыба не клюнет прочно. Теперь нас в покое не оставят.

Зернов поднял руку:

– Товарищи, предложены две версии. Третьей нет? Нет… Прошу специалистов ответить: какую версию принимаем как рабочую – первую либо вторую. Психологи? Кибернетика? Медицина? Все за вторую. Так… Мы, разведчики, присоединяемся. Переходим к следующему вопросу. Дмитрий Алексеевич Благоволин имеет сведения, что агрессоры оставили резидентов. Цель – проникновение в органы военного и государственного руководства. Его доклад с борта самолета мы слышали. Разрешите задать ему несколько вопросов? Дмитрий Алексеевич…

Благоволин сидел, опустив голову на руки. Ганин подергал его за рукав. Физик вздрогнул, проговорил севшим басом:

– Виноват, я заснул. Слушаю.

– Дмитрий Алексеевич, в вашем докладе было два пункта, глубоко нас заинтересовавшие. Первое: вы не единственный человек, оказавший сопротивление. Что вам известно об остальных?

– Дети, – сказал физик.

– Вы про Соколова и Сизова?

– Не знаю имен. Я понял так, что дети не подчинялись Мыслящим, а, наоборот, их себе подчиняли…

– Причины?

– Какие–то особенности мозга. Мои, так сказать, клиенты были настолько удивлены этим фактом, что избегали о нем думать.

– Это нарушало их планы?

– Нарушило, – пробасил физик. – В утечке информации они виноватили детей.

– И не зря, – сказала Анна Егоровна. – Кабы не дети, мы бы тут не сидели, уважаемый.

Зернов спросил с неожиданным, очень живым любопытством:

– Скажите, а вам как удалось воспротивиться?

– Чудом. Еще бы пять минут – и каюк. Их что–то отвлекло от моей особы.

– А без чудес?

– Я знал заранее, зачем они ко мне идут. Потом, я же профессионал. Мышление – моя работа. Я привык отстаивать свою линию мышления.

По комнате прошло движение – здесь было достаточно профессиональных мыслителей. Быстров сказал:

– Если позволите… Дмитрий Алексеевич в некотором роде вундеркинд. Так сказать, мыслитель милостью божьей… Кандидатскую диссертацию он защитил в двадцать пять лет, не получив докторскую степень по грустной случайности.

– Какая же случайность? – спросил Зернов.

– Ученый совет, и я в числе его членов, не понял настоящего смысла его работ. Не доросли.

– Евгений Викторович, хватит, – попросил физик.

Зернов невесело улыбнулся:

– То есть для самозащиты от «посредника» надо быть либо гением, либо ребенком?.. Второй вопрос к Дмитрию Алексеевичу. Повторите насчет их планов на будущее.

– Пожалуйста. Вскоре после начала операции несколько Десантников были назначены резидентами. Их задача – действовать самостоятельно, если десант отступит. Количество держится в секрете. Тактика – проникновение в руководящую структуру планеты. В первоначальной десантной операции они не участвовали.

– Это все?

– Да.

– Они остались в Тугарине?

– Не знаю.

– А как думаете?

– Думаю, надо предполагать худшее. Оно разумней…

– Скажите, товарищи, – тихо проговорил председатель, – есть возможность на глаз отличить человека, зараженного пришельцем?

– Нет. Сомнительно… Нет, – ответили в один голос Анна Егоровна, Благоволин и Ганин.

– К сожалению, отпадает. Остаются научные методы. Излучение, например? Что говорит наука?

– А ничего, – пробасила Анна Егоровна. – Нужно двоих–троих пришельцев для исследования, аппаратуру, тогда наука и скажет.

– Плохо, – сказал председатель. – Ну, а физики? Закончили исследования микропередатчика?

От середины стола ответили:

– Закончили, товарищ генерал. Не излучает.

– Что поделаешь… Зернов, прошу соображения вашей службы.

Зернов принял от соседа папку с замочком, заглянул в нее, закрыл и поднялся из кресла.

– Случай необычный. – Он вздохнул и опустил на столешницу длинные растопыренные пальцы. – Как он смотрится с точки зрения нашей службы? В пределах госграницы имеется несколько… – он пошевелил пальцами, – несколько лиц с безупречными документами, безупречным знанием обстановки, условий и так далее. Это еще не делает их неуловимыми… – Он сморщился и несколько раз кивнул. – На чем я могу поймать разведчика? На попытках проникнуть куда–либо. Например, в Генеральный штаб. Но могу ли я предотвратить такое проникновение сейчас? Заявляю авторитетно – нет…

По залу прошелестело что–то. Видимо, все еще надеялись. Не бывало такого, чтобы Зернов чего–то не мог.

– Почему так? – спросил Зернов. – На подходе мы не в состоянии их задержать, поскольку они безупречно замаскированы. Точнее, им и маскироваться не надо… Далее, мы бы сумели приставить охрану к ряду товарищей, но и сие бесполезно. Благодаря своей аппаратуре – «посредникам» – они одинаково легко управляются и с охраняемыми лицами и с охранниками. Таким образом, сейчас мы беззащитны, и необходимы решительные меры. Необходимы! Уже сейчас, в настоящую минуту, несколько резидентов едут сюда и будут здесь, – Зернов показал на окно, – к утру.

– Выезд из Тугарина мы закрыли, – сказал генерал.

– Так точно. – Зернов сложил кончики пальцев и посмотрел на стенные часы. – С восемнадцати часов, но я бы на их месте двинулся в дорогу прямо с утра. На утренний самолет они опоздали; вечерний мы отменили. На поезде они едут, товарищ генерал… Здесь будут в семь ноль две, на Северном вокзале.

– Задержать их на вокзале! Проверку документов устроить, тугаринских задержать!

– Не забывайте о «посредниках», – заметил Зернов. – Если они хоть малость смыслят в маскировке, они уже раза три переменили хозяев. Не сомневаюсь, что граждане из Тугарина сейчас уже, сидя в вагонах, удивляются – за какою надобностью их унесло из дома… Они–то уже не пришельцы… Сейчас «посредники» везут со–овсем другие граждане. М–да… Я поступил бы именно так.

– Вы – несомненно. А они?

– Они – такие же специалисты, как я. Если не получше… – Контрразведчик улыбнулся. – Итак, мы должны быть готовы к утру. Времени мало. Предложить я могу единственную, но решительную меру: наглухо изолировать от внешнего мира всех людей, коими интересуются пришельцы…

– Паникуешь! – крикнули с дальнего конца стола.

– Я рассуждаю, а не паникую.

Благоволин поднял голову:

– Товарищ Зернов абсолютно прав.

– Да. Спасибо, – сказал Зернов. – Прошу понять, что первейшая задача пришельцев – перехватить руководство нашей воздушной обороной. А мы знаем, что правом отдавать распоряжения зенитчикам обладают считанные товарищи. Отсюда мы исходим. И предлагаем. Первое: указанных товарищей немедленно, не позже чем до утра, перевести на казарменное положение. Запретить им контактировать с внешним миром – только по телефону. Список готов.

– Вот так!.. – Третий генерал, до сих пор молчавший, приподнялся в кресле. – Это, значит, и меня?! Ну, ты даешь…

Председательствующий покрутил шеей в тугом воротничке:

– Не тебя одного… Ладно, слушаем профессионалов. Продолжайте, товарищ Зернов.

– Второе. Перевести на казарменное положение аппаратчиков связи – в тех же целях… Третье. Необходимо обыскивать всех, входящих в помещение штабов. На предмет «посредников». Без них пришельцы не более опасны, чем обыкновенные люди. Это все. Ситуация не из приятных, товарищи. – Зернов обвел глазами всех по очереди. – Обыски, казарменное положение… Конечно, мы проверим поезда, и в Тугарине дремать не намерены, однако все предложенное необходимо. Еще одна просьба: разрешите всю работу сосредоточить в одном месте, причем не здесь. Очень уж людно… В самостоятельном Центре. Есть домик на примете. В нем расположим общежитие, лаборатории, узел связи, оперативные группы. Илья Михайлович, вы сумеете быстро перевести ваших исследователей в такой Центр?

Академик–кибернетист наклонил голову.

– Вот и прекрасно! – сказал Зернов:

Особняк

Утром следующего дня в одном из Н–ских переулков началось необыкновенное оживление. Распахнулись ворота особняка – в нем, по преданию, ссыльный Пушкин писал письма – огненные письма! – одной чрезвычайно знаменитой графине. Ворота распахнулись, но в просторный двор одна за другой стали въезжать не кареты, а грузовые военные машины. Потом – легковые машины. Зафыркал, как черт, автопогрузчик. Это все произвело такое сильное впечатление на местных старушек пенсионерок, что они бросили посты у своих подъездов и стянулись к дому номер девять – напротив особняка. И оттуда наблюдали, как распахивались венецианские окна и шустрые солдатики мыли эти окна. Как крытые грузовики степенно съезжали со двора. Как за стеклами подъезда замаячили молодые люди в штатском. Как, наконец, проехала открытая грузовая машина, заваленная доверху прекрасными деревянными кроватями. Старушки терялись в догадках. Они бы еще сильней терялись в догадках, имей они опыт систематических наблюдений. Тогда бы они заметили, что «солдатики» покинули особняк и более не возвращались. А штатские, явившись в здание, не покидали его день за днем. Таков был порядок, установленный Зерновым для работников Центра. Все они жили в особняке и на улицу не выходили. По делам выезжали – со двора – в автомобилях с пуленепробиваемыми стеклами. Это и понятно. Работникам Центра приходилось беречься от пришельцев не менее тщательно, чем военному командованию.

Отсутствие пешеходов пенсионерки как раз заметили. Вывод последовал самый решительный и неожиданный: в дом номер десять въехало «тайное посольство одной великой державы». Столь же нелепый миф, как и насчет ссыльного Пушкина, который никогда здесь не проживал и, ясное дело, не писал отсюда писем. Так–то… Но самые нелепые мифы одновременно и самые живучие. И старушки были очень огорчены, когда два обитателя особняка вышли на тротуар пешком, через дубовые резные двери подъезда.

Учитель появляется

Это было две недели спустя после тугаринских событий. Центр уже давно развернул работу – разливал по баночкам скудный ручеек информации, сочившийся из Тугарина. Пришельцы–резиденты никак себя не проявляли, и коллектив томился от безделья. Беспокойно и напряженно было в Центре. В девять ноль–ноль полковник Ганин, комендант Центра, как обычно производил обход помещений. Осмотрев кухню и гаражи, он поднялся по служебной «черной» лестнице на второй этаж, заглянул в безжизненно–чистые, пустые комнаты больнички, к связистам, в шифровальную, в лаборатории и по мраморной парадной лестнице спустился в вестибюль. Здесь он увидел, кроме дежурного офицера, еще и Дмитрия Алексеевича Благоволина – референта начальника Центра Зернова. Референт выглядел крайне несолидно: рубашка–распашонка, вокруг шеи – полотенце, карман узких джинсов оттопырен мыльницей. Дело в том, что общежитие помещалось в левом крыле этажа, а умывальня – в правом. Однако торчать посреди вестибюля в таком виде, подавая дурной пример строевому составу, не следовало. А Дмитрий Алексеевич именно торчал и тоскливо смотрел на улицу. Раздумывая, сделать ему деликатное замечание или воздержаться, полковник подошел и тоже стал смотреть в переулок, хотя глядеть там было не на что. Юная мамаша прокалила коляску. В подъезде дома напротив, между каменными львами, сидели древние старухи и окаменело таращились на «посольство». Покачивая хозяйственной сумкой, шел пожилой мужчина – при толстых седых усах, в соломенной шляпе. «Наверняка бывший учитель», – подумал Ганин и только собрался сказать это Благоволину, как усатый человек упал, поскользнувшись на апельсинной корке. Ганин жалостно крякнул. А Благоволин, загремев мыльницей, подскочил к дверям, отбил засов и очутился на мостовой. – Старухи одна за другой открыли рты.

– Назад! – вскрикнул полковник – налицо было грубое нарушение устава, но Благоволин уже поднимал усатого. Тогда Ганин сам выскочил из дверей и схватил вольнодумца за рукав гавайки. Благоволин выпустил «учителя», подобрал свою мыльницу, валяющуюся на асфальте, и сейчас же вернулся в дом, а «учитель» захромал дальше.

Все это заняло не более десяти секунд. Тем не менее полковник строго выговорил дежурному офицеру – за беспечность. И через час, когда прибыл начальник Центра, доложил ему о происшествии.

Зернов внимательно выслушал коменданта. Подумал. Сложил пальцы кончиками и сказал:

– Итак, Дмитрий Алексеевич поднял его, взяв под мышки. Этот… Учитель ничего не передал Благоволину?..

– Так точно, – сказал Ганин. – Наблюдал я и двое дежурных – в подъезде и за калиткой.

– Ну и предадим происшествие забвению.

– Разрешите доложить, по инструкции я обязан товарища Благоволина откомандировать. Пункт шестой, контакт с посторонними лицами.

– Забудьте, Иван Павлович. Соприкосновение у нас еще впереди.

– Слушаюсь. Разрешите неофициально?..

– Да. Курите, Иван Павлович.

– Спасибо, Михаил Тихонович. Я давно хотел спросить… Вы серьезно рисковали, вводя нас троих в Центр. Мы же были пришельцами, так сказать… Почему вы пошли на это? Где гарантии, что мы не резиденты?

– Полные гарантии дает только английский банк, – усмехнулся Зернов. – Насчет вас и профессора все ясно. Многие видели, как вы перестали быть пришельцами. Алеша Соколов даже запомнил, что вы поправляли галстук, а профессора пропустили вне очереди. С Дмитрием Алексеевичем – сложнее…

Ганин насторожил уши.

– Вот он является. Утверждает, что «был пришельцами», и дает ценнейшие показания. Подозрительно? С одной стороны – очень. Фабриковать показания умеет любой разведчик… И первой моею мыслью было: резидент явился сам. Разыгрывает заурядный гамбит – жертвует пешку, чтобы схапать ферзя. Однако вот анализ последовавших фактов. До Благоволина никто и словом не обмолвился о шестизарядном «посреднике», а он дал точные размеры и рассказал, как им пользоваться. Зачем бы это? А? Причем показания его были истинными. Теперь это подтвердили ребятишки, Степа и Алеша, но еще четырнадцатого вечером был найден платок, в котором свидетельница Абрамова держала «посредник». Платок сохранил форму содержимого – ту форму, о которой говорил Благоволин. Узнав о платке, я решил – Благоволину верю. А потом подумал: ведь он не мог предусмотреть болезни обоих мальчиков… Преподносил нам то, что мы и от них могли узнать. Интересно, что позже это подтвердилось. Пароль «здесь красивая местность» мальчики слышали не раз. «Посредником» Степан освободил Портнова. Вот кончим дело, подарю им именные часы… Ну ладно. Когда Благоволин сюда летел, я думал: выслушаю его, а потом запру. Для спокойствия. А он возьми да засни на совещании… Помните? Ну, думаю, фрукт… Либо сверхъестественная выдержка, либо уверен в своей правде. После совещания пригласил его к себе в машину – оттягивал решение. Тогда он и пошел козырем. Сказал, что сам хотел побеседовать со мною наедине. Об одноместных «посредниках», пальчиковых, которыми должны быть снабжены резиденты. Ну, тот рисунок, что с пятнадцатого стали рассылать…

– Так это он показал? – поразился Ганин.

– Кто же еще, Иван Павлович? Не предупреди он нас, пришельцы смеялись бы над нашими обысками. А сейчас они, как видите, и близко не подходят. Остерегаются рентгеновской проверки.

– Или не хотят мешать Благоволину действовать…

– Семнадцатого мая, – сказал Зернов, – полковник имярек – прошу извинить, фамилию его не назову – отлучился со службы в поликлинику. Лечить зубы. Явившись в часть, доложил, что по дороге терял память. Очнулся у кабинета врача. Вам ясно, Иван Павлович? Они его взяли, узнали о рентгене и освободили.

– О рентгене было известно только нашим сотрудникам, Михаил Тихонович, по списку.

– Ну–ну, – сказал Зернов. – Будочки–то мы понаставили у вахт. И в них жужжит. А полковник имярек пятнадцатого числа делал рентген и, жужжание услыхав, сопоставил факты. Нынче все грамотные, Иван Павлович… Резиденты ходят вокруг и ждут своего часа.

– Боюсь, дождутся, – вырвалось у Ганина.

– Я тоже боюсь, – просто ответил начальник Центра. – Две–три недели, и они отыщут, куда просочиться, если мы их не опередим… Между нами, очень обещающий план разработал тот же Благоволин. Ну, спасибо, Иван Павлович.

– Разрешите идти?

– Пожалуйста. Проследите, чтобы мне представили приметы гражданина, с которым соприкасался Дмитрий Алексеевич.

«Э–ге–ге! Доверяй, но проверяй!» – подумал полковник и мгновенно распорядился насчет примет. Листочек подали Зернову, и тут же оперативная группа приступила к розыскам, по гражданина шестидесяти лет, с седыми усами, крупным прямым носом, светло–голубыми глазами, роста среднего, одетого в чесучовый костюм, соломенную шляпу и сандалии довоенной конструкции, найти не удалось. Видимо, он жил в другом районе и заехал по пути на вокзал в центральный магазин «Диета» (судя по продуктам, замеченным в его кошелке). На вокзале похожего человека видел оперативный сотрудник. Заприметил его по сандалиям – такого фасона, которые сейчас шьются только для детей. С круглым глубоким вырезом на подъеме, перекладиной и жестяными пряжками. «Учитель» сел в дальнюю электричку, прорезающую насквозь Н–скую область, да еще, как нарочно, со всеми остановками. В какой из бесчисленных городов и поселков области он уехал? По делу ли его разыскивали люди Зернова? Довольно долго этого не знал никто, кроме двух человек, о которых речь будет впереди.

Часть первая

ПЛАНЕТА

Дача

Севка бежал в темноте между теплыми стволами сосен. Поселок спал, погасли огни, только дорожка белела под ногами. Она была земляная, но твердая, как бетон. Из нее выступали отполированные подошвами корни мачтовых сосен. Севка, не глядя под ноги, перепрыгивал корни. Он спешил, но старался дышать ровно. Пробегая мимо дачи режиссера Лосера, он услышал голоса и увидел искры, летящие в темноте от самовара, и подумал, как удивились бы все, сидящие на террасе за столом. Потом запахло малиновыми кустами и крапивой, и дорожка стала пружинить под ногами. Слева был колодец. Севке очень хотелось пить. Он представил себе, как он останавливается и снимает с медного крюка бадейку и, тормозя ворот ладонями, пускает бадейку в глубину. Потом крутит толстую железную рукоятку, стараясь вертеть ровно, чтобы не выплескивалась вода, и вместе с бадьей из колодца поднимается запах грибов и плесени.

Но колодец остался позади. Только заныл зуб – с дуплом, – и по груди и животу проскользнул, как сосулька, холодок утоленной жажды.

Он пробежал еще два десятка шагов и свернул в узкий проход между двумя заборами. Ветки малины, пробившиеся между штакетинами левого забора, скребли по ногам и царапались. Это была знаменитая во всем поселке малина. Хозяин дачи, инженер Гуров, провел к малине канавки от колодца и нарочно высадил ряд кустов вдоль забора, чтобы мальчишки рвали снаружи, а внутрь не лазали. Севка подумал, что два–три куста у угла забора еще не обобраны, и во рту немедленно возник вкус спелой малины. Сладкий, но водянистый вкус, потому что гуровская малина получала слишком много воды. Он помотал головой и влетел в калитку, едва не наступив на ежа. Это был коллективный еж Тимофей Иваныч, он жил у колодца и ловил лягушек. Иногда его приглашали в дачи ловить мышей. Он истреблял мышей и неизменно возвращался к колодцу. Сейчас он шел домой, держа в зубках заднюю часть лягушки, и Севка, перепрыгивая через Тимофея Ивановича и через лягушку, видел все это. Седоватые иголки ежа, кусок белого пуза и растопыренные пальцы лягушки. Здоровенная лягушка, с зеленой мраморной спинкой. Он знал это, хотя спинку еж съел раньше, еще под фундаментом Машинной дачи. Почему–то все было известно. Севка мог представить себе вкус сырой лягушки, причем не для себя, а для ежа. Он сплюнул и притворил калитку, чтобы отгородиться от всего этого. Калитка протяжно скрипнула, коллективный еж Тимофей Иваныч скрылся в малиннике, а Севка подбежал к Машкиному окну, подпрыгнул и лег грудью на подоконник.

Два скворца, Генка и Нюрка, живущие в большом скворечнике над крышей, завопили: «Воры–путь–путь–хе–хе–хе!» Никто не проснулся в доме от их крика – они всегда вопили «Воры!», кто бы ни пришел, хоть сам хозяин, Машкин отец. Генке и Нюрке было все равно. Такие уж это были скворцы. Сейчас они всполошились, зашуршали в скворечнике и заодно дали выволочку старшему скворчонку, чтобы не просил есть среди ночи.

Севка тихо свистнул. Он чувствовал холодные кирпичи фундамента под пальцами ног и теплый подоконник под животом и грудью. Справа в темноте зевнуло, засопело, и Машкин сонный голос прошептал:

– Ты кто?

– Я. Пошли живее, он опять здесь. На клумбе.

– Врешь, – шепнул голос.

– Чтоб мне сырую лягушку съесть. Вставай.

– Я причешусь. – Она стукнула пятками об пол. – Лезь сюда пока и рассказывай.

– Ладно, ты чисти свои зубы, – скорбно сказал Севка. – Чисти, чисти. Чудеса подождут.

Машка сердито запыхтела, натягивая платье. Севка знал, что Белый Винт будет стоять на клумбе до рассвета и что торопиться некуда, но ему неохота было лезть в спальню. Неловко даже было торчать в окне, пока Машка одевается. Неловкость эта его сердила, казалась бессмысленной, потому что они с Машкой дружили миллион лет. Еще прошлой осенью они ввалились через это окошко после набега на поздние яблони режиссера Лосера и, как были – в мокрых штанах и рубахах, – залезли под одеяло и умяли три десятка лосеровских знаменитых антоновок. Тогда шел дождь и, кажется, со снегом.

Что–то изменилось с прошлой осени.

Севка сердился потому, что Машка по–прежнему его не стеснялась, словно все осталось, как год назад. Это было новое, взрослое спокойствие. Машка его достигла, а Севка – нет.

– Да причешешься по дороге, копуша! – зашипел он в окно, и Машка покорно вылезла.

В одной руке она держала большую расческу, в другой – теннисный мяч. Севка протянул руку, но она сказала: «Прочь, презренный раб!» – и спрыгнула на землю. Скворцы опять завопили про воров, и к ним присоединились скворчата. Этих скворчат прошлой осенью и в помине не было. Смешно.

Севка потрогал мяч и убедился, что это именно мяч и что руки у Машки еще горячие со сна. Стало тепло. Они побежали в калитку и мимо колодца. На лосеровской террасе еще пили чай и тихо, гнусаво завывал радиоприемник. Машка пробормотала: «М–му–зыканты…», подпрыгнула и запулила мячом – раздалось звонкое ба–м–м, и сразу контральтовый женский взвизг. Лосериха не зря была женой известного режиссера. Она визжала, как очень важная дама.

Добежав до конца просеки, Машка остановилась и воткнула расческу в волосы, как перо. Волосы были такие густые, что Севка дразнил ее Медузой–Горгоной

– Кажется, я попала в самовар, – равнодушно сказала Машка.

– Это было нужно? Люди сидят, чай пьют…

– У меня – переходный возраст, – пожала плечами Машка.

– Они узнают мяч, ты учти. Я вчера написал на нем кое–что.

Машка хихикнула. Севка проворчал:

– Объективные причины… Третий год слышу про этот возраст.

– Я такая. – Машка скрипнула расческой в волосах. – Что ты написал на мяче?

– Узнаешь. Точно тебе говорю.

– Что–нибудь хулиганское? – с надеждой спросила Машка. – Тогда ничего. Я же – пай–девочка.

– «Машета – мазила», вот это я написал.

– Живописец…

Дольше стоять было нельзя. Машке хотелось, чтобы он взял ее за руку. Она трусила, но совсем немного. И ей хотелось, чтобы он ее погладил по голове.

– Пошли, – он все–таки взял ее за руку.

Машка на ходу скрипела расческой и шипела от боли. Перешагивая через очень толстый, изогнутый сосновый корень, она сказала:

– Вырубить его, проклятого…