Текст книги "Ярмарка безумия"

Автор книги: Александр Звягинцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Она произвела на судью самое благоприятное впечатление – изящная еще, несмотря на возраст увядания, женщина с внимательными темными глазами, абсолютно лишенная какого-либо дурацкого апломба и фанаберии, которые были свойственны женам крупных чиновников в прошлом и достались в наследство женам преуспевающих господ в нынешние дни.

Они встретились в рабочем кабинете Крыловой – она работала в академическом институте, изучающем проблемы мирового экономического устройства. Крылова числилась там старшим научным сотрудником, занимала небольшой кабинетик, обставленный модной офисной мебелью и бесчисленными горшками с комнатными растениями. Судя по тому, что остальные кабинеты, которые видел судья, выглядели обшарпанными реликтами советской эпохи, можно было предположить, что кабинет для супруги отремонтировал и обставил за свой счет преуспевающий муж.

«Она сразу сказала, что говорить об Ампилоговой у нее нет никакого желания. Она молчала все это время, вполне могла бы молчать и дальше. И считает, что это было бы правильно.

– Если бы не просьба Шаховского, я бы ни за что не согласилась, – откровенно сказала она. – Он сказал, что вы пишете книгу.

Что ж, вполне пристойная легенда для прикрытия моих истинных целей, подумал я. Знать бы еще, в чем они заключаются, мои истинные цели?

– И потом я, не буду скрывать, навела о вас справки, – все с той же откровенностью уверенного в себе человека сказала Крылова.

Ее откровенность была, признаться, очень симпатична.

– Вот как. И каковы результаты? – осведомился я.

– Ну, коли я согласилась встретиться и поговорить, благоприятные, – рассеянно улыбнулась она. – О вас хорошо отозвался даже Константин Сергеевич Ледников…

– Даже?

– Даже. Я ведь знаю, что у вас с ним не самые добрые отношения после какого-то давнего уже скандального судебного процесса…

– Вы знаете и об этом? – изумился я. – Однако вы глубоко копаете!

– Мой отец был министром, так что я с детства знала, какие страсти бушуют под ковром… Я выросла среди разговоров о том, кто с кем сцепился, кто кого подставляет и почему. Так что я знаю правила игры и знаю, как получать информацию. И знаю ей цену».

Дальше судья с некоторым удивлением замечает, что ему было приятно услышать о том, что отец отозвался о нем добрым словом.

Ледников же, в очередной раз натолкнувшись в записях судьи на упоминание об отце, подумал, как мало мы знаем даже о самых близких людях. А еще какой-то другой частью мозга отметил: при нужде на Крылову можно будет выйти с помощью отца. Если, конечно, такая необходимость возникнет. А дальше и путь к господину Шаховскому открывается…

«Я вдруг поймал себя на мысли, что разговор с Крыловой не то чтобы доставляет мне удовольствие, но не раздражает. Что со мной в последнее время случается нечасто. Отвык уже. Даже со своими я вдруг впадаю в раздражение или скуку, потому что мне кажется, что мы не способны понять друг друга. У жены и сыновей как будто другая, совершенно не интересная для меня жизнь… Собственно, как им неинтересна моя. И с этим ничего нельзя поделать. Во всяком случае, из моих попыток ничего не удалось. Впрочем, вполне может быть, я плохо старался.

– Ну, с чего начнем? – спросила Крылова. – Вы уж давайте спрашивайте, а то я человек достаточно замкнутый, к исповедям не привыкла. И не стремлюсь, надо сказать.

– Вы были подругами?

– Нет, что вы! Я на такую близость не претендую. Мы общались как соседи. Причем, честно говоря, я особой нужды в этом не испытывала. Мы все-таки люди разных кругов, если уж говорить откровенно. Когда они поселились в нашем доме, она просто пришла знакомиться, чего мне, например, никогда даже в голову не пришло бы. Потом я вдруг обнаружила, что она хорошо осведомлена о нашем прошлом, и моем в частности. Хотя муж мой, в отличие от Ампилогова, непубличный человек. А уж я и подавно.

– Видимо, тоже навела справки… – тонко сыронизировал я. И с удовлетворением заметил, что ирония моя была оценена и правильно воспринята.

– Видимо. Думаю, ее привлекало то обстоятельство, что мой отец был министром, а муж – состоятельный человек. Она вообще была порядочным снобом и делила людей на больших и маленьких. И меня наставляла: «Мы с тобой непростые люди. Поэтому никто не должен знать, что действительно творится у нас дома. Им все равно этого не понять. Пусть все нам завидуют. Все остальное – не для них». В общем, такое, знаете, высокомерие выскочки, который попал наверх и упивается своим положением.

– Кстати, во время суда адвокат утверждал, что она была против того, чтобы Ампилогов активно занимался политикой, что она боялась за него?

– Не думаю, что это правда. Во всяком случае, когда я общалась с ней, она просто упивалась тем, что муж постоянно мелькает по телевизору, в газетах. Больше того, прямо намекала, что это она толкает его наверх. Говорила, что она помогает ему, что без нее у него ничего бы не вышло, он так и остался бы кабинетным ученым.

– Неужели вам с ней было интересно? Признаться, я видел ее несколько раз, и на меня она произвела не самое лучшее впечатление. Неуравновешенная провинциалка, разыгрывающая из себя невесть что рядом со знаменитым мужем…

– Видите ли, все зависело от состояния, в котором она пребывала. Когда она не владела собой, ее действительно несло, она нервничала, злилась на себя, на свои ошибки и неловкости, которые и сама замечала… При этом от возбуждения она становилась еще более неловкой, манерной, агрессивной… Когда же она была спокойна, то сразу чувствовалось, что она человек от природы незаурядный. Кстати, она очень много читала, но… Что интересно, она запоминала из прочитанного только то, что подтверждало ее представления о жизни. Другие взгляды и мысли она просто не удостаивала вниманием. Она читала лишь для того, чтобы найти подтверждение своим взглядам…

– Любопытный подход…

– И еще очень важная для ее облика черта – она считала себя великой актрисой. «Я кого хочешь из себя разыграю. Хочешь – злодейку несусветную, хочешь – овечку беленькую. Мне все равно! Мне что плакать, что смеяться – один черт!» Это все ее слова. Ну, а раз актриса, значит желание блистать, срывать аплодисменты, быть в центре внимания… Все это в ней было.

– Извините, но никак не могу понять, что вас с ней связывало? Вы совершенно разные.

– Господи, да ничего! Проклятая моя интеллигентская покладистость, дурацкая боязнь обидеть, отказать… Вот она к нам пришла – незваная и непрошеная. Но как не пустить? Неужели прогнать? Что сказать? Сама я к ней никогда не заходила. Правда, был один случай… И мне его хватило на всю оставшуюся жизнь».

Дальнейшие события судья описывает своими словами.

Крылова была на какой-то презентации, потом был банкет, музыкальное представление.

В общем, вернулась она домой поздно. Выходит из лифта и видит, что Ампилогова лежит на полу у закрытой двери своей квартиры. Можно себе представить, как она перепугалась! Но потом подошла поближе и увидела, что Ампилогова просто спит. Совершенно пьяная. Она попыталась ее поднять, поставить на ноги, но та висела на ее руках мешком и только что-то бормотала, глядя мутными глазами…

Крылова опустила ее на пол и позвонила. Дверь открыл Ампилогов. Он хмуро посмотрел на соседку, нехотя поздоровался. При этом на жену он даже не взглянул. И тогда Крылова поняла: он знал, что его жена валяется пьяная перед дверью! Знал, но не собирался ничего делать.

И тут произошло невообразимое. Ампилогова вдруг зашевелилась, а потом на четвереньках, что-то бормоча, поползла через порог в квартиру. А Ампилогов размахнулся ногой и изо всех сил пнул ее. От удара она растянулась на полу, а потом поднялась и опять принялась ползти. Ампилогов шел за ней следом и смотрел на нее, ползущую, неотрывно…

«– Я бросилась домой, – продолжала Крылова. – Меня трясло всю ночь. А на следующий день появляется Ампилогова и просит что-нибудь выпить. И по тому, что и как она говорит, я понимаю: она ничего не помнит! Но время от времени что-то в ее сознании вспыхивает, и она говорит: «Он все равно не посмеет меня бросить, потому что я знаю о нем такое!»

А с Ампилоговым я потом не могла даже здороваться. Он тоже при встрече со мной отворачивался. Но однажды остановился и пробормотал, что просит извинить его за тот случай… И добавил: вы не представляете, как я устал от этого!

– От чего этого?

– Я не знаю, – покачала головой Крылова.

– Простите, но… Я надеюсь, вы с ней сами не пили?

– Я? Ну что вы! Визиты к нам были для нее, если хотите, высокосветской жизнью. Во всяком случае, мне кажется, именно так она их воспринимала, а потом описывала другим… Нет, для того чтобы выпить, у нее была специальная подруга – жена режиссера Поливанова, которая живет в нашем же доме.

– Но Поливанов, кажется, умер?

– Умер. Но жена жива. Она актриса, видимо, невыдающаяся, потому что после его смерти другие режиссеры не хотят ее снимать. Наверное, поэтому она теперь пьет. Натура пусть и малохудожественная, но все равно ранимая. Однажды она подошла ко мне на улице и сказала, видимо, как близкому человеку, что у Римки «крыша совсем съехала». Именно так она выразилась… Вчера, говорит, мы у нее и выпили-то всего ничего, а она вдруг схватила их фотографию с мужем, которая на стене висела, как грохнет об пол! И давай ногами топтать! А потом все осколки смела в мешок и в мусоропровод выкинула. И говорит: «Ну, вот мне теперь здесь легче дышится!»

Еще Поливанова тогда сказала: «Не знаю, что Римка мужу скажет, когда тот приедет?» Но я думаю, она тогда выкрутилась – придумала какую-нибудь историю и разыграла…

– Да, жизнь у них, судя по всему, была своеобразная… То есть, вы допускаете, что она могла в возбужденном состоянии убить мужа?

– Могла, согласитесь, вовсе не означает, что убила. И потом… Мне вообще сложно представить, как можно выстрелить в человека.

– К сожалению, мне представить это очень легко.

– Понимаю. Видимо, вы с такими сюжетами уже сталкивались?

– И не раз. Причем не просто сталкивался, а должен был назвать виновного и вынести ему справедливый приговор.

– Кошмар, – передернула плечами Крылова. – Вот уж чего бы я точно не смогла сделать никогда в жизни, так это вынести приговор.

– Видимо, вы слишком склонны входить в положение других.

– А вы нет?

– Не имел на это права. Знаете, у меня было очень похожее дело…

Несколько лет назад в ночь на 1 сентября был убит генерал Крестовский.

Я запомнил дату, потому что тело генерала нашла его дочь – четырнадцатилетняя девочка, которой на следующее утро надо было идти в школу. Почему-то именно эта деталь запомнилась мне особенно остро. Девочка говорила, что за лето очень соскучилась по школе… За час до убийства она ушла из дома вместе с подругой гулять с собакой. Родители ссорились, она не хотела при этом присутствовать и поэтому гуляла долго. Вернувшись, нашла отца мертвым с тремя ранами на теле. Матери дома не было…»

Ледников тоже хорошо помнил это дело, которым он занимался вместе с опером Сережей Прядко. Крестовский, огромный мужик, прошедший Афган и Чечню, лежал на полу головой вперед, словно прижимая что-то к груди. Он был еще в форме, видимо, даже не успел переодеться. Вот уж где стреляли чисто по-женски. Из пистолета выпущены все семь пуль – четыре в стену, по одной в голову, живот и шею. В общем, палили с близкого расстояния, с закрытыми глазами, пока не кончились патроны. Разумеется, прежде всего расспросили девочку, которая тихо сидела в соседней комнате, не шевелясь, на диване и прижимала к себе собаку, видимо, боясь выпустить ее хоть на секунду…

Говорила она медленно, но очень внятно и разумно, изо всех сил стараясь правильно и подробно отвечать на вопросы. Может быть, ей казалось, что это может что-то исправить, изменить? Да, папа задержался на работе, мама из-за этого сильно переживала, а потом они стали ругаться, и она позвонила подруге и пошла гулять с собакой… На стене, разумеется, висела фотография – счастливый Крестовский в генеральском мундире с веселой женой и очень серьезной дочкой, словно предчувствующей какие-то ужасные события впереди. Жена – начинающая стремительно полнеть блондинка, весьма простоватая и недалекая на вид. В общем, вылитый персонаж анекдотов про генеральских жен.

Сережа Прядко спросил у девочки, где может быть мама? Девочка чуть слышно ответила, что у тети Жени. А кто это? Мамина подруга, она живет рядом. Ледников с Прядко отправились по этому адресу. Крестовская была там. Они с тетей Женей допивали вторую бутылку водки. С пьяным упрямством она принялась твердить, что с мужем она ссорилась, но ушла из дома, потому что он стал распускать руки…

Пьяненькая тетя Женя сидела рядом и утвердительно кивала головой: подтверждаю, мол, все так и было!

Когда Прядко, которому надоели эти две пьяные сговорившиеся дуры, резко и зло спросил, знает ли Крестовская, что ее муж убит, она, не поднимая глаз, замотала головой. Но в глазах ее стоял какой-то предсмертный ужас, который уже пробирался в ее затуманенные водкой мозги. Наверное, она надеялась, что Крестовский все-таки остался в живых.

Утром, слегка протрезвев, терзаемая похмельными страхами и судорогами, Крестовская во всем созналась. Выглядела она нехорошо, как и должна выглядеть спивающаяся и расплывающаяся от лишнего жира пожилая уже клуша. От спеси генеральской жены ничего не осталось. Она превратилась просто в полумертвую от страха глупую бабищу, испоганившую собственную жизнь и жизнь дочери. А еще убившую своего мужа. В деле уже не было ничего интересного, все экспертизы подтверждали ее признания, и Ледников просто забыл о нем и даже не поинтересовался, чем закончился суд, на котором, как теперь выясняется, председательствовал судья Востросаблин.

Ледников откинулся на спинку кресла и потер глаза, уставшие разбирать бисерный почерк судьи.

Описание разговора с Крыловой на этом, собственно, и заканчивалось. И вообще, было ясно, что интерес судьи к истории Ампилоговых к этому времени сильно поугас. С одной стороны, Крыловой особенно нечего было сказать. А с другой, как признался сам судья, он вдруг почувствовал к этой обаятельной женщине совершенно очевидный мужской интерес. Ему вдруг захотелось ей нравиться, производить впечатление, делать какие-то тонкие намеки. Тут уж, понятное дело, не до бед семейства Ампилоговых.

Глава 10
Интуиция следователя

[10]10
  Способность выйти на след преступника или на раскрытие преступления без достаточного наличия доказательств. Интуиция основана на способностях и предшествующем опыте следователя.


[Закрыть]

И тут, как пишут в романах, в дверь постучали. Причем колотили не стесняясь, ногой.

Оказалось – Гланька. Собственной персоной. Стояла на крыльце с обиженным лицом, прижимая обеими руками к груди несколько раздувшихся от избытка содержимого пакетов.

– Ну, мы так и будем стоять? – капризно спросила она, сваливая тяжелые пакеты в руки Ледникову. – Только не вздумай сказать, что ты не ожидал моего возвращения! Ты меня сильно этим разочаруешь. Если бы ты знал, какая сейчас дорога! Под колесами – снежная каша! А еще стало подмораживать… Я могла сто раз разбиться! Своими глазами видела несколько аварий! С трупами. А ты меня даже не поцеловал!

На эту нахалку было любо-дорого посмотреть. Отмотав по жуткой дороге такие концы, она была свежа и полна сил. И вообще, вела себя так, словно они давно уже женаты или сожительствуют не первый год.

Ледников отнес пакеты, набитые, как оказалось, снедью, на кухню. Она еще умудрилась заскочить по пути в магазин!

Гланька вылетела из ванной, куда она первым делом отправилась, и принялась разбираться в содержимом пакетов, с озабоченным видом осматривая каждую упаковку и банку.

– Сейчас мы с тобой будем ужинать, – сообщила она. – По-настоящему, с горячим, а потом… Ледников, чем мы займемся потом, как ты думаешь? Что ты молчишь?

– Любуюсь, – честно сказал Ледников. – Любуюсь тобой.

– Ну, это можно, – благодушно отреагировала Гланька. – Это не возбраняется, а даже приветствуется.

– А еще пытаюсь догадаться, за что же мне привалило такое счастье? А может, я его не заслуживаю?

– Между прочим, вполне может быть, что и не заслуживаешь. Но… Такой вот случился каприз природы. И ничего тут не попишешь. Поэтому кончай думать и бери, пока дают. А ну как я раздумаю? Я ведь на самом деле взбалмошная, мятущаяся, вся в сомнениях…

– Ну, не настолько же ты мятущаяся, – усмехнулся Ледников, – чтобы вот так взять и все испортить.

– Ишь ты, какие смелые обобщения сразу! А вроде поначалу тихим казался. Ты лучше скажи – записки деда прочитал?

– Посмотрел.

– И как?

– Любопытно. Есть за что уцепиться, чтобы работать дальше. Если придется работать…

– Но-но, – погрозила она ему ножом, которым разрезала упаковку с осетриной. – Договор дороже денег.

– А мы уже договорились?

– Разумеется.

– Откуда такая уверенность?

– А я по глазам вижу… Кстати, много ты там у деда прочел?

– Ты меня как раз оторвала от описания его встречи с Крыловой.

– А, роковая женщина! Я ее, кстати, видела на одной премьере. Она же у нас дама светская. Вполне симпатичная тетенька, мне понравилась. Если бы я не знала, кто были ее родители, сказала бы, что в ней чувствуется порода. Дед не зря на нее сразу запал. Бабуля, конечно, с ней рядом не стояла!

– Безжалостная ты! – не сдержался Ледников. Уж Викторию Алексеевну вполне можно было и не трогать.

– Зато честная и справедливая, – ни на секунду не задумавшись, отрапортовала Гланька.

С едой она разобралась мигом, и уже через несколько минут они перебрались в большую комнату и принялись за ужин, запивая его итальянским вином, которое Гланька, разумеется, не забыла прихватить тоже.

А потом случилось то, что должно было случиться, к чему они оба были готовы уже с самой утренней встречи, что уже просто не могло не произойти.

Ледникова поразило то, что в постели Гланька вела себя совершенно не так, как этого можно было ожидать. Как будто вместе с одеждой она скинула с себя нагловатую самоуверенность и демонстративную циничность, которых, честно говоря, он ждал от нее и во время любви. Была тихой, покорной и даже как будто грустной. Рядом с ним лежала словно совсем другая женщина, не та, с которой все было понятно и просто. От этой неизвестно чего было ожидать.

Снег уже давно прошел, налетевший издалека морозный ветер разодрал в клочья тучи, между ними проступила полная луна, которая залила комнату сквозь голое окно неестественным синим цветом. Гланька спрыгнула с кровати, распахнула окно и подставила грудь с отвердевшими от холода сосками ворвавшемуся в комнату ветру.

Ледников, глядя на нее, вдруг почувствовал острую печаль. Нет, он не сожалел о том, что случилось между ними, он просто знал, что случившееся было не началом, а завершением какой-то важной части его жизни. А что последует за ним, знать невозможно.

Видимо, Гланька тоже испытывала что-то похожее. Постояв у окна, она вернулась в постель, не сказав ни слова, нырнула под шерстяной плед и затихла. И еще долго они лежали так, не тревожа друг друга, не помогая, но и не мешая разбираться со своими мыслями и чувствами.

Когда Гланька уснула, он спустился вниз и дочитал дневник судьи до конца. Про дело Ампилоговых там уже почти ничего не было. Запомнилась только несколько раз повторенная мысль о чьем-то «тайном присутствии», которое судья ощущает, но не может ничем подтвердить…

«И судье что-то мерещилось, – подумал Ледников, – место тут, что ли, такое?» Он подошел к окну и замер – на чистом и ровном, как простыня, снегу была отчетлива видна дорожка чьих-то следов – от калитки к дому и обратно. Ледников понимал, что следы могли оставить не неведомые и невидимые злодеи, а та же Нюра, например, но Гланьке говорить ничего не стал.

– Ну, поступим по-американски? – весело спросила она за завтраком.

– То есть?

– Ну, как же! Есть такой совершенно американский вариант. Сначала люди всю ночь трахаются со всем возможным усердием, а утром – давай поговорим, обсудим, что же произошло? Это был просто секс или нечто большее? Теперь у нас будут постоянные отношения или нет? Это было одноразовое развлечение или шаг к серьезным отношениям? Сколько раз в неделю мы будем теперь этим заниматься? У кого? А может, в гостинице? И кто будет платить в ресторане? А кто будет покупать презервативы? Может, по очереди?

– Нет, мы поведем себя как настоящие русские люди.

– Ого! Это как же?

– А мы просто пустим все на самотек. Будь что будет! Как получится.

– Занятно. Предпочитаем жить в неизвестности?

– Предпочитаем просто жить.

– Чтоб мыслить и страдать?

– Вот-вот.

Гланька допила кофе, унесла чашки. Вернулась она с мятым солдатским котелком. Ледников его хорошо помнил – котелок принадлежал судье Востросаблину, он сохранил его с каких-то незапамятных времен и, как рассказывал Артем, иногда готовил себе в нем на костре какую-то незамысловатую еду. Видимо, у судьи было связано с этим котелком какое-то важное для него воспоминание. Какое именно, теперь уже никто не узнает.

Ледников вопросительно посмотрел на Гланьку.

– Это дедов, – объяснила она.

– Я знаю.

– Положу на могилу.

– Какую могилу?

– Ну, куда мы бюст закопали…

– Глань, мы никого не хоронили, – по возможности убедительно и спокойно сказал Ледников. – А просто закопали кусок гипса. Всего-навсего.

– Тебе не понять, – упрямо сказала она.

– Чего? Чего мне не понять?

– Ведь я не была на его похоронах… Не приехала, потому что в Лондоне были тогда какие-то очень важные дела… Сейчас я и не вспомню, какие именно, но тогда они оказались важнее похорон деда. И поэтому, когда мы вчера закапывали этот… гипс, я вдруг поняла, что хороню деда. Вот такие дела. И теперь я хочу оставить там какой-то знак…

– Тебя проводить? – спросил Ледников.

– Не надо. Я одна.

На сей раз первым из города примчался Артем. Он с кривой усмешкой оглядел Ледникова и Гланьку и сразу ринулся наверх в кабинет судьи.

– По-моему, он ищет дневник, – сказал Ледников, прислушиваясь к шуму, доносившемуся со второго этажа. – Может, его остановить, пока он не перевернул там все вверх ногами?

– Ты что, хочешь, чтобы я сказала ему, что дневник у меня? – сразу насупилась Гланька. – Он же начнет приставать, чтобы я его отдала!

– В конце концов он тоже имеет на него право. Сын как-никак, если ты не забыла.

– Дед сказал, чтобы дневник взяла я! Он так и сказал: найдешь дневник, не показывай никому. Потому что там есть вещи, которые они не должны знать!

– Они?

– Они. Бабуля, папуля и его братец… Ты что – не читал, что он там пишет? О том, что устал от семьи, от жены и детей. Что в последние годы только и думал, как куда-нибудь уехать из дома, чтобы не сорваться, не наделать непоправимого. Но больше всего он не хотел, чтобы они догадались об этом. Один сын достал его своей демократической упертостью, другой раздолбайством. А жена… Жена давно стала бабулей. А он еще чувствовал себя мужиком. Рядом с той же Крыловой, кстати.

Вот чего у нее не отнять, так это умения резать правду-матку в глаза, подумал Ледников. Причем без всякого снисхождения к кому-либо. Чем-то тут она похожа на Нюру, та тоже лепит без страха и упрека… Действительно, зачем судье было посвящать в свои предсмертные чувства и мысли близких? Когда исправить ничего нельзя, а можно лишь отравить остатки своей и их жизни…

– А тебя, значит, он посвящать в эти страсти не постеснялся? Интересно, почему?

– А сам ты об этом догадаться не в состоянии? Он сказал, что я пойму все как надо…

– Ну что ж, пожалуй, тут он рассудил правильно. И все-таки… Уж если Артем примчался сюда в такую рань, вполне возможно, дневник нужен ему по каким-то очень серьезным причинам?

– Эти причины мне известны заранее. Если хочешь, могу назвать.

– Ну, попробуй.

– Впрочем, ладно, давай у него спросим, зачем он ему так нужен. Но прежде я хочу тебе объяснить одну вещь про моего дядю и твоего друга детства. Я понимаю все эти твои сентиментальности… Типа – так будем же к своим друзьям пристрастны и будем думать, что они прекрасны! Ну и все такое прочее, высокое и благородное. Но я смотрю на него без всяких пристрастий. И давно уже поняла, что он не раздолбай, понимаешь?

– А кто же он по-твоему?

– Он – предатель. В отличие от тебя, между прочим. Причем предатель прирожденный. Вот уродился он таким! Он предает не умом, не по расчету, он предает потому, что так устроен. Его первая реакция при любом затруднении – сдать человека, свалить в сторону, прибиться к тому, кто посильнее и поудачливее. Это его основной инстинкт. Да, я смотрю на наше семейство без придыхания и умиления, но я не готова сдать его при первом удобном случае. И если понадобится, буду его защищать. Я не отдала бы свою мать, какой бы она ни была, на растерзание и издевательство какой-то мерзавке только потому, что трахаюсь с ней и мне лень сказать этой суке, чтобы она не смела трогать мою мать! А он прекрасно знает, что она, сука и тварь, вытворяет с его матерью! Но ему легче сдать мать, потому что взять ему с нее уже нечего! Он и так обобрал ее дочиста!

Гланька распалилась по-настоящему, и это впечатляло. Темперамента в ней было предостаточно. В этой девушке, как оказалось, много чего заложено. Может, даже с избытком.

– И он во всем будет таким, – непреклонно сказала она. – Со всеми. Так что учти это, Ледников. И помни. И не говори потом, что я тебя не предупреждала.

– Учту и не скажу. Хотя, честно говоря, я представляю все это несколько иначе. Но… Давай лучше обговорим с тобой пару моментов. Первый, нужен ли нам дневник для дальнейшей работы? Или он дорог тебе сугубо из сентиментальных соображений?

– А ты как думаешь?

– Я думаю, для работы, по большому счету, он уже не пригодится. Всю нужную информацию из него я запомнил, так что…

– Раз так… – задумалась Гланька. – Ладно, я готова тебе поверить. А что касается сентиментальностей… Это несущественные для дела обстоятельства.

– Хорошо, проехали. Еще можно опасаться, что дневник попадет к конкурентам… У нас есть конкуренты, тайные завистники?

– Откуда я знаю, – пожала плечами Гланька. – В принципе, должны быть, но мне о них ничего не известно. Но если ты хочешь знать мое мнение, я бы дневник не отдавала. Потом выяснится, что мой дядя Артем пустил его по рукам… Появятся публикации в прессе… И вдруг окажется, что у нас нет для публики ничего нового.

– В принципе, это аргумент, – согласился Ледников. – И все-таки давай его сначала выслушаем, а потом решим.

– Давай, – с нарочитой покорностью согласилась Гланька. Но было ясно, что она осталась при своем мнении.

Но и у Ледникова были еще кое-какие соображения.

– И еще очень интересный вопрос: откуда он узнал о дневнике? Ты ему о нем говорила что-нибудь?

– Нет, конечно. Еще чего!

– Становится еще интереснее. Кто же мог сказать ему?

– Понятия не имею.

– Сказать мог только тот, кто знает о существовании дневника. Может, Шаховской? – вслух предположил Ледников. – Но эта версия не катит – он был слишком опытен для таких накладок. Так кто же? Кстати, а ты упоминала про дневник во время переговоров с заказчиками?

Гланька прикусила губу.

– Все понятно, – вздохнул Ледников. – И скорее всего, чтобы набить цену и возбудить повышенный интерес, наговорила, что судья раскрыл тайну убийства Ампилогова и это будет настоящая сенсация, бомба. Ну, а дальше, ясное дело, кто-то сказал кому-то еще, поползли слухи, сплетни, в которых все оказалось преувеличено и раздуто до неправдоподобия…

– Я же должна была по-настоящему посадить их на крючок, – с досадой принялась оправдываться Гланька. – Увы, достоинств моей скромной персоны оказалось маловато для того, чтобы они открыли финансирование! Извини!

Судя по всему, даже намек на то, что она сделала что-то не так, воспринимался ею как упрек. И она сразу занимала боевую стойку. Вечная воительница! Ледников подошел к ней, положил руки на плечи.

– Я не спрашиваю тебя, зачем ты это сделала, ты сделала все правильно. Просто нам хорошо бы понять, кто ищет дневник и с какой целью?

– Так спроси об этом своего друга!

– Спрошу. Но я привык, прежде чем спрашивать, собирать информацию. Чтобы знать, о чем нужно спрашивать и как.

– Вспомнил свои прокурорские замашки?

– А я их и не забывал. Они иногда приносят большую пользу.

– Не объяснишь, какую именно? – сварливо спросила Гланька, которая все никак не могла смириться с тем, что оказалась в положении, когда не она задает тон разговора, а ее аккуратно направляют и просвещают.

Объяснить Ледников ничего не успел, потому что в комнату ввалился расстроенный донельзя Артем. Он тяжело плюхнулся на диван и хмыкнул:

– Все воркуете. Смотри, Ледников, сейчас заявится сюда ее папашка и понесет вас по кочкам. Он хоть и сам три раза женился, от других требует суровой добродетели.

– Ты можешь объяснить, что ты ищешь? – резко спросил Ледников.

– А тебе какое дело? – опешил от неожиданности Артем. – В своем доме я могу искать чего хочу.

– Мы хотим тебе помочь.

– Слушай, Ледников, ты тут за ночь обалдел, что ли? Чего ради я должен перед тобой отчитываться? Помочь он хочет! А я тебя просил?

– Ты ищешь дневник отца? – спокойно спросил Ледников.

Вопрос окончательно сбил Артема с толка. Говорить правду ему явно не хотелось, но и отпираться вроде бы не было никакого смысла. И потом, это было бы унизительно.

– Ну… допустим, – промычал он.

– Зачем он тебе?

– Слушай, это мое дело. Значит, нужен. А ты-то тут при чем?

– Дневник у меня, – неприятным голосом сказала Гланька. – И отдавать его тебе я не собираюсь.

Артем на какое-то время окаменел, и только непонимающий взгляд его метался с Гланьки на Ледникова и обратно. Наконец он пришел в себя.

– Ты соображаешь, что говоришь? – хрипло спросил он. – Что значит, не собираюсь? Ты с кем разговариваешь? Ты понимаешь, что это документы моего отца? Понимаешь, дура, моего отца?

– Артем, хватит орать, – вмешался Ледников. – Пойми ты, надо разобраться, что происходит. Какие-то люди ищут дневник твоего отца. Зачем? Что – им просто больше читать нечего? Ты знаешь, что их там интересует?

– Знаю. Какие-то сведения об убийстве Ампилоговых. Ну и что?

– А то, что сведениями об убийстве просто так не интересуются. Тем более, что ради этих сведений проводится вполне определенная работа.

– Какая работа?

– Совершенно определенная. Сначала они устанавливают наличие дневника, потом ищут способ, как его достать. Перебирают варианты, следят за домом, устраивают обыск, о котором говорила Виктория Алексеевна… Ничего не найдя, решают достать дневник через тебя. Думаю, они раздобыли какую-то информацию о тебе, которая дала им весомые аргументы для разговора. После этого они делают тебе предложение, которое ты, судя по всему, не можешь не принять. Неужели ты думаешь, что все это просто из любопытства к ничего не значащим запискам твоего отца?

– А что там может быть такого? Какие такие секретные сведения? – насмешливо поинтересовался Артем.