Текст книги "Михаил Ромм. Способ жизни"

Автор книги: Александр Хорт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Конечно, он прекрасно играет и поет, что по достоинству оценила студентка консерватории, с первого взгляда влюбившаяся в боевого гостя. Они даже сыграли дуэтом.

После импровизированного концерта начинается застолье. Отец, заметив пылкие взгляды, которые молодой танкист бросает на его дочь, хочет выяснить, не является ли тот завзятым сердцеедом. Наджаф взволнованно отвечает:

– В жизни своей я пока любил одну прекрасную женщину. Она всегда передо мной. Она самая дорогая, самая близкая.

– Вы и сейчас ее любите? – интересуется Катя.

– Люблю. И буду любить всю жизнь!

У Кати сделалось кислое лицо. Однако огорчаться и мучиться от ревности к удачливой сопернице девушке долго не пришлось. Оказалось, танкист говорил про свою мать.

С этого момента начинается вставная новелла о матери Наджафа – женщине по имени Туту. По просьбе сына она отправилась на находящуюся в море буровую вышку, чтобы узнать, как бригада нефтяников справляется с работой без ушедшего на фронт Наджафа. Мастер признался, что без него бригаде приходится туго, полноценную замену найти не удалось. Тогда мать осталась работать на буровой. Постепенно она освоила специальность моториста и помогла бригаде завоевать знамя Наркомата обороны.

Выслушав гостя, все готовятся к ночлегу, но тут послышался сигнал воздушной тревоги. Все высыпали во двор. Управдом приказал Кате занять пост на крыше. Следом за девушкой туда же отправился Наджаф. На своем посту они убирали попавшие туда зажигательные бомбы. Наконец наши истребители отогнали вражеские самолеты. Наступило затишье.

Молодые люди сидят возле чердачного окна, беседуют. Танкист восхищается героизмом наших людей в тылу и в доказательство своих слов рассказывает историю о жене водолаза, которая шесть месяцев ждала своего мужа, работавшего в море. Тут начинается более или менее интересная вторая вставная новелла. Возвращаясь после полугодичной командировки домой, водолаз был вынужден прямо на берегу, буквально вырвавшись из объятий супруги, заняться ликвидацией аварии. Из резервуара прорвалась, а потом загорелась нефть. С риском для жизни водолаз благодаря моральной поддержке любящей супруги заделывает пробоину.

Под утро по громкоговорителю сообщают, что угроза воздушного нападения миновала. Семья Андриевских провожает Наджафа, которому пора возвращаться в свою часть, вручают ему письмо для однополчанина Морозова. Получив и прочитав его, воентехник понял, что произошла путаница с адресами, и, обращаясь к Наджафу, сформулировал основную идею фильма:

– А ты говорил, что у тебя тут нет родных и знакомых. Видишь, оказывается, нашлись. У нас в стране, дорогой, своих и чужих нет. Все мы…

– Одна семья, – договаривает Наджаф, обнимая друга.

Фильм кончается показом ожесточенного боя с немцами. Наджаф стреляет из пулемета, а над смотровой щелью танка с фотографии смотрит улыбающаяся Катя.

Это был полный провал. Да и на что можно рассчитывать при таком худосочном сценарии, где каждый шаг персонажей угадывается за версту?! К тому же артисты, приглашенные из трех местных театров, не имели опыта работы в кино. Так что картину даже не выпустили в прокат. Один раз 16 октября 1943 года показали, и все. (Правда, в Интернете сейчас она есть.)

Другой фильм Бакинской киностудии – «Аршин мал алан» – тоже стал разочарованием для Ромма. Правда, благодаря ему Михаил Ильич смог лишний раз убедиться в мудрости и дальновидности Эйзенштейна.

Это экранизация оперетты, написанной в 1913 году молодым композитором, студентом Петербургской консерватории Узеиром Гаджибековым. Музыкальная комедия быстро приобрела популярность. Ее ставили и в России, и за границей. Гаджибекову от этого было ни холодно ни жарко – гонораров он не получал. Никаких санкций за плагиат Советский Союз предъявить не мог, поскольку в то время еще не подписал Бернскую конвенцию об авторских правах. (СССР присоединился к ней в 1973 году, Российская Федерация – в 1995-м.)

Делались попытки экранизировать симпатичную оперетту, все неудачные. Лишь в 1937 году в Лос-Анджелесе вышел хороший фильм, да вот беда – под чужим именем.

Рассерженный плагиатом Гаджибеков позвонил Сталину, пожаловался на столь вопиющую несправедливость. Единственное, чем мог помочь в данном случае вождь, так это советом. Он посоветовал снять новый вариант «Аршин мал алана». Такой, чтобы утереть нос иностранцам.

Фильм был сделан, привезен в Москву, и, прежде чем показать Сталину, его посмотрела экспертная комиссия под председательством Ромма.

Действие картины происходит в начале ХХ века в Баку. Молодой купец Аскер надумал жениться. По восточному закону он не должен видеть лицо невесты до свадьбы. Однако у него нет ни малейшего желания жениться на ком попало. И вот, чтобы разглядеть лицо своей будущей жены, он прибегает к разным забавным уловкам. Основная из них заключается в том, что он выдает себя за продавца тканей. Прозвище «Аршин мал алан» переводится на русский как «Покупайте товар аршинами». Поскольку продавец вхож в разные дома, Аскеру удается рассматривать женские лица, чтобы сделать выбор…

Михаилу Ильичу фильм не понравился. Поэтому сразу после просмотра он обратился к присутствующим:

– Давайте, товарищи, не будем тратить время на эту ерунду. Я доложу, что картина посредственная. Запрещать ее не за что. Хвалить и подавно. Если выпустят в прокат, пускай выходит. Большой беды в этом нет.

Чувствовалось, что члены комиссии готовы с ним согласиться. Однако против такого решения неожиданно выступил до этого сидевший с безучастным видом Эйзенштейн. Он начал теоретизировать насчет стилистики картины, охарактеризовал фильм как образец национального искусства, рисовал шаржи на персонажей «Аршин мал алана».

Все сидят и не поймут: шутит Сергей Михайлович или говорит серьезно. Он же, войдя в раж, потребовал записать в протоколе свое особое мнение. Указать, что считает «Аршин мал алан» хорошим фильмом. Ромму понравилась та горячность, какую проявил классик. В глубине души он даже слегка пожалел, что поспешил высказать свое отрицательное мнение. Но – слово сказано.

^{Народный артист СССР певец Рашид Бейбутов}

^{1 января 1964}

^{[РИА Новости]}

Через три дня комиссия собралась снова. На этот раз присутствовал председатель Госкино Большаков. Когда Эйзенштейн начал говорить о своем особом мнении, Иван Григорьевич поддержал мэтра, заявив, что ему фильм тоже понравился. В результате комиссия дала картине посредственную оценку, посчитав, что ее можно выпустить на экран. В протокол было записано особое мнение Эйзенштейна, который оценил картину как хорошую, предрекал ей завидное будущее.

Самое интересное заключается в том, что боец-одиночка Сергей Михайлович оказался прав. Уже за первые два месяца проката «Аршин мал алан» посмотрело больше 16 миллионов зрителей, фильм получил Сталинскую премию, дублирован на бесчисленное количество языков, исполнитель главной роли Рашид Бейбутов стал звездой первой величины.

Глава одиннадцатая. Эпистолярная деятельность

После Октябрьской революции на волне лозунгов о построении светлого будущего, всеобщего братства разговоры о национальностях отошли на второй план. Мы – советские люди. Эта формулировка четко отпечаталась в сознании строителей нового общества: самого справедливого, самого миролюбивого, самого долгожданного. Но вот в какой-то момент, уже во время войны, словно отрыжка из гнилой утробы, на свет божий вылез пресловутый национальный вопрос. Михаил Ильич и как руководящий работник, и как режиссер заметил эту странность, однако сначала списал ее на случайность, боялся признаться даже самому себе, что подобная мерзость пустила ростки в нашей стране. Между тем его распоряжения под разными предлогами либо отменялись начальством, либо игнорировались подчиненными. На какие-то ключевые совещания отрасли его, заместителя председателя комитета, демонстративно не приглашали. К самым важным работам допускали только людей с русскими фамилиями, а режиссерам-евреям позволяли снимать лишь малозначащие фильмы, да при этом отправляли на периферийные студии, находящиеся за тридевять земель от Москвы.

Ромму все происходящее казалось дикостью. Он много лет работал бок о бок с сотнями людей, о национальности коллег никто не задумывался. Как могла появиться в советской стране подобная зараза?! Такую мерзость нужно во что бы то ни стало искоренить! Поганой метлой, каленым железом!.. Можно представить, как сурово обошелся бы с подобной публикой Сталин, если бы узнал об их существовании… А почему бы, впрочем, не сказать ему правду?! Как коммунист коммуниста он должен меня понять…

^{Советский паспорт}

^1970-е

^{Художник Г. Малянтович [Из открытых источников]}

Доверчивый, как десятки поколений российских людей, уповающих на то, что приедет барин, барин нас рассудит, и наивный, как большинство советских энтузиастов послереволюционного времени, 8 января 1943 года Ромм пишет из Ташкента Сталину:

Дорогой Иосиф Виссарионович!

Я уже давно хотел написать Вам это письмо. Но, сознавая, какие грандиозные, мирового масштаба труды лежат на Ваших плечах, я просто не решался обращаться к Вам. Дело, однако, зашло так далеко, что обойтись без этого письма я не могу.

Дорогой Иосиф Виссарионович! Задавались ли Вы вопросом, почему за время войны Вы не видели ни одной картины Эйзенштейна, Довженко, Эрмлера, Козинцева и Трауберга, моей, Александрова, Райзмана (ибо «Машенька» была начата задолго до войны), Хейфица и Зархи (ибо «Сухэ-Батор» тоже, по существу, довоенная картина) и некоторых других крупнейших мастеров. Ведь не может же быть, чтобы эти люди, кровно связанные с партией, взращенные ею, создавшие до войны такие картины, как «Броненосец „Потемкин“», «Александр Невский», «Великий гражданин», «Щорс», «Трилогия о Максиме», «Ленин в Октябре», «Ленин в 1918 году», «Депутат Балтики» и др., чтобы эти люди не захотели или не смогли работать для родины в самое ответственное время. Нет, дело в том, что любимое Ваше детище – советская кинематография – находится сейчас в небывалом состоянии разброда, растерянности и упадка.

Далее режиссер сам же подробно отвечает на те риторические вопросы, которые задал вождю. Приводит вызывающие беспокойство факты. Пишет о том, как пару лет назад ведущие кинорежиссеры были назначены художественными руководителями студий, благодаря чему положение дел в советском кинематографе улучшилось. Однако во время войны чиновники из Комитета по кинематографии начисто игнорировали назначенцев. В частности, явное недоброжелательство – как начальства, так и подчиненных – ощутил и сам Ромм. Ему казалось, что он находится в опале. Все вопросы художественного руководства, входящие в его зону ответственности, демонстративно решались без его участия. О принятых решениях его, по сути заместителя председателя комитета, даже не информировали. Если он говорил одно, то Большаков обязательно другое, противоположное по смыслу.

Подобным возмутительным образом чиновники относятся и к другим худрукам, крупным режиссерам, отчего те находятся в тяжелом моральном состоянии. И это происходит во время войны, когда все готовы отдать свои силы служению Родине.

Ромм напоминает, что за месяц до начала войны в ЦК ВКП(б) состоялось серьезное совещание, посвященное актуальным проблемам кино. Там были сформулированы ценные указания об устранении бюрократических рогаток, мешающих нормальному функционированию кинематографии; упрощении финансовой системы; усилении работы с молодежью и т. д. Ни одно из этих указаний не выполнено. Михаил Ильич предлагает снова собрать в ЦК ведущих режиссеров страны и выработать оптимальные подходы для исправления положения дел.

Под занавес – самый щекотливый вопрос, который, по Штирлицу, должен запомниться в первую очередь:

За последние месяцы в кинематографии произошло 15–20 перемещений и снятий крупных работников (художественных руководителей, членов редколлегии Сценарной студии, заместителей директоров киностудий, начальников сценарных отделов и т. д.). Все эти перемещения и снятия не объяснимы никакими политическими и деловыми соображениями. А так как все снятые работники оказались евреями, а заменившие их – не евреями, то кое-кто после первого периода недоумения стал объяснять эти перемещения антиеврейскими тенденциями в руководстве Комитета по делам кинематографии. Как это ни чудовищно звучит, но новые и новые распоряжения Комитета ежедневно прибавляют пищу для этих разговоров, оспаривать которые стало просто трудно.

Проверяя себя, я убедился, что за последние месяцы мне очень часто приходится вспоминать о своем еврейском происхождении, хотя до сих пор я за 25 лет Советской власти никогда не думал об этом, ибо родился в Иркутске, вырос в Москве, говорю только по-русски и чувствовал себя всегда русским, полноценным советским человеком. Если даже у меня появляются такие мысли, то, значит, в кинематографии очень неблагополучно, особенно если вспомнить, что мы ведем войну с фашизмом, начертавшим антисемитизм на своем знамени^[37].

Позвольте сделать небольшое «лирическое отступление».

27 декабря 1932 года в СССР была введена система паспортизации. Она называлась всеобщей, однако на первых порах касалась только городских жителей. Крестьянам (это 40 % населения страны!) паспорта начали выдавать лишь с августа 1974-го.

В первую очередь паспорта были введены для удобства учета передвижения населения. Отсутствие института прописки создавало много лазеек для представителей криминального мира. Однако главная особенность новоявленных паспортов заключалась в том, что там имелась графа «национальность». Она породила для советских людей тьму-тьмущую проблем.

Строго говоря, национальность сначала указывалась в специальной анкете, «Личном листке по учету кадров паспортных органов МВД СССР», на основе которого формировался документ. Графа «национальность» шла в анкете под пятым номером. В обиходе ее называли «пятый пункт», а людей, которые из-за нее не могли устроиться на работу или на учебу, прозвали «инвалидами пятой группы». По аналогии с тремя имеющимися настоящими группами инвалидности.

До появления паспортов наши люди мало внимания обращали на национальность. Больше того – во всяких партийных и правительственных материалах подчеркивался многонациональный характер нашего общества, его интернациональный уклад. Однако время от времени рецидивы национальной ненависти все-таки прорывались. Причем не только среди примитивной, ограниченной публики, но и среди, на первый взгляд, интеллигентной. Но все это носило бытовой характер, без чудовищного антагонизма.

Еврей отличился в русско-японской войне. Ему предлагают самому выбрать награду: Георгиевский крест или сто рублей.

– Какая цена Георгиевского креста? – спрашивает он.

– Бессмысленный вопрос, – отвечает офицер. – Сам крест стоит не больше рубля. Здесь речь о чести.

– Понимаю, – говорит еврей. – Тогда дайте мне 99 рублей и крест.

Подобные анекдотики рассказывались, можно считать, для красного словца. Чай, не погромы.

Со времен Большого террора сталинская национальная политика вообще хромала на обе ноги. То по указанию вождя Ежову следовало арестовать всех, без исключения, немцев, работающих на советских оборонных предприятиях. Потом взялись за поляков, обозвав их диверсантами и шпионами. Далее очередь дошла до латышей. Потом было приказано громить болгар и македонцев и т. д., и т. п. Депортировали целые народности, в основном из южных регионов.

Однако вернемся к письму. Как реагировал на него Сталин? Судя по сообщению журнала «Лехаим», Иосиф Виссарионович прочитал письмо режиссера, сделал на нем множество пометок синим карандашом и наложил резолюцию: «Разъяснить».

Кому разъяснить? Автору письма. Кто будет разъяснять? Да есть для этого в ЦК ВКП(б) специально обученные люди, они сидят в Управлении агитации и пропаганды. Их начальник некто Г. Ф. Александров. (Тот самый Александров, который позже станет министром культуры и в 1955 году «погорит» на «сексуальном скандале» – идеолог часто развлекался со студенточками.) Вероятно, письмо Ромма передадут туда.

Зная примерно механизм работы ЦК, Михаил Ильич через десять дней написал аналогичное письмо непосредственно Александрову. Пусть не думает, что режиссер действует за его спиной.

^{Письмо М. И. Ромма И. В. Сталину о положении в сфере советской кинематографии}

^{8 января 1943}

^{[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 213. Л. 1–3]}

Ответов от высокопоставленных адресатов Михаил Ильич не дождался, душеспасительных бесед с ним не проводили. Он же в этих разъяснениях не нуждался. Зачем, когда из-за отсутствия реакции на его крик души и так все ясно! Поэтому ничего удивительного в том, что через пару месяцев Ромм без объяснения причин был освобожден от занимаемой в комитете должности руководителя главка.

В кулуарах его увольнение подавалось как переход на творческую работу. Разве можно такого талантливого режиссера слишком долго держать на бюрократической должности! Нет уж, он должен творить, дерзать, пускай снимает фильмы.

Михаил Ильич ничего не имел против такой постановки вопроса. Да у него руки чешутся, он готов снимать. Было бы что. Нужен сценарий уровня «Мечты». Это один из его любимых фильмов. Жаль, обстоятельства помешали ему оказаться в центре зрительского внимания сразу, когда был готов. Премьера состоялась лишь 13 сентября 1943 года. Без всякой помпы, просто – выпустили в прокат, ограниченным тиражом. Да и этого хватит, кто во время войны особенно ходит в кино. Однако год от года фильм показывался в разных городах, и с течением времени зрители его узнали и оценили.

Глава двенадцатая. Не самый удачный год

Руководящая должность изрядно мешала творческой работе не только тем, что отнимала много времени, но и в иных проявлениях. Когда Эйзенштейн приступил к третьей серии «Ивана Грозного», в роли английской королевы Елизаветы он хотел снять Михаила Ильича. Узнав об этом, Москва категорически воспротивилась экстравагантному намерению режиссера-новатора. Мотивировали: негоже столь ответственному сотруднику играть роль женщины. Сам же Ромм принял подобное предложение мастера без всякого смущения.

Он вообще не забронзовел, чванства в нем не было ни на грош. Минц описывает случай, как однажды, находясь по делам в Госкино, он быстро сбегал по лестнице, когда его остановил некий маститый режиссер, сказав, мол, что это вы бежите по лестнице, как мальчишка, нужно держаться посолиднее.

И вдруг оба услышали какой-то топот. Смотрят, по лестнице спускается вприпрыжку начальник главка Ромм.

Главное – Михаил Ильич очень многим помогал. Так что, когда в 1943 году он был освобожден от должности начальника Управления по производству художественных фильмов, это вызвало у коллег всеобщее сожаление.

Превратившись из вершителя судеб в обыкновенного просителя, весной 1943 года Михаил Ильич приехал из Ташкента в столицу, где уже начиналось восстановление «Мосфильма». На студии планировалась постановка трех-четырех картин. Основное количество кинематографистов по-прежнему находилось в эвакуации.

^{Проба М. И. Ромма на роль английской королевы в «Иване Грозном»}

¹⁹⁴⁴

^{[Из открытых источников]}

Из разговоров с коллегами Ромм узнал, что председатель Комитета по делам кинематографии И. Г. Большаков больше всего сейчас заинтересован в фильмах тыловой тематики. «Военная» поляна уже хорошо вспахана, всем режиссерам хочется победных нот, хочется шагать рядом с солдатами. Картин же о жизни тыла явно не хватает.

Отправился поговорить с Большаковым. Не настолько был близок тому, чтобы предварительно поговорить по телефону. Пошел, как простой смертный, – наугад.

Ждать в приемной пришлось недолго. Кончилось малолюдное совещание, и вот Михаил Ильич уже в кабинете председателя комитета.

Большакова визитами не удивишь. К нему режиссеры ходят с раннего утра до позднего вечера. Он заранее знает, кто что будет клянчить. Но вида не показывает. Зачем другим знать, какой он прозорливец? Пускай думают, что для него их просьбы являются полной неожиданностью.

Сановник играл на опережение. После дежурных вопросов о здоровье и семейных делах вздохнул:

– Что-то, Михаил Ильич, давненько не видели вас на съемочной площадке.

– По уважительной причине, Иван Григорьевич. Был выдвинут на руководящую должность. Между прочим, вами.

– Так ведь не напрасно. Вы хорошо зарекомендовали себя на руководящей работе. Пора возвращаться к творческой, – без особой логики сказал Большаков.

– Хотелось бы поставить картину на военную тематику.

– Понимаю ваше желание, тема выигрышная. Многих привлекает. А с армейскими реалиями знакомы не все.

– Я имел к армии самое прямое отношение.

Председатель комитета картинно всплеснул руками:

– Так когда это было, Михаил Ильич! Сейчас все изменилось кардинальным образом. Армию ваших времен только в сказках показывать. Кстати, хотите сделать фильм про Садко, былинного гусляра?

– Нет, спасибо, – сухо ответил Ромм.

– А что вы обижаетесь?! Сказка – прекрасный жанр. У таких картин благодарная аудитория.

Наступила пауза, которую нарушил Ромм:

– Иван Григорьевич, что вы все ходите вокруг да около. У комитета же имеются рабочие планы. Наверняка в загашнике есть что-либо оригинальное.

– Честно говоря, сейчас поступают однотипные заявки. Всех интересует актуальная тематика.

– Поэтому вы предложили мне Садко, – не удержавшись, съязвил Михаил Ильич.

– Ну, не Сталинград же предлагать! Тут нужно хорошо знать военную тематику. Зачем вам ее осваивать с ноля?!

С позволения Большакова режиссер пробежал глазами несколько заявок. Одна, странная, обратила на себя внимание. Спросил:

– А что такое «Бирка № 217»?

– Это не заявка в чистом виде. Здесь лишь любопытная идея. Об этом мне написали сотрудники ЦК комсомола. Хотят кого-нибудь из киношников заинтересовать темой: сделать фильм о советских людях, попавших в немецкое рабство.

– Вот над этим я, если разрешите, покумекаю…

Раньше за эту картину хотели взяться Г. Козинцев и Л. Трауберг. В качестве консультанта «по заграничной жизни» к ним прикрепили И. Эренбурга. Ромм с ним работать не желал, поскольку Илья Григорьевич плохо отозвался о его «Пышке». Благо, в это время в Москву вернулся из командировки Е. Габрилович. Он по-прежнему работал в редакции «Известий», а каждую свободную минуту писал с Михаилом Ильичом сценарий «Бирки № 217». (Идею фильма «подбросили» в коллективном письме сотрудники ЦК комсомола, канцелярия которого, куда поступала почта, находилась в комнате № 217. Поэтому, не мудрствуя лукаво, вынесли хорошо знакомый номер в заголовок.)

Название, безусловно, напрашивается другое. Это слово какое-то смешливое: бирка, вилка, булка… Для драматического фильма не годится. Лучше будет строгое и обыденное «Человек № 217». Да, пускай так. Хотя бы временно.

Ромму нестерпимо загорелось снять такой фильм. Он с горечью вспоминал, что многие его родные и близкие погибли в вильнюсском гетто. Другие умерли во время блокады Ленинграда. Михаилу Ильичу хотелось рассказать о настоящих виновниках их гибели: тех немцах, которые создавали питательную среду для зарождения фашизма. Да, они не бесчинствуют на фронте, не жгут города, не убивают детей. Сидят в Германии, ведут размеренный образ жизни. Однако благодаря их сытости и равнодушию появляются на свете выродки, которые жгут, убивают, насилуют…

Соавторы сценария придирчиво выбирали основное место действия. Деревня отпала, поскольку в сельской местности к остарбайтерам относились гораздо лучше, чем в городах. Какое-либо предприятие тоже выбрать сложно. Ведь нужно показать представителей пролетариата, а сколько они ни расспрашивали очевидцев, никто таковых на немецких предприятиях тогда не встречал. В конце концов остановились на обычном жилом доме.

Сценарная фабула такова.

1942 год, СССР. На перроне маленькой станции выстроилась шеренга скромно одетых гражданских людей. Это местные жители. Немецкий офицер объявляет, что они отправляются в Германию для работы в промышленности, на сельскохозяйственных предприятиях, а также будут заниматься домашним хозяйством в солидных семьях.

Прямо на перроне наших людей пронумеровали, погрузили в теплушки, и состав отправился. По пути люди постепенно перезнакомились. Главная героиня Таня Крылова (№ 217) подружилась со своей ровесницей Мариной (№ 223). (В фильме она станет Клавой, но мы уж будем привычно именовать ее по-сценарному.)

Двери теплушек открылись через девять дней – поезд прибыл в Германию. Аккуратный городок, асфальтированные улицы, ухоженные деревья.

У привезенных советских людей здесь нет фамилий. Имеются только номера, под которыми они выставлены на продажу. Марину определили на фабрику, Татьяну же купила семья бакалейного торговца Краусса. У них уже есть один остарбайтер, математик Сергей Иванович, который служит конюхом. Вечерами и по ночам он пишет серьезную научную работу, начатую еще на родине.

Семейка Крауссов – муж, жена и их взрослая дочь Лотта – не ахти какая дружная, без конца грызутся между собой. К Сергею Ивановичу и новой горничной Татьяне они относятся по-хамски, унижая их на каждом шагу. Татьяну поддерживает лишь мысль о побеге, план которого тщательно разрабатывает Сергей Иванович.

Волею обстоятельств на этих добропорядочных бюргеров свалился подарок судьбы – они получили статус рабовладельцев. Купили за 15 марок русскую девушку и смотрят на нее как на вещь, как на низкопробное существо, недостойное человеческого отношения. В их головы не приходит даже мысль о том, что перед ними гордый, свободомыслящий человек, воспитанный в стране, живущей по иным, гуманистическим принципам. Татьяна и клан Крауссов не просто люди разной ментальности, это представители разных миров. Разумеется, при соприкосновении конфликт между ними неизбежен.

Мирные, на первый взгляд, обыватели представляют мощную силу. Живущие в аккуратненьких домиках под черепичными крышами, словно пришедшие к нам из сказок братьев Гримм, добродушные на вид, сюсюкающие с грудничками, помогающие по хозяйству своим фрау, регулярно посещающие кирху… По утрам они делают зарядку, неспешно принимают душ, надевают свежевыглаженную рубашку, просматривая газету, пьют кофе со сливками… И все же они преступники, уголовники, повинные в страданиях советского народа.

У Лотты есть жених Рудольф, такой же мерзавец, как и вся семейка Крауссов. На фронт он не попал из-за физического недостатка – у него от рождения одна нога короче другой. У старшего Краусса имеется большая сумма денег. Когда к власти в Германии пришли нацисты, знакомый еврей дал их ему на сохранение, а бакалейщик присвоил. Узнав об этом, Рудольф хочет наложить на них лапу. Краусс под разными предлогами ему отказывает. Один раз намекает, что даст Рудольфу денег, если тот отучит Сергея Ивановича писать по ночам: мол, транжирит бумагу, расходует электричество. Дочкин жених начинает придираться к математику, поколачивает его. Один раз это произошло на глазах у Татьяны. Разозленная девушка тут же нанесла этому арийцу нокаутирующий удар в челюсть, после чего несколько дней провела в карцере.

Обоим остарбайтерам Крауссов неоднократно приходилось слышать хвастливые рассказы хозяев об их сыне Максе, воюющем на Восточном фронте. На ловца и зверь бежит: в один прекрасный день легендарный Макс прибыл домой на побывку. Вместе с ним приехал его однополчанин Курт, такой же выродок, как и Макс. Напившись за обедом сверх меры, эти ублюдки убивают Сергея Ивановича.

Тут уж Татьяна не выдержала и ночью зарезала кухонным ножом обоих мерзавцев. После чего она и Марина, воспользовавшись налетом советских бомбардировщиков, с риском для жизни бегут из города.

Девушки идут на восток, передвигаясь по ночам, сторонясь людей. В пути Марина от полученных на фабрике побоев скончалась. Татьяна продолжает идти и в конце концов набредает на железнодорожный состав, в котором из Германии везут наших людей – остарбайтеров, раненых, покалеченных…

«На первый взгляд, в „крауссах“ нет ничего страшного, – говорил Михаил Ильич в интервью журналу „Красноармеец“. – Но их моральный облик отвратителен, их духовное ничтожество чудовищно, их оскудение безгранично. Они алчны, тупы, бесчеловечны. Современные фашистские солдаты – плоть от плоти, кость от кости обыкновенного, „мирного“, немецкого буржуа, „перевоспитанного“ в духе гитлеровской пропаганды»^[38].

Габрилович и Ромм работали стахановскими темпами. Писать сценарий они начали в первых числах апреля, а закончили его 30 мая. За это время Евгений Иосифович трижды уезжал во фронтовые командировки. Кузьмина находилась в Ташкенте, дочка – в Уфе. Чтобы оградиться от бытовых забот, проблем с питанием, Михаил Ильич перебрался в гостиницу «Москва», где трудился с утра до вечера.

^{Е. Кузьмина в фильме «Человек № 217»}

¹⁹⁴⁴

^{[Из открытых источников]}

Как нельзя кстати в эти дни в столице проходила организованная ЦК комсомола конференция, на которой присутствовали молодые люди, побывавшие в немецком рабстве и на собственной шкуре испытавшие все прелести арийской «цивилизации». Михаил Ильич беседовал с некоторыми из этих страдальцев. Их рассказы, наполненные событиями и деталями, давали неоценимую фактуру для будущего фильма.

Девушка из Ворошиловграда, попав в концлагерь, заболела там туберкулезом. При первой возможности она оттуда бежала. Увы, неудачно: пройдя чуть ли не всю Польшу, она, измученная, обессиленная, забралась в товарный вагон, где и заснула. Однако ночью этот вагон перецепили к другому составу, и беглянка вернулась в Германию. Правда, второй побег оказался успешным.

Другая девушка рассказывала, что немцы относились к ним, словно к неодушевленным предметам. Например, в распределительном лагере солдаты заставляли мыться в бане женщин и мужчин вместе и не понимали, почему те отказываются.

Чем больше подобных рассказов слушал режиссер, тем больше ему хотелось наряду с антифашистской линией усилить патриотический мотив фильма, подчеркнуть героизм советских людей.

…Едва друзья получили готовый материал от машинистки, как выяснилось, что напрасно торопились: Большаков отправился в длительную командировку по среднеазиатским республикам. Пришлось целый месяц ждать его возвращения.

За это время Ромм договорился с директором «Мосфильма» В. Н. Головней, что снимать будет у них. Предвидя вечное нытье любого директора о дороговизне, Михаил Ильич добровольно в режиссерском сценарии до минимума сократил количество объектов. С финансовой точки зрения для студии это выгодно. Ромм в самом начале просил у Большакова разрешения снимать в Москве. Здесь есть и актеры на роли немцев, и соответствующие реквизиты, мебель. Однако Иван Григорьевич не соглашался. Говорил, что Ромм два года ничего не снимал, пусть снимет в эвакуации хотя бы один фильм. А когда было снимать при загруженности работой в управлении?!