Текст книги "Молчание посвященных. Эффект бумеранга (сборник)"

Автор книги: Александр Звягинцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Кое-где на краю плантации поверженным лозам каким-то чудом удалось сохранить по несколько грузных, подернутых сизым налетом иссиня-черных кистей. Ступая с опаской по изувеченной земле, будто по минному полю, старик поднял из травы одну из кистей и протянул ее Савелову.

– «Черный принц» зовут, – сказал он. – Якши! Кушай, урус…

– Спасибо, ата! – принял виноградную кисть из его натруженных рук Савелов.

Овцы смирно стояли, старый пес улегся на землю и даже глаза прикрыл.

– Коняз Потемкин-паша сапсем мало-мало «Черный принц» у франков покупай, – продолжил пастух. – Гирей-хан пять лет мала-мала лоза сажай, потом много-много сажай… Джигит-татар за лоза ходи – в набег сапсем забыл ходи… Прадед Ахметка, дед Ахметка, отец Ахметка, я сам тоже, Ахметка, – стукнул старик в грудь высохшим кулаком, – всю жизнь за лоза ходи. Даже Узбекистан, куда нас, татар, Сталин высылай, Ахметка с виноград работай. Крым, слава Аллаху, возвращайся – опять за лоза ходи, маладой вино, сладкий, как урус-девка, делай. Сам Ахметка вино мало пей, Аллах не вели, Ахметка гость много жди… Теперь Москва говори – нет лоза. Нет лоза – нет гость. Зачем, урус, теперь жить старый Ахметка?..

– Дураков не сеют – они сами родятся, ата, – горько усмехнулся Савелов.

– Лоза сажать – виноград вырастай, радость вырастай, – вздохнул старик. – Сапсем не сажать, у люди душа емшан-трава зарастай, беда вырастай… Балшой беда скоро вырастай, урус.

– Согласен, ата, – уронил Савелов. – На разоренном поле вырастает только чертополох.

Старик покосился на него и перевел взгляд на стаю галдящих ворон.

– Ворон шибко кричит, собака нос в трава прячет – Аллах завтра снег давай.

Он прикрикнул на овец и, не прощаясь, ушел, шаркая резиновыми галошами с загнутыми носами, по тропинке, вьющейся среди зарослей терновника, обсыпанного крупными, как слива, черными плодами.

После его ухода Савелов позволил себе час поспать.

* * *

На одной из окраинных улочек тихого Белогорска при появлении «Мерседеса» двое мужчин, одетых по-домашнему, в шлепанцах на босу ногу, раскрыли глухие металлические ворота в высоком заборе: Савелова здесь явно ждали. Он приветливо кивнул мужчинам и въехал во внутренний двор, крышей которому служили переплетенные на решетках побеги виноградных лоз.

– Все в порядке, товарищ подполковник! – доложил ему вышедший из дома поджарый мужчина в темно-сером номенклатурно-комсомольском костюме и показал на двухместный гараж, в котором сиял никелированный бампер белого «БМВ». – Москва почему-то в последний момент поменяла вам машину на ту «бээмвуху». Заправлена под завязку. Еще четыре канистры бензина в багажнике, продукты в салоне. Салон опечатан.

– Кем?

– Сотрудниками, которых по приказу Москвы сменила наша группа. Документы на тачку они передали фрау, виноват, вашему сотруднику…

– Она в дорогу готова? – перебил сухопарого Савелов, почувствовав неприязнь к этому человеку.

– Который день сидит наседкой на чемода…

– Как ее зовут?

– Марика. Немка она… Наша, крымская.

– Значит, вы все тут крымские?

– Так точно, – почему-то смутился сухопарый и поспешил вернуться к прежней теме: – Пацана ее зовут Курт. Ему три года, а по-немецки шпарит, как настоящий фриц.

– Скажите фрау Марике: на сборы десять минут. Форма одежды элегантная, спортивная, макияж европейский.

– Есть десять минут! – отчеканил сухопарый и, подойдя к открытому окну, что-то крикнул в глубину дома.

– Она уже готова, – сообщил он. – Пойду место в гараже освобожу, чтобы вы, товарищ подполковник, не мозоля глаза соседям, тачку поменяли.

Через несколько минут он махнул из ворот гаража:

– Загоняйте!

Савелов поставил «Мерседес» впритирку к «БМВ» и, сорвав с замков дверей пломбы, пересел за его руль. Сухопарый наклонился к нему.

– Вы отсюда прямо в Москву? – вкрадчиво спросил он. – Я к тому, что если в Крыму хотите задержаться, отдохнуть, так сказать… Мы можем номер «люкс» в любой гостинице Ялты организовать. У нас в Крыму с номерами, чтоб по европейскому разряду, дефицит, так сказать.

– Что вы имеете в виду под европейским разрядом?

Сухопарый ухмыльнулся и изобразил руками женский бюст.

– Ах, это! – отмахнулся Савелов. – Нет, телки не требуются, но за заботу спасибо.

– Всегда рады помочь москвичам.

– Однако гулять, так гулять! – подмигнул ему Савелов. – Сначала махнем с фрау Марикой, если она, конечно, не крокодил какой, дня на три в Ялту. Там у моей тетушки по отцу прямо на берегу моря шикарная фазенда. А по дороге еще заскочим к татарам шашлычка поесть и кумыса попить. Уважаешь кумыс, коллега?..

– Не-а, мы больше по пиву, – брезгливо поморщился тот и кинул неспокойный взгляд на вход в гараж.

Скоро в зеркале заднего обзора Савелов увидел стройную рыжеволосую женщину лет двадцати восьми со спящим малышом на руках.

Следом за ней двое молодых людей в серых костюмах тащили пару объемистых кожаных чемоданов.

Отчужденно поздоровавшись с Савеловым, женщина села на заднее сиденье «БМВ», уложив рядом малыша. Молодые люди тем временем затолкали в багажник ее чемоданы. Потом они, настороженно оглядев через забор улицу, распахнули ворота, и Савелов поспешил покинуть двор. Когда белый «БМВ» с зарубежными номерами скрылся за углом переулка, сухопарый поглядел на часы и достал портативную рацию.

– Первый, Первый, я Сосед, – сказал он приглушенным голосом.

– Чего нового, Сосед? – донеслось из рации.

– Ваш объект выехал от меня в ноль сорок две. Сначала куда-то к татарам намылился, кумыс пить, а потом, говорит, на три дня в Ялту. Тетку там навестить.

– Какую телку?

– Тетку, тетку, а не телку…

– Адрес тетки в Ялте?

– Может, тебе еще и ключ от квартиры, где деньги лежат?

– Ладно, Сосед, не фырчи!.. Утюжок на месте?

– Фирма веников не вяжет.

– В долгу не останемся, Сосед… Отбой…

По тихим сонным улочкам Белогорска, украшенным переливающимися на солнце перламутровыми нитями паутины, Савелов погнал машину в сторону нависающей над городком скалистой гряды. Марика, потянувшись к нему с заднего сиденья, хотела что-то сказать, но Савелов прижал палец к губам. Когда городок остался за грядой, он остановил машину и кивком попросил ее отойти с ним в сторону.

– Кто были люди в том доме? – спросил Савелов.

– Я их не знаю, – шепотом ответила она. – Сначала были другие, но их вчера отозвали, и вместо них приехали эти…

– Они местные?

– Похоже, но я их раньше никогда не видела.

– Посидите в машине, – попросил ее Савелов и, отойдя в сторону от «БМВ», сказал в микрофон рации: – Купавна, Купавна, ответь Щербинке. Прием.

– Наконец-то, Щербинка! – раздался из передатчика густой уверенный голос Купавны. – Пассажирам из соседнего купе малость не повезло… Под Джанкоем сам увидишь… Скатерть вроде бы чистая, но небеса почему-то посылают не на три, а на пять букв… Как понял, отзовись, Щербинка? Прием.

– Понял, Купавна, небеса посылают на пять букв… Скажи лучше: почему самогонный аппарат поменяли?

– Перестраховались, видно. Прием.

– Портреты получились классными, не знаешь? Прием.

– Гарантирую, Щербинка! Фотограф у нас – талант. И прицеп с тележкой тоже о'кей вышли!

– Спасибо.

– Щербинка, Щербинка, а новый аппарат обнюхай со всех сторон. Береженого бог бережет. Прием.

– Понял, Купавна! Прием.

– Значит, назначаем рандеву на конце плеча, у старых камней. У тех, что с новыми дырками… Понял меня, Щербинка? Прием.

– Понял. У старых камней с новыми дырками… Отбой, Купавна. До встречи.

Закончив разговор, Савелов подошел к машине и, взяв спящего малыша на руки, кивком приказал женщине следовать за ним.

– Вместо Чопа нам приказывают пересечь границу в Бресте и назначают рандеву у стен Брестской крепости. Не знаете почему? – спросил он у Марики, когда они оказались за камнями, метрах в ста от машины.

– Не знаю, – удивилась женщина.

– Этот «БМВ» кто пригнал на явку?

– Москвичи, которых отозвали вчера утром. Они сказали, поступила информация, что ваш «Мерседес» засвечен. Они же привезли два чемодана и носильные вещи, подобранные в соответствии с нашей легендой. Я сама уложила вещи в чемоданы, а ключи от них всегда были при мне, так мне они приказали.

– Они не доверяли сменщикам?

– Мне так показалось. Иначе зачем им опечатывать машину?

– Сменщики не пытались снимать пломбы с дверей и багажника?

– Москвичи запретили им даже подходить к ней, но…

– Но?.. Договаривайте.

– Ночью меня разбудил Курт, и мне показалось, что в гараже горит свет.

– Ждать тут! – в нехорошем предчувствии приказал Савелов и, положив малыша на свой плащ, вернулся к машине.

Заглянув под ее днище, он покрылся с головы до ног липким холодным потом: в углублении, за выхлопной трубой, отливал вороненой поверхностью похожий на утюг плоский металлический предмет с вмонтированным в его корпус окошечком таймера.

Кое-как справившись с парализовавшим его страхом, подполковник бросился к багажнику – под руку попались монтировка и домкрат… Приподняв машину на всю высоту штанги домкрата, он тем не менее с трудом протиснулся под ее днище. Подсунув заостренный конец монтировки в небольшой зазор между «утюгом» и удерживающим его металлом, Савелов с силой нажал на другой конец монтировки. Нажим, еще нажим – и удерживаемый магнитными присосками «утюг», скользнув несколько сантиметров по плоскости днища, отлетел прямо под ноги женщины, подошедшей, вопреки приказу, к машине.

Савелов с нарастающим ужасом смотрел из-под днища автомобиля на часто замигавший красным светом глазок на боку мины и на цифры, быстро замелькавшие на циферблате таймера.

– Где сказано тебе ждать?! – наконец просипел он сдавленным шепотом и сильно оттолкнул ногой Марику от машины.

– Майн Готт! – вскрикнула упавшая в придорожную пыль женщина. – Что вы делаете?

Ее голос привел Савелова в чувство.

– Идиотка, твою мать!.. Магнитная мина, не видишь, что ли?! – заорал он и рывком выпростал свое тело из-под днища машины.

Не обращая внимания на спутницу, Савелов схватил одеревеневшими руками мину и ринулся к кустам у обочины, за которыми проглядывал сквозь бурьян ржавый корпус разбитого, отслужившего свой век грузовика. Положив «утюг» под его искореженную раму, он опрометью кинулся к спящему малышу и, подхватив его на руки, побежал назад к автомобилю.

Устроив безмятежно спящего малыша на заднем сиденье, Савелов поднял из пыли женщину и подтолкнул ее к машине:

– Сидеть тут и не дергаться! – И снова бросился к грузовику, разливая бензин из подхваченной в багажнике канистры.

Швырнув канистру под раму грузовика, Савелов бегом возвратился к машине и принялся лихорадочно обшаривать ее. То, что он искал, находилось сбоку от молочно-белого капота автомобиля, под основанием радиоантенны. Отжав антенну монтировкой, он выбил из-под ее основания небольшой черный квадрат с тоненькими проводками, уходящими под днище.

– Вас ист дас? – спросила высунувшаяся из салона «БМВ» женщина.

– Что – это? – вымученно переспросил он, обрывая со злостью проводки. – Это, милая фрау, спутниковый радиомаяк, который позволял плохим дядям следить за нами, слушать наши разговоры и в любой момент разнести нас на куски, где бы мы ни находились.

Прежде чем тронуть машину с места, Савелов бросил на пропитанную бензином землю горящую зажигалку, и огненная полоса с шипением устремилась к разбитому грузовику. Отъехав с полкилометра, он остановил автомобиль, и оба, не сговариваясь, посмотрели в сторону горящего грузовика. Звуки двух взрывов – полупустой канистры и сдетонировавшей мины – слились в один мощный удар. В воздух взлетели искореженные обломки грузовика и клубы пламени, а когда они опали, над местом взрыва остался висеть столб ржавого дыма.

Эхо взрыва вряд ли долетит до городка, подумал Савелов, знаменитая белогорская скала должна поглотить его. Но если все же долетит – не избежать следующих сюрпризов от «любителей пива». Тогда вся надежда на Купавну…

– Майн Готт!.. – не сводя глаз с ржавого облака, прошептала побледневшая женщина и крепко прижала к груди проснувшегося малыша. – Мой мальчик мог умереть!

– За компанию! – зло отозвался Савелов. – Признаюсь, милая фрау, на такое свинство я не рассчитывал.

– Но зачем нас убивать? – вырвалось у нее. – Разве мы представляем для кого-то опасность?

– Вы – вряд ли, – отозвался он и взглянул на часы. – Пора отсюда сматываться, фрау… Кстати, какая у нас с вами новая фамилия?

– Зильбербард.

– Как? – почувствовав в ушах набатный колокол, переспросил Савелов.

– Согласно нашим германским паспортам, мы с вами супруги Эдвард и Урсула фон Зильбербард и с нами наш сын Зигфрид, – удивилась его непонятливости женщина.

– Мамочка, хочу домой, к бабушке Магде! – затеребил женщину малыш, но она, не отрывая глаз от окутанного перламутровой дымкой тихого южного городка, лишь сильнее прижала его к груди.

– Фрау Марика, вам еще не поздно… вернуться к бабушке Магде, – сказал Савелов. – Вы уже имели возможность убедиться, что наше путешествие связано со смертельным риском.

– Называйте меня, пожалуйста, Урсулой, чтобы мне и вам, Эдвард, быстрее привыкнуть к нашим новым именам, – ответила она и показала на скалистую гряду: – Вон там снимали фильм «Всадник без головы». Мы, девчонки, прогуливали уроки, чтобы из кустов подглядывать за киноактером Олегом Видовым. Мне он показался тогда самовлюбленным Нарциссом… Вообще, у нас тут часто снимают фильмы про Дикий Запад…

– Не будем отвлекаться, фрау Урсула, – перебил ее Савелов. – Скажите, кто-либо из сменщиков на явке видел наши германские паспорта и другие наши документы?

– Нет, – уверенно ответила она и, отвернувшись, вынула из-под лифчика пакет. – Тот, кто передал мне этот пакет с документами, строго предупредил, чтобы я держала его всегда при себе и отдала только лично вам в руки. А сменщикам с явочной квартиры, уверена, известно лишь мое настоящее имя, под которым меня с детства знает весь Белогорск, – Марика, Марика Шпрингфельд. Помните, у одного старого киноактера была такая фамилия? Мама считала его нашим дальним родственником.

– Вы молодчина, фрау Урсула! – перевел дух Савелов. – И свет ночью в гараже увидели, и ксивы наши забугорные не засветили. Похоже, с вами можно ходить в разведку.

Марика-Урсула неожиданно покраснела…

Стелется под колеса машины серая лента шоссе, летит в лобовое стекло приготовившаяся к зимним холодам раздольная крымская степь, тянутся над ней запоздалые стаи перелетных птиц. Лишь редкие встречные автомобили нарушают монотонность движения.

Но вот впереди, в сизом тумане, проглянули строения крупного селения, а на обочине шоссе перед ним показались милицейские машины и трактор, вытягивающий из кювета искореженную черную «Волгу».

– Джанкой, – сообщил Савелов. – Скоро Сиваш, а за ним, милая фрау Урсула, еще сто дорог и сто тревог…

– Чья-то жизнь, единственная и неповторимая, оборвалась, – кивнула женщина на разбитую машину. – Жаль!

– Жаль, что не наша? – усмехнулся Савелов.

– Юмор у вас какой-то кладбищенский, герр Зильбербард! – вскинула его спутница длинные светлые ресницы.

На окраине Джанкоя, у места аварии, на середину трассы вышел с поднятым жезлом гаишник.

– Говорить только на немецком! – предупредил Савелов.

– Яволь, герр Зильбербард! – отозвалась Урсула.

Однако гаишник, разглядев у приближающейся машины иностранные номера, махнул жезлом, и «БМВ», не останавливаясь, пролетел мимо него.

И снова наматывалась на колеса серая лента шоссе…

Урсула, бросив короткий взгляд на молчащего Савелова, спросила:

– Вы сильно рисковали, взрывая мину… Почему вы не бросили ее в кювет и не уехали?

– А если бы на нее напоролись случайные люди? – Урсула покосилась на него и отвернулась к окну. – Кстати, как вас, молодую и красивую, на такую рисковую игру подбили? – Она промолчала, будто не услышала вопроса. – Вас хотя бы посвятили в суть вашего задания?

– В общих чертах, – неохотно ответила Урсула. – Под видом немецкой супружеской пары выехать из СССР и остаться работать на Западе, поступив там в распоряжение некоего подполковника Савелова. Я согласилась не потому, что это был приказ. Главное, мой Зигфрид сможет расти в немецкой среде и в полной мере освоить немецкий язык, немецкую культуру. К тому же меня уверили, что я никак не буду связана с…

– Связана с чем?

– Со шпионажем против Германии.

– Неисповедимы пути господни…

– Это так, – согласилась она, – но не хотелось бы…

– Ваша гражданская профессия?

– Программист международных банковских систем.

– Наверное, вы правильно сделали, что согласились поступить в распоряжение «некоего» подполковника, – улыбнулся Савелов. – Но пусть это будет семейной тайной путешествующих по России супругов Урсулы и Эдварда фон Зильбербард.

– Гут, Эдвард! – с серьезным лицом кивнула она. – Да поможет нам бог!

* * *

Белыми соляными проплешинами на серой водной глади замелькал за окнами машины Сиваш. Запахло йодом и разлагающимися морскими водорослями. Приникнув носом к стеклу, пытливо вглядывался в морскую даль маленький Зигфрид фон Зильбербард и напевал вполголоса какую-то детскую немецкую песенку.

– Зигфрид очень дисциплинированный ребенок, не капризничает, не хнычет, – заметил Савелов.

– Как все немецкие дети, – пожала плечами Урсула и, покраснев, опустила глаза. – Он прекрасный ребенок, но ему очень не хватает отца.

– Простите за любопытство, а где его отец?

– Его вертолет сбили в Афганистане… Похоронен на кладбище в Белогорске.

– Простите…

– Вы должны были задать этот вопрос.

– Он был русский?..

– Немец по национальности и русский офицер. Очень гордился этим.

– Зачем немцу русское офицерство? – кинул на нее взгляд Савелов. – В наше подлое время русских-то этот крест к земле гнет, а для немца он точно смерть.

– Пауль Герк считал Россию своим Отечеством, так же, как наши отцы, деды и прадеды. Они поселились в Крыму еще при императрице Екатерине. Занимались виноградарством, торговлей винами, зерном, кожей…

– Простите за дурацкий вопрос, фрау Урсула.

– Пожалуйста, герр Зильбербард! Вы странный…

– Чем?

– Кажется, от вас в любую секунду может ударить током.

– Боитесь меня?

– Пожалуй…

– Не знаю, что сказать… Разве только то, что вы очень красивая.

– Я рыжая. А на рыжих, товарищ подполковник, все горшки падают.

– Если так записано на небесных скрижалях, куда денешься от падающих горшков, товарищ старший лейтенант?

Она бросила на него внимательный взгляд из-под светлых ресниц и, покраснев, отвернулась к окну.

Они проехали Сиваш, впереди показались будка ГАИ с перекрывающим дорогу полосатым шлагбаумом. На посту скучал перепоясанный белой портупеей грузный милиционер. От нечего делать он лениво переругивался с возчиками гужевых подвод, нагруженных свежим сеном.

– Нэ положэно возыты сино по дэржавному шляху! – вразумлял их милиционер. Один из возчиков что-то сунул в его широкую, как лопата, ладонь, и конфликт сразу пошел на убыль. Пропустив подводы и увидев приближающуюся иномарку, милиционер перекрыл дорогу шлагбаумом.

– Фрау Урсула, тараторьте с малышом по-немецки и старайтесь держаться непринужденно, – приказал Савелов, взводя пистолет. – Похоже на обычную проверку, но если что – на пол машины и лежать тихо, как мыши.

Милиционер вспотел от натуги, читая немецкие документы четы фон Зильбербард. Савелов пришел ему на помощь.

– Я ест дойче турист фон Зильбербард! – пояснил он. – Дас ист майне фрау… жена и сын. Ми приехал в Крым из Германия, Кёльн.

– Куды зараз путь? – оглядывая машину, хмурил лоб милиционер.

– Что ест путь? – бормотал Савелов, листая потрепанный русско-немецкий разговорник.

– Дорога, чи шлях, – пояснил милиционер.

– О, понимайт! Майне дорога – из Ялта нах Дойчланд, домой.

– Домой собрался, немчура бисова, а агрэгат чумазый, як порося у колгоспи! Ездють, ездють по нам…

– Не понимайт, – вновь полез в разговорник Савелов.

Милиционер провел пальцем по запыленному крылу «БМВ» и показал жезлом на залепленный грязью номерной знак.

– Штраф, герр, як тоби?.. Тьфу, язык зверзнэтся!.. Фон Забарбад! Штраф плати, чого вылупився, як баран на нови ворота? – повысил он голос.

– О-о-о, понимайт, штраф! – воскликнул Савелов, доставая бумажник.

Среди нескольких протянутых ему купюр милиционер высмотрел одну, в пятьдесят марок. Будто боясь заразиться, осторожно взял ее двумя пальцами и воровато спрятал в карман.

– Данке! Данке шён! – источал признательность Савелов, проезжая под открывшийся шлагбаум.

И едва белый «БМВ» отъехал на полкилометра, как к милицейской будке подкатила черная «Волга» с синим проблесковым маячком на крыше.

– Кто такие? – показав милиционеру красную книжицу, кивнул на удаляющийся «БМВ» один из четырех крепких парней в штатском, выскочивших из «Волги».

– Та нимци, будь воны… На наший мови нэ бум-бум, – флегматично ответил тот.

– Номера эти? – показал бумажку крепкий парень, по виду главный из них.

– Ни, ни, – отмахнулся милиционер, – те булы инши.

– Фамилия «нимцев»?

– Хер фон… Язык зверзнешь, як его бисову душу?.. Зибер… Залбар… Забарбадж, з мисту Кельн.

– Вот этот? – показал старший фотографию Савелова. – Лет сорока, высокий, глаза карие.

– Ни-и, – мотнул головой милиционер. – Вин дуже старый, а очи блакитни, як Чорнэ морэ пид Одэссою. Турыст вин, та дытына з жинкой. Гарна така жинка, ни яка тоби москальска гоплыха.

– Придется ждать, когда наш кадр появится, – бросил остальным старший и, скривившись, потер виски. – Вчера у соседа оттянулся на дне рождения, а сегодня в мозгу звон Бухенвальда.

Парни переглянулись и посмотрели на милиционера, склонившегося с тоненькой ручкой в натруженных крестьянских пальцах над школьной тетрадью.

– Так, зараз рэгыстрируэмо, – бормотал тот, – Забарбадж з миста Кельн, шо в Нимэтчине.

– Как тебя зовут? – спросил его главный.

– Сэржант Трохим Опанасько, – с деревенской степенностью ответил милиционер. – Мэнэ тут уси селяны дядько Трохим кличут, хлопчики.

– Вот ты, дядько Трохим, марки с немчика содрал, а квитанцию забыл небось выписать… А если мы телегу на тебя спустим: так и так, мол, сержант ваш ментовский Опанасько валюту с иностранцев дерет и квитков не выписывает. По валютной развеселой статье нет желания загреметь, а, дядько Трохим?

– Яки марки, яка валюта? – лицо милиционера наливалось на глазах буряковым цветом. – Брэхня цэ! Брэхня!!!

– Органы никогда не «брэшут», сержант Опанасько! – ледяным тоном обрезал его старший. – За злостную клевету на органы тоже статья имеется.

Один из приезжих неожиданно крепко обнял гаишника за плечи, другой тем временем ловко выудил из кармана милицейской куртки, вместе с измятыми трояками, пятерками и червонцами, злополучные пятьдесят немецких марок.

– А это что? – скривил тонкие губы старший. – Валюта, дядько Трохим.

– Цэ ж дытыни прэзэнт на морозиво! – едва не заплакал тот.

Ответом ему было ледяное презрительное молчание, от которого у милиционера под курткой загулял сибирский мороз. Потом один из приезжих смилостивился:

– Слушай, дядько Трохим, а не поменять ли нам к обоюдной выгоде твой «прэзэнт» на горилку с салом?

– Цэ нэ можно, у магазини горилки нэма, – уныло ответил милиционер и, спотыкаясь на ватных ногах, направился к мотоциклу, стоящему за будкой. – Пойду, хлопцы, до села, може, у бабкы Ганны зараз самогону нашукаю. Гарный у ей самогон.

– Поезжай, поезжай, – согласился старший и выхватил из его рук жезл. – А палку оставь нам, на всякий случай.

– Який случай? – вскричал тот. – Бэз мэнэ, хлопци, нэ можно!

– Не ментовской жопе Контору учить! – толкнул его в спину старший. – Езжай, езжай и без самогону не возвращайся!

Мотоцикл милицейского сержанта разразился громкой пулеметной дробью. Когда она затихла за бугром, старший взялся за рацию:

– Первый, докладывает Пятый. Объект не появлялся. Нет, нет, инспектор ГАИ регистрирует все машины с зарубежными номерами и фамилии их владельцев.

– Пятый, я Первый, по сложившейся обстановке задача усложняется: в случае появления у тебя красной «девятки» КИА 26–36 проследи направление ее движения.

– Понял, Первый!

– Исполняй, Пятый.

– Есть исполнять, Первый!..

Стелется под колеса машины асфальтовая дорога. Желтые краски степной крымской осени быстро сменяются желто-серыми оттенками щетинящегося на угорах, разбеленного сизой изморосью жнивья. Нависшие над дорогой низкие рваные облака гонят впереди себя из северных краев запоздалые стаи перелетных птиц, грозят вот-вот опрокинуться на землю первым снегом.

В салоне машины непрерывно звучит немецкая классическая музыка: Баха сменяет Гендель, Бетховен, Вагнер.

– Постарались ребята! – отметил Савелов. – Подобрали по легенде все немецкое, комар носа не подточит. А вы, милая фрау, какую музыку предпочитаете? – кинул он взгляд на Урсулу, баюкающую на коленях малыша.

– Мы с Зишкой предпочитаем Грига – «Пер Гюнт».

– С кем, с кем?..

– С Зигфридом. По-домашнему я его буду звать Зишкой.

– А-а-а! – улыбнулся Савелов и, подавляя внезапно навалившуюся тоску по Платошке, тряхнул головой: – «Весна пройдет, зима придет, увянут все цветы, но ты ко мне вернешься, но ты ко мне вернешься, мне сердце говорит…» Нет, милая фрау, для меня Григ слишком сладок… Мне подавай Бетховена, на худой конец, Мусоргского или Шостаковича.

– У вас трагический склад характера?

– Вряд ли… Просто есть понимание хрупкости человеческой жизни при тектонических разломах истории.

– К сожалению, это так, – согласилась Урсула. – Ни в чем не повинным русским немцам пришлось заплатить непомерную цену за безумие нацистов и Гитлера. А тектонические разломы русской истории… От них-то я и хочу навсегда увести сына на его историческую родину. Вы осуждаете меня за это?

– Не осуждаю. И, чем смогу, помогу вам в этом.

– А я вам… Чем смогу…

– Как вас угораздило попасть в Контору?!

– Понимаю, начальник хочет все знать о подчиненном.

– Не все. В женщине должна оставаться тайна.

Она улыбнулась и ровным тоном ответила на вопрос:

– Еще на первом курсе университета увлеклась компьютерным программированием. Пауль тогда служил в Севастополе. После защиты диплома я уехала к нему. Поженились. Появился сын. Зарплаты Пауля не хватало. Ребята из Конторы, школьные друзья Пауля, предложили работу по специальности у них. По совместительству освоила профессию шифровальщика.

– Работа была интересной?

– В роковые тайны меня не посвящали, да и роль Маты Хари не для меня…

– А в моральном плане?

– В моральном?.. Мы, немцы, – прагматики: есть государство – должны быть и институты защиты его безопасности…

– А мораль этих институтов такова, какова мораль государства, – зло продолжил Савелов.

– Нечестно мораль коррумпированных правителей переносить на мораль народа.

– О, да вы действительно патриотка России!..

– У вас будет возможность убедиться в этом.

Занятная особа, подумал Савелов. То ли, обладая актерским даром, хорошо овладела амплуа патриотки, то ли получила приказ Толмачева охмурить меня, чтобы потом контролировать каждый мой шаг в ее чертовом фатерлянде. Если так, то аплодирую выбору генерала – в шарме, воспитанности и наблюдательности его рыжей красотке не откажешь.

Мелькнул перекресток с указателем поворотов на Мелитополь и Одессу, и сразу за ним «БМВ» врезался в стену густого снегопада. Предсказание старого татарина-виноградаря полностью сбылось. Хлопья пушистого снега моментально залепили стекла машины, щетки не успевали его смахивать. Дорога становилась почти неразличимой.

– Свалимся в кювет, – Урсула прижала к себе малыша. – Может, переждем на обочине?

– На обочине в нас кто-нибудь врежется. К тому же, я уверен, что нас ищут по всему Крыму и прилегающим к нему территориям, – вглядываясь в сплошную снежную круговерть, возразил Савелов.

– Кто нас может искать?

– Те, кто поставил в машину мину и радиомаяк. Не получая информацию о нашем маршруте, они, как тараканы, уже шныряют по всем дорогам.

Снегопад усиливался. Заметив уходящий в сторону от трассы грунтовый съезд, Савелов направил в него машину. По одну сторону грунтовки тянулась сплошная стена неубранной кукурузы. Развернувшись, он вплотную прижал к ней машину и выключил мотор.

– Поспите, – посоветовала Урсула. – Снегопад закончится, я разбужу вас.

Савелов кивнул и, прежде чем закрыть глаза, успел заметить, что на трассе в мельтешении снега промелькнул быстро удаляющийся тусклый свет автомобильных фар.

– Сумасшедший! – поежилась Урсула. – Гонит, будто жить надоело!..

Через несколько минут на трассе промелькнули фары и синие проблесковые маяки трех идущих в том же направлении машин. Наверное, какая-нибудь обкомовская шишка в сопровождении милиции в Киев на совещание торопится, подумал Савелов и скомандовал себе: ввиду нештатной ситуации – спать, спать!

Сон навалился сразу. И был вначале он даже не сном, а жестоким выплеском памяти, зафиксировавшей эпизоды из его прежней жизни. Эпизоды, которые Савелов хотел бы навсегда вычеркнуть из памяти и из жизни своей, но сделать это было невозможно.

…Великая северная река несет к океану несметные полчища льдин. На одной из них выплывает из-за скалистого утеса нескладная фигура в черной зэковской одежде. Савелов вскидывает автомат. Белыми, полными ужаса глазами смотрит в его сторону зэк и пытается заслониться от автоматной очереди несуразно длинными, худосочными руками.

– Не стреляй, Савелов, не стреляй! – кричат бегущие по скалистому берегу Игорь Сарматов, Иван Бурлаков и Алан Хаутов. – Не стреляй!

Выплевывает огонь ствол автомата, раскинув по сторонам руки, человек покорно валится на белую поверхность льдины и черным крестом уплывает в ледовое крошево. Смотрят на уплывающий крест подбежавшие к обрыву Сарматов, Бурлаков, Хаутов. А из-под обрыва щелкает камерой мальчишка-фотограф и смотрит на Савелова рыжий американец… Савелов отступает от обрыва и наталкивается на одетого в нелепое рубище отца. Из-за его плеча с печальным укором глядит на Савелова женщина в черном с распущенными белокурыми волосами. Потом она спускается с обрыва и, ступив босыми ногами на льдину, уходит по ней за уплывающим к океану крестом.

– Маргоша, не уходи! – кричит Савелов. – Не оставляй меня одного, Маргоша-а-а-а! Я люблю тебя!.. Люблю тебя-я-я-я!..

От его крика с вершины скалы срывается снежная лавина и обрушивается на группу оборванных вооруженных людей. Она подхватывает Савелова и несет куда-то, будто в преисподнюю. Эта преисподняя оказывается ледяной памирской пустыней. По ее поверхности, залитой мертвенно-синим лунным светом, прямо на Савелова идет похожий на привидение обледенелый человек.

– Никто ничего не узнает, Шальнов! – кричит Савелов и жмет на гашетку автомата.

Обледенелый человек с презрительной улыбкой на белых губах вырывает у него заклинивший автомат, а его самого толкает в колодец. Бесконечно долго ударяясь об осклизлые каменные стены, летит Савелов вниз, пока не уходит с головой в ледяную воду.