Текст книги "Великий государь"

Автор книги: Александр Антонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Глава одиннадцатая
Катерина

В ночь накануне Пасхи Катерина не смежила глаз. И всегда так бывало в прежние годы. Да в полночь ровно, как дню Христова Воскресения народиться, пришло к Катерине видение наяву. Она ещё служила у патриарха Гермогена домоправительницей, но ведала, что скоро этому служению придёт конец. Потому как поляки, вновь заполонившие Кремль, как было пять лет назад, искали повод, дабы расправиться с Гермогеном. А князь Михаил Салтыков и дьяк Федька Андронов давно уже притесняли святейшего. Он терял свою власть, потому как кремлёвский клир священнослужителей поляки разогнали, Патриарший приказ – тоже, в здании устроили казарму, и всему православию в Кремле близился конец.

И вот в полночь вошла Катерина в трапезную, дабы зажечь свечи перед киотом, и увидела, что из-за киота рука к ней протягивается с горящей свечой. Знакомая до боли левая рука Сильвестра без мизинца. И голос его возник: «Не пугайся, Катенька, это я, Сильвестр. Токмо ты прости, что не показываюсь. Ноне я ушёл от тебя».

– Господи, как же ты ушёл, Сильвеструшка, коль здрав, – воскликнула Катерина и за руку взяла его. Да с рукой-то из-за киота только два оранжевых крыла показались. Катерина так и обомлела, руку выпустила, а крылья взмахнули и полетели, унося руку. Ан вот уже и не рука это, а лик Сильвестра.

«Прощай, Катенька! Сказал Всевышний, что мне возноситься пора!» – донеслось до Катерины, и лик Сильвестра скрылся за стенами трапезной. И трепетно забилась душа Катерины, и сердце сжалось болезненно. Опустилась она на табурет и заголосила по-бабьи, и слёзы обильно текли, падали на свечу, которую она взяла у Сильвестра. Воск стекал ей на руку, обжигал, но она не чувствовала боли. Наконец, не помня как, она встала, поставила свечу в подсвечник, снова опустилась на табурет, прислонилась к стене, и в тот же миг сознание покинуло её, она опустилась во мрак. Но недолго пребывала в нём. Лишь только упала с табурета, как сознание вернулось к ней. Она поднялась на ноги, подошла к киоту, опустилась на колени и принялась молиться. А за молитвой увидела то, что хотела видеть.

Пред её ясновидящим взором открылся полуразрушенный город, дым пожарищ застилал его улицы, дома. Шло сражение. Враги лезли на стены, ломились в ворота, грохотали взрывы, разрушая крепостные стены. Близ ворот она увидела Сильвестра. Лицо и грудь его были в крови, в руках он держал факел. Вот он вбежал в привратную башню, и через мгновение в небо взметнулось пламя, сторожевая башня вздыбилась и рухнула на ворота, накрыв каменными глыбами врагов. Там же, под грудами камня, остался и её Сильвестр.

Сколько времени Катерина стояла на коленях перед киотом, неведомо. Она молилась, и плакала, и снова молилась. Но вот за её спиной послышались шаги, стук посоха об пол, и видение города исчезло.

В трапезную вошёл Гермоген, спросил Катерину:

– Что случилось, дочь моя?

– Христос Воскресе, святейший, – тихо молвила Катерина, вставая.

– Воистину Воскресе, – ответил Гермоген. Он подошёл к Катерине и трижды поцеловал её. Она ответила ему тем же. – Ты плакала. Какое горе надвинулось?

– Святейший отец мой, вчера в Смоленске погиб Сильвестр. Токмо что явился ангел с его душой и улетел с нею в Царство Небесное. – И Катерина вновь заплакала.

Гермоген прижал её к себе, положил руку на голову, произнёс:

– Господи милостивы, упокой душу раба Твоего Сильвестра. А ты, дочь моя, попечалуйся. Я же помолюсь за вас.

– Святейший, но ты забыл, о чём я просила, – напомнила Катерина.

– Держу в памяти, славная.

– Уйдём же, отец мой! Есть ещё время. Я уведу тебя из Кремля. – Катерина взяла Гермогена за руку. – Уйдём! Не сироти россиян. Потому как ляхи тебя погубят.

– Я ещё поборюсь с ними здесь, на холме. А тебе уходить нужно сей же час. Помни о дочери, береги её. Ещё исполни мою просьбу: сходи в костромскую землю, предупреди Ксению Романову и князя Михаила, чтобы укрылись за стенами Ипатьевского монастыря. И сама приди с ними в монастырь, скажешь архимандриту Донату моим именем, дабы уберёг юного князя как зеницу ока от всех напастей. Донат крепкий стоятель за веру и помнит подвиг Троице-Сергиевой лавры. И коль сподобится, пусть тоже постоит за Русь. И сие скажешь моим именем. Иди, дочь моя, во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь. – И Гермоген осенил Катерину крестом.

Катерина не уходила, смотрела на патриарха глазами полными слёз.

– Отец, ежели останешься, я больше тебя не увижу.

– Сие и мне ведомо. Ты возьми мой капитал, он невелик, но поможет тебе. – И, поцеловав Катерину в лоб, он ушёл из трапезной.

Катерина ещё постояла немного и словно тень ушла на свою половину. Она нашла в себе силы собраться в путь. Как велел Гермоген, высыпала из ларца в холстинку золотые деньги, завернула узел в чистый сарафан, всё уложила в дорожную суму вместе с другой одеждой. Не забыла упрятать драгоценные украшения, оделась попроще и покинула патриаршие палаты, в которых провела без малого шесть лет Выйдя из палат через «чёрную» дверь, она вошла в придел Сенной церкви, а из неё по тайному ходу вышла в ров за Троицкой башней, пробралась вдоль кремлёвской стены до плавней через ров и скрылась на Пречистенке.

Она вернулась в свой дом в тот час, когда князь Михаил Салтыков, дьяк Федька Андронов, ещё дьяк Молчанов и дюжина польских солдат пришли к патриаршим палатам, взломали парадную дверь и по-разбойничьи ринулись искать патриарха. Уже находясь во дворе своего дома, Катерина вновь заплакала, теперь по Гермогену, потому как ведала о его жестокой участи.

Все прошедшие шесть лет, пока Катерина и Сильвестр не жили в своём доме, за ним присматривал безместный поп, потерявший и семью, и дом во время первого польского нашествия. Батюшка Иван был ещё крепок, но к службе уже остыл, к тому же, горюя об утраченном, заливал своё горе вином. За домом и лавкой батюшка Иван досматривал прилежно, ухаживал за садом, Катерина ему платила за это, и он не бедствовал, не голодал.

Ноне, в честь Воскресения Христова, батюшка Иван усердно помолился, истопил печь, сварил полбы, наварил репы, говядины истушил и теперь сидел за столом, вкушал яства и попивал бражку. Катерину он встретил ласково, говорил с распевом, окая по-ярославски. Щуплый, с козлиной бородкой, всегда услужливый, батюшка Иван не знал, куда посадить хозяюшку, суетился, ахал, охал. Да тут же улыбка его погасла и голос осёкся, как рассмотрел в свете свечи Катерину.

– Господи Боже, лицом-то ты вовсе потерялась, матушка. Аль беда какая прихлынула?

Катерина опустилась на скамью возле печи и тихо выдохнула:

– Прихлынула, батюшка Иван.

– Никак Сильвестра твоего захлестнула?

– Его, окаянная...

Батюшка Иван забормотал молитву об убиенном, истово перекрестился, налил в глиняную баклажку браги, вложил её в руку Катерины.

– Остудись, матушка, помогет. – Сам повернулся к образу Николая Чудотворца и стал снова молиться.

Наступило утро Светлого Христова Воскресения. Над Москвой с рассветом вознеслись колокольные звоны. Сколько радости, веселья, благодати приносили на Русь эти звоны в сей большой всенародный праздник. Ноне же колокола звонили то тускло, то взрывались набатом, то гудели плачевно, как по усопшим. И не было благовеста, не звонили колокола «во всея». И эти звоны раздирали души россиян на части, приневоленных допущением Семибоярщины вновь жить под пятою ненавистных ляхов.

Пасха в этот год выдалась ранняя. Мартовский день был холодный, ветреный. Над куполами церквей и соборов метались тучи чёрного воронья, его крики порою заглушали звон колоколов. Катерина никогда ещё не видывала такой мрачной Москвы. Временами Катерина срывалась с места, дабы сбегать в Кремль и узнать, что там с патриархом. Но она гасила это делание, зная, что палаты уже пусты или заняты поляками, что Гермоген уже упрятан в подвале Чудова или Кириллова монастыря. Так и было: правители России и польские захватчики приговорили его к заточению за отказ подписать грамоту-обращение к россиянам, дабы не замышляли всенародного восстания против ПОЛЯКОВ.

В полдень Катерина сходила на богослужение в церковь Покрова Богородицы. Вернувшись домой, поела по принуждению батюшки Ивана. И всё маялась и маялась душой, печалуясь за погибшего Сильвестра, за подвергнутого заточению Гермогена, за дочь Ксюшу, коя пребывала в руках чужих людей в селе Тайнинском. Сердце её разрывалось. Она готова была мчать в Смоленск, дабы предать земле прах Сильвестра, но понимала, что не найдёт этот прах под развалинами крепостной башни. Материнское сердце влекло её в Тайнинское, чтобы укрыть своим крылом дочь. И в то же время над всем довлел долг перед Гермогеном, который повелел ей уберечь от ворогов юного князя Михаила Романова. Но и туда, в костромскую землю, ей нелегко было двинуться, потому как не смела она посмотреть в глаза Ксении, супруги Фёдора Романова. Грешна была перед нею Катерина до малого мизинца на ноге. Но долг выполнить последнюю волю Гермогена оказался сильнее угрызений совести. И пасхальным вечером Воскресения Христова Катерина дала батюшке Ивану денег, чтобы купил коня и крытый возок. Да зная, что нелегко будет сделать такую покупку, велела ему выражать просьбу именем патриарха.

– Ему окажут милость, – провожая Ивана на поиски коня, напутствовала батюшку Ивана Катерина.

Уйдя сразу же в ночь, он вернулся лишь к вечеру другого дня. Аж в Кунцево удалось ему сделать торг, купить молодую и резвую кобылу и крытые сани.

Катерина к этому времени уже собралась в путь, стала прощаться с домохранителем. Деньги отсчитала по уговору. Он же деньги не принял и сказал:

– Ты, матушка Катерина, не обессудь, не могу я оставаться доле в твоей избе.

– Аль обидела чем? – удивилась Катерина.

– Иншая причина, матушка. Да ты поди ведаешь её. – Катерина пожала плечами. – Ведаешь, истинно, – упорствовал батюшка.

Ясновидица опустила вниз глаза, устыдившись того, что сразу не призналась. Видела она Москву в дыму и пламени. И многих уже предупреждала, чтобы уберегались от беды.

– Куда же ты пойдёшь, батюшка? – спросила Катерина.

– А с тобою, матушка, с тобою. Я те пригожусь. Да и конём в пути кому-то править нужно.

– Господи, а ты, батюшка, тоже не прост. Увидел, что теплится во мне желание взять тебя. Да подумала: стар для дороги.

– Э-э, матушка, да я по этим дорогам колёсиком катаюсь, колёсиком, – пропел батюшка Иван.

А как наступила ночь, Катерина и поп Иван тёмными улицами и переулками Земляного города покинули Москву и взяли путь на Кострому. Дорога – привычное дело для Катерины. Пол-России исколесила она в прежние-то годы. Да одно дело по мирной земле ехать и совсем другое – в лихолетье. Не всякий торговый человек отважится отправиться в путь в одиночку или вдвоём. Собирались обозами, стражей нанимали, двигались только днём, от селения к селению. Но Катерина осмеливалась странствовать даже одна, потому как знала свою силу. И передвигалась она по дорогам чаще всего по ночам. Знала она, что тати в лихолетье и сами-то не очень любят шастать ночью. У них и днём нет помех на глухих дорогах, и простору хватает... Ещё знала она, что в пути рядом с нею всегда есть Святые Духи. То Михаил-архангел, архистратиг и защитник христиан, сопровождал её, то Илья-пророк, покровитель простых людей, укрывал её своим могучим крылом. Да была в Катерине своя, особая сила, о которой сама она не ведала. Но та сила открывалась татям и они боялись её больше всего. Так было и на сей раз.

Село Мирославль, раскинувшееся по берегу реки Ухтомы, Катерина и батюшка Иван покинули в густых сумерках, рассчитывая к утру добраться до деревни Коблуково. А в том Мирославле, в избу, где остановились отдохнуть на день Катерина с Иваном, два раза в течение дня заходил молодой матёрый мужичище. Хозяйка назвала его Прохором, ещё лешием и татем, да всё шёпотом, озираясь на углы. И приглянулись Прохору дорожные сумы Катерины. Догадывался он, что в них есть чем поживиться.

И лишь только сани Катерины скрылись в вечерней дымке, заткнул Прохор топор за пояс под шубу, вышел на лесную тропу, коя шла в укорот дороги, и близко к полуночи встал на пути Катерины с топором в руке. Вывернув шубу наизнанку и закрыв лицо треухом (только лохматая борода торчала – и есть леший), топором заиграл, словно ложкой. Вот и лошадь, и сани ночных путников показались на лесном повороте. Прохор за кустом укрылся, зверем затаился, дабы прыгнуть в последний миг. Но когда до путников оставалось несколько сажен, будто струя лесного пожара обожгла Прохора, и он выронил из рук топор. Волосы под треухом у него зашевелились, душа леденеть стала. А путники уже рядом, вот и мимо проехали. Прохор же глаза треухом закрыл, в снег головой ткнулся, потому как обожгло его пламя-сияние, кое исходило от Катерины. И понял Прохор, что, будь он истинно лешием, не одолеть бы ему святой силы. Так он и просидел на корточках, пока конь и сани не скрылись за новым лесным поворотом.

Катерина раскрыла истинное нутро Прохора ещё в Мирославле, когда он во второй раз зашёл в избу. Загадала наказать его, как встретит его на большой дороге, а в пути забыла о нём. И быть бы ей под топором злодея, но небесные силы защитили её. Так и добрались Катерина и батюшка Иван без приключений до Костромы. Да как потом выяснилось, ко времени.

Той же дорогой, но сутками позже двигался в костромскую землю отряд поляков в тридцать сабель и несколько русских воинов, посланных с поляками князем Михаилом Салтыковым. Было им приказано гетманом Гонсевским разыскать в костромской земле княжича Михаила Романова и его мать инокиню Марфу и похитить их или предать смерти.

Гетману Гонсевскому было хорошо известно, что на пути к российскому престолу королевича Владислава есть лишь одна преграда – племянник царя Фёдора, и в силу обстоятельств, наследник престола. И чтобы заслужить милость короля Сигизмунда и королевича Владислава, Гонсевский решился ещё на одно злодеяние.

На костромской земле сходились две силы.

В Костроме Катерина первым делом наведалась к воеводе боярину Михаилу Бутурлину. Сказала ему:

– Батюшка воевода Михаил, я принесла слово патриарха Гермогена князю Михаилу Романову. Открой его место мне.

Дворянское гнездо Шестовых было известно многим костромичам. И воевода таки подумал, почему эта посланница Гермогена не спросила у кого-либо из горожан, а явилась к нему. И понял он, что тут кроется не просто интерес, а государственное дело. И спросил боярин Михаил Катерину:

– Есть ли нужда у тебя скрывать причину поиска вотчины Шестовых?

– Не выпытывай, батюшка воевода. Велено мне сохранить слово патриаршее в тайне, – открылась Катерина.

Бутурлин чтил и высоко ценил Гермогена. И не впал в амбицию. Хотя и почувствовал ущемление воеводской чести: не захотел патриарх доверить ему тайну. Однако задумался, пытаясь разгадать причину интереса к княжичу Михаилу Романову.

Катерина по-своему поняла состояние воеводы.

– Прогони сомнения, батюшка. Движение патриарха во благо России. Да помни: близок час, когда тайное станет явным.

Вязаный полушалок скрывал лицо Катерины. Да и сумеречный мартовский день мало освещал палаты воеводы. И Бутурлин никак не мог рассмотреть лицо стоящей перед ним женщины. Спросил:

– Как тебя звать, гостья?

– Катерина. Я домоправительница патриарха.

Бутурлин подошёл к ней поближе, присмотрелся, головой покачал.

– Не узнаю. Ты бы показалась, платок скинула, – попросил воевода.

– Отчего же не открыться, – согласилась Катерина и скинула с головы полушалок, огненно-рыжую косу на грудь переложила, зелёными глазами блеснула.

– Вот и узнал тебя. Довелось мне зреть твой лик во время венчания царя Василия. Тогда ты обожгла меня своими глазами.

– Да и как не ожечь, батюшка воевода, коль греховные мысли тебя одолевали, – улыбнулась Катерина.

– Каюсь, думал тогда, какая ты есть в чистоте телесной. Теперь вот по-иному смотрю – старею, матушка ясновидица.

– Оно так. Время нам не подвластно.

Воевода позвал дворецкого. Вошёл пожилой худощавый человек в синем кафтане. Михаил велел ему накрыть стол, а как ушёл, попросил:

– Расскажи, любезная, как там в Москве. Когда же пищи вкусим да человека твоего накормим, да конь отдохнёт, так и отправлю в путь.

За трапезой Катерина многое поведала о событиях в Москве, рассказала о порядках, заведённых ляхами, о том, что поляки готовятся к встрече короля Сигизмунда.

– Сам он уже нарёк себя царём всея Руси.

– Ан россиян-то не спросил. Да мы ему скажем русское слово, – усмехнулся воевода.

Поведала Катерина и о том, что Москва голодает, что на патриарха, стоятеля за православную веру, гонения идут.

– Князь Михаил Салтыков, извратник и предатель, а ещё дьяк Федька Андронов издеваются над ним, как хотят, и с ножом уже подступали к святейшему. Требуют, чтобы Владислава звал без крещения.

Об одном умолчала Катерина, о том, что Гермоген уже заточен в Чудов монастырь. Потому как в сие время воеводе не нужно было знать того. Да и сама она пыталась убедить себя в том, что патриарх вольно пребывает в палатах. Но себя ей не удавалось обмануть.

Как трапеза подошла к концу, Михаил открыл место пребывания князя Михаила Романова:

– Поезжай в село Домнино, что в семи верстах за селом Рябинино. Там, в родовом именье Шестовых, и найдёшь княжича. И провожатых тебе дам, стрельцов.

– Спасибо, батюшка воевода, не откажусь от военных людей, потому как ведаю, что по дорогам шастают тати-разбойники. – А согласилась на провожатых потому, что не хотела обидеть воеводу.

Он же попросил Катерину остаться в его палатах на ночь и отдохнуть. Но знала, что ей надо спешить, и отказалась.

– Ты, батюшка воевода, не печалься, мы ещё свидимся.

Кострому Катерина покинула в сумерках. Её возок сопровождали десять стрельцов. И Катерина расслабилась, укрылась меховым пологом и уснула. В Домнино она приехала в полночь. Село встретило её тишиной. Но потом появились собаки и с лаем провожали конников до барской усадьбы.

Палаты дворян Шестовых – большой деревянный дом с мезонином – стояли в старом парке в стороне от села. Усадьба охранялась сторожем с собакой. Большая лохматая овчарка бросалась чуть ли не на шеи коней стрельцов. Сторож подошёл к саням, нацелил на попа Ивана бердыш.

– Кто такие, что нужно? – спросил он.

Катерина выбралась из саней, сказала сторожу:

– Иди передай барыне, что приехали из Москвы от патриарха.

В это время в окнах дома затеплился свет, и вскоре двери открылись и на крыльце появился дворовый человек с фонарём и инокиня Марфа. Чутко спала старица, потому как жила в предчувствии беды.

В прежние годы Катерина никогда не встречалась с женой Фёдора Романова Ксенией. Теперь сходились, и у Катерины на душе скребли кошки, стыд мутил душу.

– С чем приехали, кто такие? – спросила Марфа.

– С миром, матушка, с миром. Да в дом пусти, там и поговорим, – ответила Катерина.

Видя поодаль стрельцов и рядом – женщину, Марфа сказала:

– Входи, коль с миром.

Катерина вошла в освещённую свечами прихожую и остановилась у по рога, испытывая неловкость. Марфа взяла у дворового фонарь, осветила им лицо Катерины. Рассматривала её пристально. И Катерина присмотрелась к ней, увидела и то, что было снаружи, и что внутри. Стояла перед нею женщина в годах, с поблекшим лицом, много выстрадавшая. Ведунья затруднялась сказать, почему красавец-князь, умный и образованный, женился на этой дворяночке. Но чуть позже Катерина поняла, что в молодости Ксения была как привлекательна, да прежде всего душевной красотой. Да и с лица, когда ведунья смыла с него морщины, разгладила кожу, оживила большие карие глаза, с волос паутину седины сняла, стан обкатала до девического, то увидела другую Ксению, милую, сердечную, да не каждому доступную. Однако Катерина прервала своё занятие, потому как инокиня догадалась, почему гостья рассматривала её так пристально.

– Матушка Марфа, – сказала ведунья смущённо, – я с посланием от патриарха Гермогена. Прими меня и выслушай.

Марфа провела Катерину в горницу, усадила возле тёплой печи, сама вышла, распорядилась разместить и накормить стрельцов и попа Ивана, после пришла, села рядом и спросила:

– Зачем тебя прислал святейший?

– О твоём сыне печётся первосвятитель.

– Он и раньше не оставлял нас своими заботами, и здесь мы по его воле.

– Верно. Да нынче и тут отроку грозит лихо.

– Куда же нам? Может, в скит какой, за Волгу?

– Просит вас патриарх укрыться за монастырскими стенами в Ипатьевской обители. И слово его я несу архимандриту Донату. Там будет надёжно. И город поляки не враз одолеют, и в стены монастырские лбы разобьют.

– Оно бы и хорошо под защитой Всевышнего и под недреманным оком воеводы, – согласилась Ксения, – токмо из-за нас иные пострадают.

– Ноне пол-России страдает. А нам мешкать не следует Вот разве княжича не спросили...

– Тут место моей воле, – твёрдо ответила Марфа. – Как повелю, так и будет – Она сидела, низко опустив голову, глаза были почти закрыты тёмным кашемировым платком, смотрела на Катерину лишь изредка, бросая острые взгляды. И Катерина поняла их смысл. Захолодела у неё душа, стыд ожёг лицо, за то, что она, полюбовная девка, отважилась явиться пред ликом Богом данной Фёдору супруги. Но, оставаясь отчаянной и дерзкой, Катерина побудила сказать то, о чём не каждая на её месте отважилась бы выслушать.

– Ты, матушка княгиня, держишь слово, да опасаешься выпустить его. Грешна я пред тобой многажды. Потому говорю: ударь меня, а я стерплю.

Ксения руки на коленях сцепила, словно удерживая их от вольности. Но расцепила-таки и медленно подняла правую руку, да сбросила с головы тёмный платок, лицо подняла, тихо сказала:

– Чего уж там. – Лицо её было мягкое, всепрощающее. – Как бы не схима, может, и попрекнула бы. Теперь же я Христова невеста. И нет у меня обиды на тебя. Да и стоишь ты того, чтобы Фёдор тебя любил. Когда он приходил от тебя, то и со мною был ласков. Мы оба будто возвращались в молодость. Знаю почему: твоя сила возвращала нас к весне. А однажды, как под опалу нам попасть, я попросила Федю открыть тебя, какая ты есть... Откровенен он был во всём. И я простила ему вольности. Что уж там, по первости плакала в подушку. А он журил меня: полно, матушка Ксюша, меня на дюжину хватит, а ты жалкуешь. Я ему про Бога и грех, он же мне своё: дескать, ты тоже от Бога...

К горлу Катерины подступил острый комок, и она не справилась с ним, заплакала, оттого что увидела в глазах Ксении что-то материнское. И не было у неё на языке бранного слова мужу-гулёне. Слёзы текли вольно, очищающе.

– Ну полно, полно, – тихо уговаривала Ксения Катерину. – Нет на тебе греха предо мной. Знаю, не только усладу давала Фёдору, но и спасала его не раз.

– Господи! Услышь меня, грешную, прошу Тебя, милосердного, послать матушке Ксении благости на все долгие дни жизни! – воскликнула Катерина и уткнулась инокине в плечо.

Она же гладила её по спине и тихо шептала:

– И тебе пусть Господь пошлёт все блага бытия.

А на лестнице, ведущей в мезонин, уже давно стоял юный князь Михаил. Он долго слушал женщин не шелохнувшись. Лицо, обрамленное мягкими, слегка вьющимися русыми волосами, было по-детски милое и сонное. И сам он, весь тонкий, стройный, был похож на юную девушку.

Ему-то довелось видеть Катерину и он знал, кто она, кем приходилась его отцу. Знал и не осуждал. Всё это походило на чудо. А чуда не было. Из глубины веков пробивалось в россиянах языческое начало, когда мужчине-воину было дано жить не с одной женой, но со многими, примером тому был великий князь святой Владимир. Постояв так, не шелохнувшись, юный князь поднялся вверх и скрылся в мезонине.

Всё выведав у Катерины и посетовав на то, что святейший Гермоген прочит её сына в цари, Марфа-инокиня распорядилась, чтобы дворовые люди не мешкая собирались в путь. Всё в доме Шестовых закружилось, засуетилось. И спустя два часа после полуночи небольшой обоз покинул село Домнино, взял путь на Кострому. Несколько стрельцов дозором мчали впереди обоза.

Сутки спустя, также ночной порой, в Домнино въехал отряд поляков и русских, преданных им. Отряд окружил дом Шестовых, и воины ворвались в него. Дом был пуст Пошастав по покоям, распахнув все каморы, кладовые, подполья, амбары, враги никого не нашли, но догадались, что усадьба покинута недавно. Кто-то из шустрых россиян заглянул в русскую печь и нашёл в ней тёплые горшки.

– Не ушли они далеко, айда шукать! – воскликнул шустрый.

Хорунжий, что привёл отряд, созвал своих воинов и велел им искать след. Но когда враги вышли на двор, то поняли, что никаких следов не найдут: шёл густой, последний мартовский снег. Бросив грязное слово, хорунжий приказал воинам поднять всю деревню и заставить крестьян показать путь, каким ушли обитатели усадьбы. Через несколько минут деревня огласилась криками ругани, боли, отчаяния. На улице появились крестьяне, которых выгнали из изб и погнали к барскому дому. Когда всех согнали, хорунжий подтолкнул шустрого.

– Скажи им, чтобы показали путь беглецов. Не покажут – деревню сожгём!

Шустрый был скор в исполнении польской воли, крикнул крестьянам:

– Вот я и говорю: будете молчать и не укажете, куда ваши баре скрылись, красный петух пойдёт гулять по вашим избам!

На площади в ответ – ни звука. Лишь у кого-то на руках заплакал ребёнок. Шустрый закричал:

– Эй, донцы, идите палить избы. Что там воду толочь в ступе!

Казаки засуетились: кто-то побежал в конюшню за соломой, кто-то добывал огонь. И быть бы Домнину сожжённым, да вышел из толпы крестьян старый человеке белой окладистой бородой.

– Нездешний я, из соседней деревни, вчера к свату пришёл. А как из своей избы выходил, то видел Марфу-инокиню с дворней, как они через нашу деревню проезжали.

– Куда путь из твоей деревни, на Кострому? – спросил шустрый.

– Ан нет, в скиты, в лесную глухомань, – ответил старик.

Шустрый передал весь разговор хорунжему и спросил его:

– Какая твоя воля, Панове?

– Посади его на коня, и пусть ведёт нас, – распорядился хорунжий. Шустрый велел найти коня, сам подошёл к старику, присмотрелся. Он был ещё крепок, смотрел на шустрого без страха, с вызовом.

– Смирись, – сказал ему резко шустрый, – да скажи, как звать!

– Скажу, а ты запомни: я есть Иван Сусанин.

Вскоре отряд покинул Домнино, взял путь на деревню Колобово. Миновав её, отряд скрылся в лесной чаще по дороге, которую проторили лесорубы, вывозя зимой лес на постройки. Колобовские мужики видели, как отряд во главе с Иваном Сусаниным пропал в лесной глухомани. Мужики удивлялись, куда мог повести Сусанин поляков и казаков, но ответа на свой вопрос не получили, не от кого было, потому как и враги, и Иван Сусанин будто в воду канули.

Той порой инокиня Марфа, её сын и вся дворовая челядь были в это время уже в Ипатьевском монастыре, под защитой мощных крепостных стен и двух сотен монахов, умеющих держать оружие.

А Катерина, выполнив волю патриарха, вдруг почувствовала такую усталость, какой отродясь не испытывала. Она попросила батюшку Ивана найти ей пристанище. И когда расторопный поп снял ей в городе светёлку, Катерина еле добралась до неё и, не раздеваясь, упала на ложе и проспала почти сутки. Проснувшись, она долго лежала в раздумье и надумала остаться в Костроме, потому как нигде и никто не ждал её, кроме доченьки. Да и к ней Катерина пока не могла поехать. А потому она решила купить в Костроме дом и послать батюшку Ивана за Ксюшей, надеялась пережить в городе смутное время.

Батюшка Иван обрадовался решению Катерины и пообещал ей:

– Я, матушка, ноне же найду тебе хоромину. Господь тебя надоумил во благо, и потому побежал.

– Смотри, не разори меня с хороминой-то, – попросила Катерина.

Три дня поп Иван бегал по городу, искал-присматривал что-то такое, дабы угодить ведунье. И нашёл на Съезжей улице близ Волги небольшой рубленый дом с садом и сторговал его.

Дом Катерине понравился. Она поселилась в нём и отправила батюшку Ивана под Москву в село Тайнинское за Ксюшей. И всё пошло бы хорошо, да как-то заявился к ней незваный гость – сам воевода Михаил Бутурлин. Пришёл он не тайком, дабы ухватить добычу, но открыто. Не было у него причин прятаться, потому как ходил вдовый. Посмотрела на него Катерина и отметила, что он изменился за эти несколько дней, минувших после их первой встречи: бороду укоротил до края, глаза ожили, искрились. На нём был охабень на бобровом меху, кармазинный кафтан, шапка кунья воеводская. Вошёл он в горницу, на передний угол перекрестился, где пока было пусто, и Катерине ласково сказал:

– Истинно говорю тебе, что ты ясновидица, в чём сомнение имел. Доложили мне, что через сутки в Домнино тати польские пришли, усадьбу перевернули, мужиков побили, Ивана Сусанина взяли, дабы путь князя указал. Да сказывал посыльный, что молодые охотники пошли к утру за ними следом, два дня догоняли и нашли только прорву болотную открытую на долгой тропе через топи. Там и следы татей кончились. Похоже, что сам батюшка Сусанин сгинул и врагов погубил.

– Царство небесное мученику за православную веру, – перекрестилась Катерина.

Михаил Бутурлин горницу оглядел, в боковушку заглянул, в кухню зашёл, там печь осмотрел холодную, вернулся, сказал:

– Ты, ясновидица, будто на постое: ни стола, ни стула, ни образа. Да и голову склонить негде.

– Обживусь.

– Знамо. Токмо и день жить без приклада, без утвари маятно. – Боярин Михаил подошёл к Катерине, руку на плечо положил, глаза её поймал и тихо продолжал: – Ты вот что, свет-Катерина, в свои палаты я тебя не зову, а вот дом, что от сестры девы остался и в наследстве у меня, дарю тебе за службу матушке России и будущему царскому дому. Ведаю теперь, почему ты князя Михаила спасала. В Москве его царём нарекли в минувшее воскресенье.

Катерина легко, боярин даже не заметил этого, освободилась от его руки, у стены встала.

– Спасибо, воевода-батюшка, за добрую весть. Ещё спасибо за награду. Токмо у тебя и задняя мысль есть. Заноза в твоё сердце попала, и ты ждёшь, когда я вытащу её, – не спуская с него своих зелёных глаз, смело говорила Катерина, – а у меня рука отсохнет, ежели я её трону. Завтра девять дён будет, как супруг мой Сильвестр живота лишился. Мне молиться за него положено за упокой души, панихиду отслужить. Вот и весь сказ, батюшка-воевода.

Боярин опустил голову, сказал покаянно:

– Прости меня, грешного, святая душа. Бес попутал и на беспутные мысли толкнул. Токмо вот уже три года вдовствую-мытарюсь, а ты и впрямь как заноза с той поры, как во храме увидел тебя.

И Катерина пожалела этого честного человека, дала ему надежду:

– Наберись терпения, батюшка-воевода. Излечу я тебя от недуга, как угодное Господу Богу время придёт.

Воевода шагнул к Катерине, опустился на одно колено и припал к её руке.