Текст книги "Я — легионер. Рассказы"
Автор книги: Александр Немировский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)
Камень присяги
Во внутренней кладке башни Зенона обнаружены каменные надгробья. На одном из них – прекрасно сохранившийся портрет юноши.
Из отчёта об археологических раскопках в Херсонесе за 1964 год
Степь была такой же ровной, как море, и так же, пока различал глаз, уходила к горизонту. Когда налетал ветер, травы колыхались, как волны. Но в степи не было ни ярких, всё время меняющихся красок, ни успокаивающего душу плеска волн.
Гераклион, выросший в прибрежном городе, не представлял себе, как можно жить вдали от моря. А скифы, казалось, не понимали всей прелести моря. Их тела, наверное, ни разу не ощущали ласкающего прикосновения волн, и поэтому пахли чем-то кислым. Это был запах чуждого варварского мира, кожаных бурдюков, перебродившего кобыльего молока. Всё здесь было иным, чем у эллинов. Даже вино скифы пили по-своему. Они не разбавляли его, а тянули, словно воду, и сразу же засыпали в обнимку с пустыми амфорами или орали песни, тягучие, как степь. Гераклион с тоской всматривался в очертания гор, за которыми спряталось море.
К полудню пленника привезли в скифское селение. На телегах высились кибитки из шкур и войлока. Скифь запрягали безрогих волов. Видимо, они собирались покинуть эту поляну, где трава уже вытоптана или выщипана животными. У колёс ползали ребятишки. Скифские женщины, косматые и страшные, как фурии, набивали мешки грязным скарбом.
Всадник, охранявший Гераклиона, развязал ему руки и повёл к большой телеге. Прямо на земле сидел рыжебородый скиф, тучный и рыхлый. На нём был отороченный мехом кафтан, стянутый поясом, шитые золотом кожаные штаны, мягкие, завязанные у щиколотки сапоги.
Скиф разминал руками кусок какой-то белой и блестящей кожи, похожей на пергамент.
Заметив удивление эллина, скиф расправил свой утиральник на колене и сказал на ломаном языке:
– Это кожа эллинского купца. Видишь, как она истончилась. Я прикажу сделать утиральник из твоей кожи, если ты не покажешь мне дорогу в свой город.
Дорога в город – вот что нужно скифам. Раньше они не нуждались в дорогах: перед ними было открытое пространство. Но теперь, когда почти весь полуостров застроен усадьбами с каменными стенами и башнями, пройти к городу не так просто. Можно заблудиться.
«Лабиринт!» Это спасительное слово пришло на ум Гераклиону в тот миг, когда скиф потребовал ответа.
– Я согласен! – ответил Гераклион. – Идём со мной. Я покажу тебе и твоим воинам дорогу в Херсонес.
Скиф похлопал юношу по плечу. Гераклион содрогнулся Это выражение признательности казалось ему страшнее смерти. Враги считают его уже своим!
– Лабиринт! – шептал Гераклион. – Лабиринт!
Было ещё светло, когда Гераклион и скифы достигли гор, откуда был виден весь полуостров. Он напоминал ладонь с растопыренными пальцами, а город на оконечности мыса, отделённого от других мысов узкими бухтами, был не более ногтя. Но так казалось только издалека. Стоило приблизится к Херсонесу, и тебя охватывало чувство гордости за то, что ты эллин и твои предки превратили это голое место в неприступную крепость.
Херсонес был родиной Гераклиона, а смертным не дано выбирать родину и родителей. И если ты эллин, а не дикий тавр, одетый в козьи шкуры, и не скиф, пьющий молоко кобылиц, ты должен выполнять присягу, данную Зевсу, Земле и Деве, и хранить пуще жизни стены своего города.
Как хотелось Гераклиону оказаться в кругу друзей! Эти часы, когда спадает жара, они проводят на стадионе, соревнуются в быстроте и ловкости. Они бросают медный диск, со свистом разрезающий воздух, с гирями в руках бегут к белым камням и, оттолкнувшись от них, взмывают вверх. А потом очищают тело стригалем,[26]26
Стрúгиль – специальный металлический скребок, применявшийся атлетами.
[Закрыть] удаляя вместе с маслом пыль беговых дорожек. А варварам непонятно наслаждение от быстрого бега, когда в ушах свистит ветер и слышится дыхание настигающего тебя атлета. Да и как побегут эти скифы на своих кривых ногах! Но они превосходные всадники и стрелки из лука. Их кони невелики, но выносливы. Хорошо, что они оставили их в горах. А ночью – гражданам не страшны скифские стрелы. Ночью скифы войдут в лабиринт и потеряют нить. Когда раздастся сигнал тревоги они будут метаться и натыкаться на стены усадеб и башни, пока не упадут в изнеможении.
Скифский вождь подошёл к скале и, наклонившись, оторвал прицепившуюся к камню улитку. Поднеся её чуть ли не к самому носу Гераклиона, скиф произнёс, коверкая эллинскую речь:
– Вот твой город. Он так же мал, как эта улитка по сравнению с камнем.
Скифу нельзя было отказать в сообразительности. И в словах его была доля истины. Да, Херсонес мал, а земля варваров необозрима. Она простирается на север до застывшего моря, на восток до Рипейских гор.[27]27
Рипейскими горами называли горы Урала.
[Закрыть] Никто ещё не достиг её пределов и не может сосчитать племён, её населяющих. Но если эта страна так обширна, почему её обитатели так воинственны? Почему они не могут оставить эллинам этот каменистый полуостров? Ведь они владеют степями, не тронутыми плугом, лесами, где живут непуганые звери, реками, кишащими рыбой.
Колесница Гелиоса уже опустилась к горизонту. Чёткая извилистая линия гор выделялась на розовеющем небе. Она запоминала лезвие ножа с выбоинами и зазубринами, какие Гераклион видел у скифов. Они бедны, эти варвары, хотя живут в богатейшей из стран. Они не умеют пользоваться её благами. Поэтому они недружелюбны к чужеземцам и завистливы к их добру. Они требуют у них дань. Но им мало дани. Они хотят превратить города эллинов в груды камней.
Гераклион вёл скифов узким проходом, образованным стенами усадеб. Сколько стоило труда собрать с участков эти камни, чтобы очистить место для виноградников и оливковых рощ! А потом надо было перекопать тяжёлую глину и подвести воду с гор. Неужели это бесплодный, сизифов труд? Или, может быть, надо жить беззаботно, как скифы, остающиеся на одном месте, пока хватает травы для стад?
Вот уже рядом стены, грозные и молчаливые. Гераклион знал каждую их выемку, каждую неровность. Вот на этой плите высечена «альфа» – знак каменотёса, жившего двести лет назад. С неё, с этой «альфы», и начался Херсонес, город Гераклиона. Здесь прошло его детство. Здесь он принял присягу. Её слова, высеченные на белом мраморе, лежавшем в центре города, казалось, ничем не отличались от тысячи других слов. Но теперь, когда Гераклион побывал в стане варваров, когда он столкнулся лицом к лицу с чуждой жизнью, слова «отечество» и «демократия» становились бесконечно дорогими. Не было в мире ничего дороже их.
Гераклиона подобрали на рассвете у городской стены. Ко рву тянулся кровавый след. Когда в спину эфеба[28]28
Эфéб – юноша, достигший совершеннолетия, обучавшийся военному делу и посещавший школу философов и учителей ораторского искусства.
[Закрыть] вонзилась остроконечная скифская стрела, он ещё нашёл в себя силы, чтобы добраться до стены. Казалось, он хотел умереть, прикоснувшись к ней, как к святыне.
Двое эфебов бережно подняли тело, положили его на щит и понесли через главные ворота мимо казармы, восходящего ступенями театра, монетного двора к агоре,[29]29
Агорá – рыночная площадь и место народных собраний в греческих городах.
[Закрыть] где находился сверкающий белизною камень присяги. Эфебы опустили щит. Лицо Гераклиона ещё хранило следы той решимости, которую ему дала Дева.
Всего лишь семь дней назад Гераклион стоял у этого камня. И в торжественной тишине звучал его голос: «Клянусь Зевсом, Землёй, Солнцем, Девой, богами и богиням олимпийскими и героями, владеющими городом и землёй, укреплениями херсонеситов, что я буду единомыслен о спасении и свободе города…»[30]30
Это подлинные слова присяги, начертанной на мраморном столбе в начале III в. до н. э.
[Закрыть] А теперь он лежал у камня, безмолвный и неподвижный. Его окружала толпа, в скорбном молчании над ним склонилась мать. Агасикл, краеноречивейший из смертных, с возвышения для ораторов говорил о его жизни и о его подвиге:
– Посмотрите на плиты, из которых сложены стены нашего города. Они вырублены из гор Таврики,[31]31
Тáврика – древнее название Крыма.
[Закрыть] а не привезены из-за моря, откуда прибыли наши предки. Двести лет эти стены охраняют нашу демократию и наш образ жизни. И мы, живущие за этими стенами, по праву называем Херсонес своей родиной. Наша жизнь и наша смерть принадлежат ей, трижды любимой. Гераклион, сын Аполлодора, предпочёл умереть, но не принести несчастье своему городу. Он завёл врагов в ловушку, и они погибли все до одного. Совет решил почтить юношу, отличившегося доблестью, и приказал захоронить его у стены, на том месте, где он пал. Пусть искуснейший из живописцев изобразит на погребальной плите Гераклиона таким, каким мы его помним.
Гул одобрения прокатился по агоре. Шум голосов сливался с рокотом волн. Море в то утро было особенно бурным. Словно и оно не могло успокоиться после тревожной ночи.
Ошибка Сократа
– Хайре!
Сократ – это был он – не поднял головы. Делая пальцами какие-то странные движения, словно щупая невидимую материю, философ бормотал:
– Нет, я этого себе не прощу, не прощу…
– О чём ты? – спросил человек, приветствовавший Сократа. Это был школьный учитель Клеарх, сосед Сократа.
Сократ обернулся. Глаза у него голубовато-серые, как у младенца. И вообще что-то детское чувствовалось во всём его облике, несмотря на морщины, глубоко избороздившие шишковатый лоб.
– Что же ты молчишь?
– А что мне оказать? Наша армия разбита в Сицилии. Тысячи воинов взяты в плен и брошены в Сиракузские меноломни. А скольким вóроны выклевали глаза! Я этого себе не прощу.
– Не простишь? Но при чём тут ты? Вот если бы ты был стратегом, как Алкивиад или Никий…
– Нет, я не стратег, – оказал Сократ. – В Сицилию меня не послали. Но я был в лесу.
– В каком лесу?
– В дубовой роще под Кифероном, сразу за Фрией.[32]32
Местность в окрестностях Афин.
[Закрыть] Там это началось.
– При чём тут лес и Киферон? Ведь несчастье произошло в Сицилии.
– В Сицилии, – согласился Сократ. – Но ведь яблоня не сразу приносит плоды. И горный ручеёк долго петляет меж скал, пока не превратится в бурный поток. И обман подобен снежной лавине, сметающей всё живое. Он начинается с малого.
– Это мудрые слова. Но всё же я не понимаю, к чему ты клонишь.
– Каждый сам себе судья, – сказал Сократ, – но чтобы суд над самим собой был справедлив, нужны свидетели. Они, как бронзовое зеркало, позволяют посмотреть на себя со стороны.
– Хорошо, Сократ, я буду бронзовым зеркалом, если конечно, твой рассказ не слишком долог. Давай пройдёмся. Под платанами, сторожащими дорогу, больше тени.
– В тот год ещё жил Перикл, и дом его был открыт для меня в любое время дня и ночи. Даже моя жена Ксантиппа не очень ворчала, если я возвращался к утру, еле волоча ноги. Ей льстило, что сам Перикл считает меня другом и возлежит рядом со мною за пиршественным столом. В доме Перикла я и встретил юношу Алкивиада. На правах опекуна Перикл принимал в нём большое участие. Помню, как сейчас, Алкивиад стоит у стола и просит Перикла, чтобы тот отпустил его на охоту. Перикл и слышать не хочет. Юнец упрашивает, умоляет, настаивает. Дурной у меня характер. Заслышу спор – словно кто-то тянет меня за язык. Я вмешался и произнёс речь в защиту охоты как школы мужества. И Перикл уступил. Он был великолепным оратором и ценил красноречие других. Мне же пришлось сопровождать охотников. Я и сам понимал, как опасна охота на вепря. Она оказалась опаснее, чем я думал. Алкивиаду тогда было четырнадцать. И красив он был как Аполлон. И конь, несущий его, был непохож ни на одного из коней под охотниками – белый как молоко и лишь на лбу чёрное пятно. Золотая уздечка в руках у всадника казалась брызгами солнца, стёр раздувал шафранно-красную накидку, покрывавшую плечи Алкивиада. Не скрою, я любовался своим учеником, как совершеннейшим творением природы. Боги дали ему красоту, которой я лишён.
– Лучше бы они наградили его твоим умом! – перебил Сократа Клеарх.
– Ночь мы провели во Фрие, а наутро поскакали к дубняку. Охотничьей снастью навьючили мулов. За нами псари вели свору. Тут были и узкомордые псы с длинной рыжей шерстью – локридской породы, и толстолапые лаконские волкодавы. Отрывистый лай будоражил кровь. Свора почуяла зверя и подняла его. Мы спешились и залегли. Рядом со мною был Алкивиад, а в трех шагах – ловчий, раб Перикла, скиф или фракиец, настоящий великан.
– Скифы хорошие охотники. Никто лучше них не стреляет из лука.
– Конечно, охота не занятие для мудреца, – продолжал Сократ. – Человек велик разумом. Но не следует осуждать тех, кто посвящает досуг охоте. Охота приносит смертным немало радости и воспитывает воинов. Недаром её освятили сами боги. Обо всём этом я думал, ожидая зверя. Он появился внезапно. Огромный, как чудовище, посланное Артемидою на калидонские поля. Маленькие глазки налились кровью. Чёрная щетина на загорбке вздыбилась. Я успел крикнуть своему питомцу: «Прячься за дерево!» И в это время выскочил раб. Дротик как молния сверкнул в его руке. И тотча же грудь зверя окрасилась кровью, хлынувшей из раны. Вепрь остановился, затряс мордой, словно пытаясь выдернуть дротик, и рухнул к ногам раба.
И тут к ловчему кинулся Алкивиад. Он ударил его ногой так, что великан едва устоял. Раб недоумевал, что вызвало ярость юноши. А Алкивиад тыкал ему кулаком в лицо, брызжа слюной, выкрикивал ругательства. «Прочь отсюда, двуногая тварь! – кричал он. – Если кто-нибудь тебя увидит, если кто-нибудь узнает, что это сделал ты, я вытяну из тебя все жилы, я исполосую тебя плетью. Ты будешь завидовать черепахе, что у неё на спине панцирь». Когда Алкивиад волновался, он картавил ещё больше, чем обычно. Мне всегда нравилась его привычка картавить. Казалось, она придавала его речи благородство и грацию. Но эта грубая брань хлестала по лицу меня самого.
Раб бежал, утирая кровь, а Алкивиад положил ногу на зверя и застыл в гордой позе. Он был похож на прекрасную Аталанту, юную охотницу, ранившую калидонского вепря.
Всё это произошло на моих глазах. Смысл поступка Алкивиада стал мне ясен сразу. Мальчик мечтал об охотничье славе. Конечно, нехорошо присваивать чужие заслуги. Но эллины с древних пор пользуются трудом рабов. И есть ли разница в том, что один использует силу раба, другой – ум, а третий – ловкость? Ведь врач, имеющий раба-помощника, не делится с ним гонораром, хотя часто именно помощнику он бывает обязан своим успехом. И никто не прославляет гребцов и матросов, искусству и труду которых обязан спасением корабль. Все возвеличивают кормчего. Пока я размышлял и взвешивал всё случившееся, появились охотники. Они окружили Алкивиада и его добычу. Представь себе удивление и восторг, приправленные завистью. Не многим приходилось даже видеть такого зверя, а тут юнец пригвоздил его к земле с одного удара. Алкивиад был невообразимо горд. Правда, он избегал смотреть в мою сторону. Лишь на мгновение я уловил в его взгляде мольбу. От меня зависело, будет ли он посрамлён или возвышен.
Мы вернулись в Афины. Вепрь долго служил предметом восхищения всех, кто его видел в доме Перикла, а затем в храме Артемиды, куда «победитель» отдал свою добычу. Я не рассказал о происшедшем даже Периклу. Если я смолчал в лесу, то почему я должен распространяться в Афинах? Так я тогда думал. Но теперь знаю, что ошибался. Зло надо истреблять, пока оно не пустило корни.
Вскоре я смог в этом убедиться. Возомнивший себя первым охотником, Алкивиад пожелал быть первым атлетом.
Однажды во время борьбы он прокусил руку своему противнику в тот момент, когда должен был признать своё поражение. Противник был настолько удивлён, что ослабил хватку и крикнул: «Эй, Алкивиад, ты кусаешься как хорёк». И ты думаешь, ему стало стыдно? Он нашёл в себе наглость ответить: «Я кусаюсь как лев».
А про собаку я не стану и говорить.
– Про какую собаку?
– Как? Ты об этом не знаешь? У Алкивиада была собака. Умница. Он часто гулял с ней по городу. Многие останавливались и показывали на неё пальцами. «Смотри, какая большая собака» или «Видишь, какой у неё пышный хвост!» – говорили прохожие. Алкивиаду это нравилось. Прошло несколько месяцев, и афиняне уже привыкли видеть на улицах Алкивиада с собакой и никто на них не обращал внимания. Тогда Алкивиад отрубил собаке хвост!
– Какой негодяй! Изуродовал животное!
– Да, это было так! И снова прохожие шептались, показывая пальцами на собаку. Может быть, они осуждали юнца, но Алкивиада не пугало осуждение. Лишь бы чем-то выделиться. Я решил серьёзно поговорить с Периклом, рассказать ему о своей ошибке и её последствиях. Но Перикл заболел и умер. А Алкивиад уже нашёл для себя новое поприще и новых друзей. Молодёжь не чаяла в нём души. Он заразил её честолюбивыми планами завоеваний на западе. На агоре и улицах можно было видеть кучки людей. Сидя на корточках, они рисовали на песке очертания берегов Сицилии, Италии и Карфагена. Имя Алкивиада произносилось с восхищением и надеждой. Только он может вывести государство из тупика. Победа на западе покончит и со Спартой.
Это был план, построенный на песке. Но флот уже стоял в гавани Пирея, и ветер безумия раздувал его паруса. А в ночь перед отплытием кто-то сломал носы гермам. Сотни лет стояли эти статуи на перекрёстках, и их никто не трогал. А тут такое кощунство! Его приписали Алкивиаду. Очень уж похоже было на его проделки. Нет, я не думаю, чтобы это сделал он. Но молва подобна лернейской гидре, у неё много голов и зловонных ртов. Их не устрашишь раскалённым железом.
Называли и моё имя, будто я обучил его неверию в богов. Я не стал, оправдываться. Да, я был виноват, хотя и не в том, в чём меня обвиняли. А события следовали с головокружительной быстротой. Алкивиад только высадился с армией в Сицилии, как ему был послан вызов на суд. Он, как ты знаешь, сбежал и скрылся в Спарте. Нет, это не доказательство его виновности. Просто Алкивиад не привык быть обвиняемым. Но хуже всего, что он дал спартанцам совет, как воевать против Афин. Это он погубил нашу армию. А всё началось с малого.
– Да, ты виноват, – молвил человек, глядя Сократу прямо в глаза. – Тебе надо было явиться на суд.
– О каком суде ты говоришь? Философ сам себе судья. Разве ты в этом не убедился?
– Но Алкивиад тоже считает себя философом. Не так ли?
Сократ почесал затылок.
– Считает! – сказал он.
– Значит, и он подсуден лишь собственному суду.
Сократ молчал.
– В этом твоя ошибка. Тебе кажется, что народ должен идти за философом, а не философ за народом. Так считают и твои ученики. Но кто может ручаться, что они не исказят твои мысли? Ты никогда не задумывался над тем, почему твой питомец бежал в Спарту? Не потому ли, что там больше, чем всюду, ценят грубую силу? У спартанцев нет Сократа.
– Пусть его не будет и в Афинах! – сказал Сократ после долгого раздумья.[33]33
В 399 г. до н. э. Сократ был обвинён в пагубном влиянии на афинскую молодёжь и приговорён судом к смерти.
[Закрыть]
Нельзя было понять, шутит он или говорит всерьёз.
Вергилий
Человек в грубом плаще шёл обочиною дороги. Как и все другие дороги, в конце концов она должна привести в Рим. Но Рим открывает свои ворота не каждому. Многие умерли, не увидев столицы мира.
«Рим! Рим!» – Публий повторял это короткое рокочущее слово каждый раз на новый лад: то с надеждой, то с отчаянием, то со злобой и презрением.
Из Рима пришёл приказ отнять у Публия его надел: Октавиану понадобилось вознаградить своих воинов.
Что они знают о земле, эти римляне? Растирали ли они комки между ладонями? Шли по пашне за плугом? Обливали её потом? Лежали под тенью разбитого молнией дуба? Пасли коз в орешнике?
Для них, проводящих дни и ночи в кутежах и попойках, земля не имеет ни цвета, ни запаха. Они не чувствуют её души.
И вот от них, этих римлян, зависит судьба земледельца. Они могут вернуть Публию землю, если захотят.
Но как найти путь к их сердцу? Красноречием? Публий не красноречив. Он не сумел окончить школы риторов. Связями? У Публия нет знатных родичей и покровителей. Стихами? Поймут ли римляне бесхитростные сельские напевы?
Публий уже отослал свиток со стихами Меценату. Как он к ним отнесётся? Может быть, он примет Публия в белоколонном атрии. Лицо его осветится улыбкой.
«Я прочёл твои стихи, – скажет Меценат. – Ты римский Гомер. Нет, не римский, а тирренский. Твоя родина – Мантуя. Моя – Клузий.[34]34
Покровитель искусства и поэтов Цúльний Меценáт был царского рода. Его предки царствовали в этрусском городе Клузий. Вергúлий родился в 70 г. до н. э. в основанном этрусками северо-италийском городе Мантуе.
[Закрыть] Мои предки были лукумонами,[35]35
Лукумóн (от этрусского слова лаукме) – царь.
[Закрыть] твои сановниками. Ты ведь недаром Марон,[36]36
Марóн – этрусское слово, обозначающее высшее должностное лицо в городе. Полное имя великого римского поэта Вергилия – Публий Вергилий Марон.
[Закрыть] мой Публий».
А может быть, Меценат не захочет принять беглеца и изгнанника. Октавиан отнял у Публия землю, а Меценат – друг Октавиана. Предки Октавиана не были тирренами. Да и мало ли в Риме своих поэтов?
Публий сошёл с дороги и опустился на полусгнивший пень. Справа и слева были остроконечные курганы, опоясанные у основания лентой из каменных плит. Курганы напоминали сосцы раскинувшегося на спине гигантского зверя. Это могилы тирренов, такие же, как в окрестностях Мантуи. Тиррены… Правда ли, что они прибыли морем, спасаясь от голода? Кажется, страх перед голодной смертью остался у них в крови. Недаром на стенах древних гробниц тиррены изображены за пиршественным столом, рабы носят им яства. На крюках висят туши быков.
Или, может быть, рассказ Геродота о голоде нельзя понимать буквально? Тиррены просто ненасытны в стремлении к власти и к знаниям. Когда-то это был великий народ, стремившийся всё понять. Тиррены разделили небесный свод на участки и выделили из хаоса звёздного мира очертания зверей и птиц. Они пытались прочитать волю богов в блеске пронизывающих тучи молний, в раскатах грома, в гуле содрогающейся земли. Они научились строить дома из камня и покрывать голые стены яркими красками. Искусство подобно солнцу взошло над этой варварской страной. Вместе с удовлетворением желаний, вместе с богатством пришла сытость. Тогда и появились эти саркофаги с удивительными изображениями, гробницы со статуями жирных, довольных всем и безразличных ко всему покойников.
Но что это? Косые вечерние лучи? Или паутина, сплетённая из тонких нитей? Струны давно ушедшего мира! Публий случайно прикоснулся к ним, и они заговорили голосами предков, лепестками цветов, струями потока. Это чудо. Его называют вдохновением. Публий перешагнул невидимую грань, за которой начинается несбыточное. Теперь он может стать и деревом, и цветком, спуститься в подземное царство и подняться на колеснице Гелиоса к звёздам. Он может повести рассказ от лица любого героя.
«Я выберу Энея, – думал поэт. – Эней был скитальцем и изгнанником. Царица Карфагена Дидона полюбила его за страдания или, может быть, за вдохновенный рассказ о них. Как у меня Мантую, у Энея отняли Трою. Человек не властен над прошлым. Будущее Энея – Рим. Если б Эней остался с Дидоной, на римском форуме до сих пор паслись бы овцы. По склонам Палатина вместо мраморных дворцов лепились бы камышовые хижины. И не было бы вражды с пунийцами.[37]37
Римляне называли пунийцами карфагенян.
[Закрыть] Ганнибал не вёл бы через Альпы слонов. Римские легионы не стояли бы на Рейне и Дунае. Безбожные воины не выгоняли бы граждан с их участков. Всё, всё было бы по-другому. Да, человек не властен над прошлым. Он ничего не может в нём изменить. Но будущее! Каждый шаг может для него что-нибудь значить».
Публий шёл дорогой, ведущей в Рим. У него было лицо с тяжёлым подбородком, с деревенским румянцем на щеках. Со стороны его можно было принять за простого пастуха. Но тот, кто взглянул бы в его глаза, остановился бы ослеплённый их блеском. Он бы увидел в нём потомка тирренов, унаследовавшего всю их мудрость и всю страсть. Он бы понял: для этого человека нет невозможного. Меценат откроет ему двери своего дома. Октавиан будет гордиться дружбой с этим нищим мантуанцем. Римляне будут ходить за ним толпами и рассказывать: «Я видел самого Публия Вергилия». А он, Публий, будет бежать от людей. Он останется недоволен собой и прикажет сжечь «Энеиду» – величайшую поэму своего времени. Она уцелеет и доставит ему бессмертие, вечную славу. Ему будет чужда сытость. До последнего дыхания Вергилий будет верить, что ещё ничего не сделал, ничего не достиг, что лучшие строки ещё не написаны.
