Текст книги "Молчание посвященных. Эффект бумеранга (сборник)"

Автор книги: Александр Звягинцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Феодосия – Одесса – Варна
Ноябрь 1990 года

Острый луч пограничного прожектора кинжалом вспорол осеннюю ночь и беспокойно зарыскал по пенным гребням штормовых волн. Потом прополз по пустынному в этот полночный час берегу и уперся в увешанный гирляндами автомобильных шин длинный причал, залив мерцающим голубым светом крыши портовых зданий и стрелы портальных кранов. Затем снова перескочил на волны, оттуда – на болтающиеся на рейде корабли и, будто заблудившись среди них, стал угасать. Как только ночная мгла совсем поглотила его, три океанских сухогруза снялись на рейде с якорей и, не зажигая топовых огней, взяли курс на причал.

Первый сухогруз подвалил бортом к причальной стенке, и сразу из темноты появился железнодорожный состав – длинная цепочка полувагонов, укрытых брезентом. Постукивая колесами на стыках рельсов, он медленно втянулся в распахнувшиеся ворота порта и, громыхнув буферами, замер под шеренгой могучих портальных кранов.

Выйдя из холла гостиницы «Астория» на привокзальную площадь, Савелов зябко поежился от пронизывающего ветра с мелким дождем и, зайдя за ствол каштана, настороженно огляделся. Не обнаружив слежки, он накинул на голову капюшон плаща и в обход привокзальной площади быстро направился к проходной порта, за которой стрелы портальных кранов уже пришли в движение.

Шла третья ночь, как Савелов руководил погрузкой на корабли артиллерийской и бронетанковой техники, прибывающей с законсервированных тайных баз страны. Заполнив под завязку трюмы грузом, обозначенным в накладных и других сопроводительных документах экспортной сельскохозяйственной техникой, огромные океанские суда тут же уходили в нейтральные воды, где, согласно утвержденному плану операции «Рухлядь», поднимали на мачтах иностранные флаги – Либерии или Панамы.

В первые две ночи, несмотря на все усилия такелажников и моряков, вместо десяти эшелонов удалось разгрузить только семь, поэтому заключительный этап операции с двух предусмотренных планом ночей перекинулся на третью. И выдалась она, как назло, штормовой и дождливой. К тому же сегодня предстояла загрузка на корабли тяжелых танков «Т-82», что заставляло подполковника Савелова тревожиться еще больше.

Но особенно его волновало отсутствие известий о прохождении судов через контролируемые турками проливы Босфор и Дарданеллы. Это была самая уязвимая часть разработанной им операции, чего, как он считал, недооценивает генерал Толмачев, осуществляющий общее руководство акцией. Днем Савелов смотрел все информационные телепрограммы, со страхом ожидая в любой момент услышать о разразившемся в мире грандиозном скандале. А еще ему казалось странным, что в последние дни никак не проявляли себя «топтуны». Савелов не мог поверить, что после неудачи в Москве они прекратили охоту на него.

Неподалеку от проходной порта навстречу Савелову шагнул из темноты широкоплечий мужчина в летной кожаной куртке.

– Пока все по плану, командир, – доложил он вполголоса. – Только сегодня мы, на всякий пожарный случай, вывели из строя городскую АТС. Жалко, конечно, связистов – не меньше суток промудохаются с ее ремонтом.

– Что, без этого нельзя было обойтись?

– Наверное, можно, но поступил приказ генерала Толмачева. Так что город мы отрезали…

Значит, Толмачев ни с кем не договорился, если приказал группе прикрытия отрезать Феодосию от внешнего мира, понял Савелов, чувствуя, как запрыгало в груди сердце. – Идиоты, город они, видите ли, отрезали! Но ведь есть еще и военная связь, и полностью автономная железнодорожная радиосвязь!..

– Не волнуйся, командир, мои мужики работают, не оставляя следов, – по-своему поняв его молчание, заверил мужчина. – Они для отмазки по нескольку дохлых крыс везде оставили. По опыту знаю – срабатывает…

– Что у тебя сегодня с прикрытием? – спросил Савелов, стараясь не выдать собеседнику охватившего его волнения.

– Как и раньше: одна группа блокирует гостиницу, две – вокзал и порт, а я со своими мужиками – на подстраховке у лайбы. Связь в случае хипеша – по рации. Мои позывные с сегодняшнего дня и до польской границы – Купавна, твои – Щербинка.

– Хорошо, – кивнул Савелов. – Дал бы нам бог обойтись сегодня без хипеша и доехать все же до польской границы. А ты чего такой смурной, Купавна?

– Будешь смурной, Щербинка… За всю службу на спецухе у Толмачева впервой на своей земле такие кружева плету. А своя она, какая-никакая – своя, – ответил мужчина и, махнув рукой, растворился в темноте, будто и не было его вовсе.

– Начальник, давай кидать, что ли, твоих лягушек в трюмы, а то опять до утра не успеем, – сказал подошедшему к составу Савелову кряжистый, с вислыми запорожскими усами бригадир такелажников.

– Давай, Иван! – поднес тот к глазам часы. – Нынче к шести по нулям, кровь из носу, управиться надо. Перекидаете к этому сроку, по сотне накину каждому за ударный социалистический труд и сверх того три ящика сорокаградусной на бригаду.

– Во-о, бляха-муха, халява поперла! – пробасил сразу повеселевший бригадир. – Уважил, начальник, в нашем городе люди километровые очереди у водочных магазинов еще до рассвета занимают… А нельзя ли, коль такое дело, моим хлопцам зараз по стопарю для сугрева?

– Первый эшелон разгрузите, тогда можно…

– Добре! – согласился бригадир и, поднеся к губам портативную рацию, заорал во все горло, перекрывая рокот моря, шум дождя и вой ветра: – Наваливайся, бляха-муха, на лягушек, хлопцы, чтоб к шести по нулям закупорить их, бляха-муха, как тараканов в трюмах. Кооператоры тройным наличняком «капусту» отстегивают, а сверху по два пузыря на рыло. Есть, бляха-муха, смысл корячиться, хлопцы.

– Иван, груз прожекторами не особо свети, – тронул его за плечо Савелов. – И еще… Ежели какой посторонний будет интересоваться, куда, мол, груз и откуда, кто бы он ни был, хоть сам апостол Гавриил, сразу дай знать мне или моим ребятам.

– С понятием, начальник, – дело государственное, – пробасил тот.

– Правильно – государственное! – многозначительно поднял палец к небу Савелов. – Еще, бугор, скажи своим хлопцам: пока последняя лайба не выйдет в нейтральные воды, никого из них мои люди с территории порта не выпустят.

– Добре, – хмуро кивнул тот и бросился расставлять людей по рабочим местам.

Повинуясь его командам, забегали вдоль вагонов дюжие мужики-такелажники в защитных касках, завизжали в небе поворотные башни портальных кранов, а над вагонами нависли долговязые стрелы с полутонными раскачивающимися крюками на металлических стропах. Чумазые солдаты-танкисты под забористую матерщину офицеров разносили кувалдами деревянный камуфляж на полувагонах, сдирали с танковых башен и пушек каляный, набухший влагой брезент. Такелажники тут же заводили под танки стропы и цепляли их крюками. По несуетливой сноровистости такелажников можно было понять, что с подобным грузом они сталкиваются не впервой.

– Майна! – крикнул крановщику по рации бригадир, и первая многотонная раскрашенная в рыжие цвета пустыни стальная махина, приподнявшись над полувагоном и раскачиваясь в стропах, поплыла к трюмному зеву корабля. Едва она скрылась в нем, как над трюмом зависла следующая. Так дело и пошло – с интервалом в три-четыре минуты. Когда очередной танк опускался на броневые плиты трюмной палубы, к нему сразу бросались танкисты и, включив двигатели, своим ходом по трюмному пространству размером с футбольное поле отводили в соответствующее место.

Хотя вовсю крутились лопасти вентиляторов вытяжки, скоро танкисты в трюме от солярочных выхлопов едва могли рассмотреть друг друга даже на расстоянии пяти шагов. Сизый дым разъедал горло и глаза. По приказу старшего офицера танкисты надели противогазы и каски с фонарями, став похожими в них на монстров из голливудских фильмов ужасов.

Савелов наблюдал за началом погрузки с промежуточной площадки портального крана. Здесь его и нашел седой, с тоскливыми глазами таможенник.

– Давай проштампую твои бумаги, товарищ председатель кооператива, – сказал он, глядя мимо Савелова. – Начальство мое таможенное с твоим начальством, итит их мать, все согласовало и мне строго-настрого приказало в твой груз длинного носа моего не совать. А кто я против твоего и моего начальства?.. Тьфу, червяк!.. Хотя нюхом чую – дело тут, парень, не экспортной сельхозтехникой пахнет, а годками пятнадцатью колымской отсидки, если не вышкой…

– В России от сумы да от тюрьмы, как говорится, не зарекаются… – усмехнулся в ответ Савелов, наблюдая с волнением, как влипает в листки накладных круглая массивная печать.

– То-то и оно! – вздохнул таможенник. – Вас, ушлых кооператоров, теперь развелось, как у нас в Судаке на виноградниках нонешним летом филлоксеры. И поди ж ты, все вы, поганцы, с мохнатой кремлевской лапой. Мне, старику, против вас переть дурнее, чем ссать против ветра. Эхма, куда катимся?!

– Куда-нибудь прикатимся…

– Прикатимся, прикатимся… А все ж, как в кино говорится, за державу больно обидно. – Он опять вздохнул, не выпуская из прокуренных пальцев последней кипы проштампованных накладных.

Оглянувшись по сторонам, Савелов вложил в эти пальцы по-банковски запечатанную пачку сторублевых купюр. Тот, хмыкнув, скривился будто от зубной боли, однако опустил ее в оттопыренный карман форменного плаща.

– Ухмыляешься, кооператор?.. – уронил таможенник. – Лепит, мол, служивый за державу, а сам, итит его мать, карман оттопыренным держит. Попробуй я послать тебя с твоими погаными деньгами, меня через день с таможни попрут. Нынче жизнь везде, как в волчьей стае: все воют – и ты вой, коли не хочешь, чтобы тебя за твою правильность загрызли. Ночь стариковская, парень, длинная: подумаю нынче до утра, к лицу ли мне в моих годах со всеми вместе выть, может, лучше на покой рапорт написать, от греха подальше.

Не глядя Савелову в глаза, таможенник сунул ему накладные, отвернулся и заторопился в промозглую мглу, выражая своей сутулой спиной и шаркающей стариковской походкой полное презрение к сошедшей с прямого пути жизни, к ухмыляющемуся московскому кооператору Савелову и ко всему тому, что сейчас творится на пирсе и в трюмах готовящихся уйти за кордон сухогрузов. Видно, душу у старика мой груз окончательно наизнанку вывернул, глядя ему вслед, подумал Савелов. Аз воздам по грехам вашим!.. Только почему в нашей взбесившейся жизни за грехи воздается все не тем и все не по тому адресу?..

Его размышления прервал зуммер рации.

– Тащ Щербинка, у нас на первой лайбе в трюме ЧП! Срочно требуется ваше присутствие, – сообщил чей-то незнакомый, взволнованный голос.

– Иду, – отозвался Савелов, унимая внезапно охватившую его дрожь.

Не иначе как в суматохе танком кого-нибудь раздавило… И нужно, по закону, вызывать милицию и «Скорую», составлять акт о происшествии. Без этого пограничники наверняка заартачатся давать добро на выход судна из порта… Если так, «тащ Щербинка», то вся операция «Рухлядь» горит синим пламенем… К утру, как пить дать, в порт нагрянут очухавшиеся смежники и будут всех шерстить направо и налево, а за ними нарисуются сволочи журналюги и начнут своим поросячьим визгом формировать общественное мнение от Парижа до Нью-Йорка. Тогда, «тащ Щербинка», без вопросов, светит тебе не уютный Мюнхен, а промерзлая колымская тундра. По прикидке старого таможенника – на ближайшие пятнадцать лет.

– Осторожно, товарищ кооператор, здесь узкий трап, – протянул руку Савелову чумазый офицер в танковом шлеме. – Мои хлопцы полезли в танк, а оттуда как шибанет, виноват, говном… И он из башни белыми глазами лупает…

– По порядку, старлей. Кто глазами лупает?

– Пацан какой-то… Лупает белыми глазами, а сам весь, виноват, в говне. Видать, в танковой башне с неделю просидел, а сортира в ней нету…

Похоже, провал операции «Рухлядь» пока отменяется, с облегчением перевел дыхание Савелов, спускаясь вслед за танкистом в трюм.

– Вон тот пацан, – показал офицер на сидящего у танковой гусеницы худющего молодого человека с испитым бледным лицом и отрешенными белыми глазами.

Час от часу не легче, чертыхнулся про себя Савелов. Это же репортер, которого должны были держать на саратовской базе до особого распоряжения.

– Опять ты, придурок, под моими ногами путаешься! – схватил он журналиста за воротник куртки и отшатнулся: уж больно от того воняло. – Старлей, вон у борта пожарный шланг, приведите этого обормота в божеский вид, – приказал он танкисту.

– Есть, товарищ кооператор! – нехотя отозвался тот и показал солдатам на шланг: – Устройте чмошнику постирушку.

От ледяной струи белые глаза репортера быстро приобрели осмысленное выражение. Сердобольные танкисты после жестокой экзекуции облачили его в сухой комбинезон и накинули на плечи теплый солдатский бушлат.

– Ж-ж-жрать!.. Брат-т-тцы, ж-ж-жрать! – лязгая зубами, взмолился репортер.

Откуда-то мигом появился котелок с горячей солдатской кашей, а у офицера нашлась даже фляжка с водкой. Не дожидаясь, пока белоглазое чмо утолит голод, Савелов приступил к допросу:

– Как ты оказался здесь?

– Где здесь, в стране Лимонии и в городе Кенгуру, что ли? – основательно хлебнув из фляжки, нахально поинтересовался репортер.

– Не корчи идиота, плохо кончится! – еле подавил охватившую его ярость Савелов. – Слышишь, в борт волны бьют.

– Понял – не дурак, – заглянув в его глаза, кивнул тот. – Вы сами во всем виноваты, не знаю, какая у вас там кликуха… Зачем было в Саратове вешать на меня статью за измену родине… Я подумал, на хрена козе баян, и в ту же ночь дал деру из их подвала.

– Как дал деру?

– Как в кино, попросился в нужник. По дороге сопровождающему салаге-первогодку погладил крышу кирпичом – и в кусты. Через забор лезть побоялся: пристрелят еще козлы впотьмах, и через их КПП ломиться – дохлый номер… Слышу, собаки лают. С перепугу я, как заяц, сиганул на платформу и в танке затырился. Кто знал, что перед отправкой башенные люки снаружи задраивают. Эшелон тронулся – я туда-сюда – и все мимо… Поискал штатный инструмент, чтоб гайки у нижнего люка открутить, а его, видать, кто-то из пузатых прапоров скоммуниздил. Еду, еду в какую-то страну Лимонию и чувствую себя, как последний фраер без жратвы и без сортира…

– Что теперь делать с тобой прикажешь? – заорал Савелов.

Тот, хмелея на глазах, ухмыльнулся и развел руками:

– Говорил тебе, начальник, что с Аркашей Колышкиным связываться себе дороже выйдет.

– Чмо ты малахольное, а не Аркаша Колышкин. Неужели еще не дошло, что в дерьмо по уши ты вляпался! – и отвернувшись в ярости, Савелов поднес к губам рацию: – Купавна, Купавна, я Щербинка… Срочно ко мне в трюм.

Купавна появился через несколько минут. Савелов, пояснив ему ситуацию, озабоченно спросил:

– Посоветуй, Купавна, как избавиться от говнюка – не в море же его топить.

– Топить грешно и отпустить – лажа выйдет, – задумался тот. – Репортеры – народ ушлый. Доберется до связи с Москвой, считай – вся операция псу под хвост. Пусть уж лучше уплывает, говнюк, подальше от земли нашей грешной.

– Ты в своем уме?.. Он же за бугром хай поднимет.

– Той стране, которой груз адресован, не с руки будет его хай… Мои мужики в пути ему популярно объяснят, что к чему. Ежели поймет, глядишь, через месячишка два мужики ему ксиву нарисуют и на обратную дорогу билет купят.

– А если не поймет?

– Извини, Щербинка, тогда выбора у них не будет…

– Спасибо, Купавна! Камень с души снял.

– А-а, брось! – отмахнулся тот. – У самого растет такой же недоумок – все ковбоями и прериями бредит.

Через несколько минут в трюме появились неулыбчивые мужики в одинаковых черных куртках. Они молча запихнули орущего благим матом, захмелевшего Аркашу Колышкина в башню танка и следом – рюкзак с сухим пайком.

– Еще ведро с крышкой не забудьте ему поставить, вместо параши, – напомнил Савелов и протянул одному из них бутылку водки: – Способ варварский, но, как известно, память отшибает.

Тот понимающе кивнул и, не обращая внимания на бурные протесты Колышкина, влил в его горло всю бутылку, без остатка. Через несколько минут Аркаша спал сном праведника в жестком кресле пушкаря-наводчика.

– Если крыша в этой мышеловке у пацана не поедет, в конечный пункт мы его доставим без проблем, а там не взыщите – по обстоятельствам, – сказал Савелову мужик, после того как спустил в танк ведро с крышкой и задраил люк башни.

Выбравшись из трюма корабля, Савелов направился к эшелону, из которого стрелы трех портальных кранов один за другим выдергивали танки. У эшелона его чуть не сбил с ног взволнованный бригадир такелажников.

– Ищу, ищу, начальник, а ты как сквозь землю! – заорал он. – Моим ребятам, бляха-муха, четверо каких-то крутых стволы в нос суют. Куда, мол, груз и кто отправитель, говори, мол, бляха-муха, а то порешим на месте?

– Говоришь, четверо их?

– Ага, бляха-муха. Да еще четверо за проходной в машине кантуются. Знай я такое дело, ни в жисть, бляха-муха, с твоим грузом не связался бы, начальник.

– Ты их раньше когда-нибудь видел?

– Не-а. По говору и по номерам на машинах – не наши. Мабудь, рэкетиры на порт наехали, мать их Клавдю, суку неумытую!

– Задержи, Иван, гостей у вагонов минуты три, сейчас моя служба узнает, кто они и откуда, – попросил Савелов, хватаясь за рацию.

– Лады! – без особого энтузиазма согласился тот. – Только, начальник, скажи своей службе, чтобы по-черному их не мудохали. Вы уедете, а нам жить тут, и, почитай, у каждого ребятишки малые.

– Купавна, Купавна, я Щербинка, откликнись, прием, – повернувшись спиной к ветру, заорал Савелов в рацию.

– Я Купавна, что стряслось, Щербинка?

– Гости пожаловали, Купавна, со стволами… Принимай меры.

– Сколько их?

– Четверо у вагонов и четверо в машине за проходной.

– Понял. Конец связи…

Трое в штатском заломили бригадиру руки и прижали его к буферу между вагонами, а четвертый, видимо, старший из них, наотмашь ударив в лицо, заорал ему в ухо:

– Кто отправитель и кто получатель груза, отвечай, козлятина?

– А я почем знаю! – рвался от них тот.

– Наряд на погрузку бронетехники от кого получал?

– Узнай в конторе, начальник! Мое дело, бляха-муха, грузить, а на остальное клал я с прибором.

Старший всадил ему в живот кулак.

– Отвечай, сука, не тяни время!

– Убива-а-а-ают!.. Помогите-е-е-е!!! – заорал бригадир, увидев заплывающим взглядом выползающую из темноты «вахтовку».

– Закинчуй базар, козел! – зажал ему рот один из державших. – Як шо мудацьки мозги нэ варять, зараз Мыкола влупыть тоби, будэшь всэ остання життя кровью ссаты.

Вислоносый амбал Мыкола для острастки сплюнул в кулак, но замахнуться не успел – сзади на его голову опустился приклад автомата. Закатив глаза, Мыкола спелым снопом рухнул на шпалы, а выпрыгнувшие из «вахтовки» люди в черных масках наставили на остальных кургузые «АКСы», потом, развернув захваченных лицом к вагонному борту, выхватили из их подмышечных кобур табельные «макаровы».

– Урою, суки! – не унимался старший. – Утром в ИВС вы у меня на коленях ползать будете, свое говно жрать, долбаные отморозки!

Широкоплечий человек в летной кожаной куртке – а теперь еще и в маске – хмыкнул и коротким посылом кулака впечатал его лицо в металлический угол вагона. Бригадир отшатнулся от упавшего ему под ноги человека и в страхе попятился.

– Вы чо, мужики, по полной программе мудохаете-то?.. Может, они и впрямь, бляха-муха, из Конторы?..

– Рэкет, – бросил ему подошедший Савелов. – Обыкновенное бандитское говно, Иван, а говно учить надо. Что с теми, за проходной? – спросил он человека в кожаной куртке.

– Отдыхают на дебаркадере, – ответил тот спокойным голосом.

– Вам видней, но на бандюков они не похожи! – повернулся к Савелову совсем ошалевший бригадир, увидевший, что люди в масках тащат четверых «пленных» к «вахтовке». – Бляха-муха, куда они их?

– На кудыкину гору, – жестко бросил Савелов. – Не трясись, бугор, в твоем городе они больше не появятся. Время поджимает, – посмотрев на часы, озабоченно добавил он, – до рассвета кровь из носу успеть надо.

– Этот состав, почитай, разгружен, – ответил тот. – Гони следующий, начальник.

Разгруженный состав с погашенными огнями уполз в тупик, а на его место сразу же вполз следующий. И снова с треском стали отваливаться от вагонов доски-горбылины и грозные боевые машины одна за другой, раскачиваясь в стропах, поплыли в ночном воздухе, чтобы через несколько минут скрыться в трюмах корабля.

В его рубке, напичканной под завязку навигационной аппаратурой, Савелов протянул офицеру-пограничнику кипу проштампованных таможенником накладных. Бегло ознакомившись с ними, офицер кинул руку к козырьку зеленой фуражки и повернулся к капитану сухогруза.

– Посторонних людей и грузов на вверенном вам судне пограничным нарядом не обнаружено, – сказал он, не глядя тому в глаза. – Документы на груз в порядке – можете выходить в море, товарищ капитан. Семь футов под килем вам и попутного ветра!

– Спасибо, майор! – кивнул моряк и склонился над переговорным устройством: – Палубной команде авра-а-ал! Всем стоять согласно швартовому расписанию! Приготовиться к выходу в море! – разнесся его хриплый голос над затянутой сизым дымом палубой сухогруза.

Савелов проводил пограничника до трапа и, убедившись, что остальные его подчиненные уже покинули причал, сунул в карман офицера запечатанную пачку долларов.

– Приказано, майор, передать вам это.

– Мать твою, так и знал! – выдохнул тот и со злостью вложил пачку обратно в руку Савелова. – Мне приказали, гражданин кооператор, – я перепутал комбайны с танками. Тупой, понимаешь, я. Тупой, как сибирский валенок. Не могу отличить тяжелую бронетехнику от сенокосилок и культиваторов… Не могу, блин, и все – хоть режьте меня, хоть ешьте меня!..

– Не выкобенивайся, майор…

– Мне приказали не отличить – не отличил. Приказали молчать – буду молчать, как пионер на допросе, как карась в пруду. Что еще надо от меня?

– Мне тоже приказали…

– Пошел ты!.. – совсем вышел из себя майор. – У музея Айвазовского болтается на приколе ресторан – шхуна «Алые паруса», спусти там на московских проституток свои сраные баксы.

– Спасибо.

– За что?..

– За московских проституток спасибо.

– Честь имею! – козырнув, бросил пограничник и сбежал по трапу на причал.

К Савелову, оставшемуся стоять у борта, подошел капитан корабля.

– Пора отваливать, господин хороший, – просипел он простуженным голосом. – Будь ласка, покинь к ядреней фене борт.

– В нейтральных водах, капитан, сразу поднимите либерийский флаг, – не обращая внимания на его отчужденный, почти враждебный тон, напомнил Савелов и показал на поднимающихся по трапу семерых мужчин в черных куртках с тяжеленными рюкзаками за спинами. – Нравится вам или нет, капитан, но мои люди будут сопровождать груз до самого порта назначения.

– Кто бы мне еще назвал его…

– Скоро назовут. Но учтите: в случае нештатной ситуации, грозящей осложнением международной обстановки, мои люди имеют приказ на немедленное уничтожение судна. И не сомневайтесь, капитан, – они выполнят его.

– Блин, обязательно вляпаюсь то в компартию, то в говно! В Анголу в коробках из-под сухого молока взрывчатку возил – знал, зачем таскал. В Ирак ракетные комплексы таскал – знал, зачем таскал, но до такого маразма, чтобы лайбу на дно пускать, еще не доходило!.. Интересно, кому это в головку стукнуло: танки за сенокосилки и комбайны выдавать?

– Морской волк, разве вам не объяснили, что забывать, куда и что вы таскали, входит в ваши служебные обязанности? – оборвал его Савелов и, не дожидаясь ответа, направился к трапу.

– Вахтенным стоять на местах! – разнесся над причалом сиплый голос взбешенного капитана. – Трап поднять!.. Носовые и кормовые отдать!

Заработавшие на полные обороты винты буксира подняли из глубины буруны грязно-масляной воды. Толстый канат, связывающий его с носом осевшего по ватерлинию сухогруза, натянулся, и под тоскливые крики разбуженных чаек его борт стал медленно удаляться от причальных кнехтов. Не включая огней и не давая прощальных гудков, громадный сухогруз быстро скрылся в ночном штормовом просторе. Следом за ним буксиры потянули от причала в открытое море два других загруженных по ватерлинию корабля.

– Начальник, а ты сомневался, что до шести по нулям не управимся, – сказал смотрящему им вслед Савелову подошедший бригадир такелажников и выразительно потер пальцы друг о друга. – Я это… насчет картошки, дрова поджарить…

Савелов протянул ему несколько плотных пачек в банковских упаковках.

– Здесь на всех картошки с лихвой хватит, Иван, можешь не считать, а три ящика водки у вахтера на проходной.

– Каждую смену, бляха-муха, такую бы пруху! – вяло отозвался тот и подмигнул подбитым глазом: – Начальник, не побрезгуй с гегемоном с устатку по стопарику, а?

– Не могу, Иван, – служба.

– Лажовая твоя служба, начальник, – сунул пятерню бригадир. – Нынче грудь в крестах, а завтра, бляха-муха, эти кресты, глядишь, к земле тебя придавят…

– Это ты о… о картошке дрова поджарить?

– Не-а. О халявном куске сыра в мышеловке, начальник, – оглянувшись, сказал бригадир. – Еще о том, что за водокачкой доска в заборе на одном гвозде держится.

– Думаешь, мне она пригодится?

– За проходной опять крутые нарисовались и тоже, бляха-муха, тобой дюже интересуются.

– Коли так, бывай, Иван.

– Бывай, начальник.

Дойдя до забора, отделяющего территорию порта от железной дороги, Савелов на ощупь нашел болтающуюся на одном гвозде доску и отвел ее в сторону. Протиснувшись сквозь узкую дыру, он оказался в полутора метрах от железнодорожной платформы. Путь до привокзальной площади пришлось проделать под платформой на четвереньках. Привокзалка, гостиница крытая налетевшими за ночь мокрыми листьями, была совершенно безлюдна. Держась ближе к стволам облетевших каштанов, Савельев направился к «Астории», неприступным утесом возвышающейся за площадью.

Осторожно заглянув через стекло двери в холл, он отшатнулся – у стойки бара горбатились над бутылками пива несколько человек в похожих темно-серых плащах.

Под прикрытием кустов жасмина, отделяющих тротуар перед гостиницей от проезжей части, Савелов на четвереньках добрался до ее угла, потом, вжимаясь спиной в стену, короткими перебежками – до захламленного ресторанного двора и, перемахнув через бетонный забор, попал на заросшую старыми липами параллельную улицу. У одного из безликих домов Савелов нашел под кустами бузины отливающий черной эмалью «Мерседес». Но прежде чем сесть за его баранку, он поднес к пересохшим губам рацию:

– Купавна, я Щербинка, отзовись!

– Купавна слушает Щербинку! – раздался из рации спокойный голос, и его спокойствие почему-то сразу передалось Савелову.

– Купавна, я снова под колпаком.

– У кого?

– Я их не знаю.

– Понял, Щербинка.

– Действую по плану. Добрался до немецкого сувенира. Ухожу на север, прикрой, Купавна.

– Понял, прикрываю… Держи со мной связь, Щербинка.

* * *

Промелькнула окраина Феодосии, растворилось слева в предутренней сумеречи серое штормовое море, сразу за городом потянулись невысокие горы, и скоро слились в одну рваную линию башни и мощные стены Генуэзской крепости и придорожные дома Судака.

За Судаком «Мерседес» неожиданно врезался в стену косого дождя. По лобовому стеклу потекли холодные прозрачные струи. Из них прорисовывалось размытое лицо Сарматова, под негромкий перебор гитарных струн зазвучал его голос:

 
…Командирский приказ, офицерская честь
Нас позвали в жестокий бой.
О судьбе нашей скорбная весть
К вам дойдет с той полынь-травой.
С той разрыв-травой, с той травой-бедой,
С травой памяти и забвения…
 

– Подожди, командир! – будто ткнув в кнопку магнитофона, остановил перебор струн Савелов. – Вот ты об офицерской чести… А что это такое – офицерская честь? Архаизм «времен очаковских и покоренья Крыма». В наш век она – поплавок для недоумков и солдафонов, и не более того.

– Каждый ее на свои плечи примеряет, – печально ответил из дождевых струй Сарматов. – Но лишь немногим тяжесть ее по силам…

– Так что же она такое, ответь?

– До креста могильного, до звезды фанерной служить Отечеству, которому присягал. Отечеству служить, слышишь, Савелов, а не идеологиям и старшим по званию.

– И все?..

– Не все… Трусостью, глупостью и хамством не позорить честь Отечества, честь его оружия и тем самым честь своих погон.

– Увы, я знал только одного такого офицера – тебя, Сармат.

– А Ваня Бурлаков?.. Алан Хаутов?.. А Шальнов Андрей?.. И даже минер Сашка Силин по прозвищу Громыхала.

– Силин – сволочь! Если бы он не предал нас, тогда, может быть, все ребята и ты, командир, были бы сейчас живы.

– Не предавал нас Сашка… Его рассудок просто не выдержал всего того. Старшему лейтенанту Силину судья – только бог.

– Только бог?! А мне в стране, им проклятой, каково с офицерской честью в нынешнем дерьме копаться?

– В дерьме ли ты иль в белом фраке, а честь либо есть, либо нет ее. Коли есть – дерьмо не пристанет.

– Еще как пристанет!

– Тогда… кровь смыть все должна. Так у русских испокон веку было…

– Чья кровь?

– Твоя.

– Жизнь в России – такое дерьмо, Сармат!.. Карамазовщина в обнимку со смердяковщиной, как говорит мой отец… Не хотим убивать, а убиваем. Грешить не хотим, а грешим – мелко, пакостно, как блудливые мартовские коты. И задницу у сильных мира сего вылизываем усердней крепостных холопов!

– По себе всех меришь, Савелов?

– Все по себе мерят. Скажешь, комплекс неполноценности профессорского сынка, с пеленок уверовавшего в свою исключительность и не выдержавшего ни одного экзамена, устроенного жизнью? Все гораздо хуже, командир.

Из-за струй на несколько мгновений снова появилось лицо Сарматова.

– В Афгане было проще, капитан? – спросил он.

– Проще. Там был ты, командир!

Сарматов печально покачал головой, и его изображение размыли струи усилившегося дождя…

Появившееся наконец осеннее солнце высветило отвесную гряду белесых скал у небольшого крымского городка Белогорска. От подножия гряды тянулись к горизонту обезображенные бульдозерами плантации виноградников. Устав от многочасовой гонки по крымским проселкам, Савелов свернул с основной дороги на каменистый проселок и остановил машину у одной из плантаций, вернее, у того, что от нее осталось. Бульдозеры тут постарались вовсю, виноградник напоминал поле битвы гигантских чудовищ, оставивших после себя на благодатных крымских почвах перемолотую в труху лозу. Громадные стаи тревожно галдящих ворон усиливали сходство этого места со скорбным полем недавнего сражения.

– Пейзаж после битвы идиотов с дебилами! – вырвалось вслух у остановившего машину Савелова. – Ненавижу!..

Неподалеку послышалось овечье блеянье, беззлобный собачий лай, и через минуту из кустов терновника вышел опирающийся на посох старик-татарин с десятком овец и в сопровождении старого пса. Он остановился в нескольких шагах от Савелова и, опершись на суковатый посох, с каким-то детским недоумением на морщинистом скуластом лице стал вглядываться слезящимися глазами в месиво, бывшее, по-видимому, когда-то опытной виноградной плантацией, о чем свидетельствовали воткнутые в землю таблички.