Текст книги "Естественный отбор"

Автор книги: Александр Звягинцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

ГЛАВА 17

Ворон довел их до особняка с минаретами и, кивнув Лопе с тремя казаками, направился в караулку у ворот. Там друг напротив друга горбатились над нардами сонные Хряк и Бабахла. На столе лежали использованные шприцы и резиновый жгут.

– Наширялись до одури! – ухмыльнулся Ворон. – Вяжите их, казаки, и в подпол… Он тут же, при караулке, – показал он на крышку в полу.

Казаки освободили мычащих охранников от пистолетов и не церемонясь столкнули их в подпол, а старик вышел к Скифу и Засечному.

– Цирлих-манирлих с ним особо не крутите, – напутствовал он, – а чтоб дристун пробрал, ажно мозги сморозились и очко жим-жим заиграло.

– А ты не пойдешь с нами? – удивился Засечный.

– Мне нельзя, западло, не стерплю и грохну жопника или кильдым его в куски разнесу…

Светло-серая здоровенная овчарка, почувствовав во дворе чужих, грозно зарычала и бросилась к двери. Ольга выглянула в окно и вскрикнула, увидев во дворе Скифа. Затолкав беснующегося пса в комнату, она бросилась к зеркалу, чтобы по женской привычке привести себя в порядок. На широкой, убранной ковровой дорожкой лестнице она появилась, когда Скиф, ведя под руки Нидковского, ввалился в холл. За ними протиснулись страшного обличья мужик со шрамом через все лицо и двое угрюмых казаков с бренчащими саблями.

– Пойдем, Оля, к тебе, – тихо сказал Скиф, передав Нидковского казакам. – Успокойся. Не с войной пришел в твой дом – с просьбой.

Побледневшая Ольга без единого слова провела его в свою спальню. Скиф молча взял со стола фотографию Ники и, глядя Ольге в глаза, спрятал ее в карман.

– Ты мне все-таки покажешь дочку?

– Куда же теперь я денусь! – посмотрела она на него с открытым вызовом. – Попрошу отца где-нибудь в середине зимы прислать ее из Швейцарии на несколько дней.

– Она похожа на меня?

– Находишь это странным?..

Снизу донесся пронзительный вопль Симы Мучника.

– Что твои головорезы собираются сделать с моим мужем?

– Хотят узнать, кто ему дал адрес моей конспиративной московской берлоги.

– Я отвечу – Тото Походин.

– Цыпленок этот ошпаренный? А у него он откуда?

– Его отец – генерал с Лубянки.

– Ты, наверное, ногой дверь к нему открываешь. Скажи, зачем этот Походин пасет меня?

– Если бы знала, сказала… Скажи сам мне честно: ты собираешься нас грабить? Будешь жить разбоем и рэкетом, как все отмороженные афганцы?

– Не угадала, – усмехнулся Скиф. – Я как раз хочу тебя попросить об одолжении. Мы хотим заниматься частным извозом по ночам. Помоги нам.

– Что просишь?

– Одолжи на месяц сотовый телефон и престижную машину.

У Ольги от удивления брови поползли вверх. Она открыла сумочку и протянула ключи:

– «Мерседес» тебя устроит? Телефон вон на тумбочке. И всего-то?

– Для меня да, а для России – пусть Мучник продаст детский сад Нидковского казачьей станице.

– За сколько хотят?

– За пару лучистых улыбок есаула Лопы, Оля. Прошу не у тебя, а у твоего благоверного. Пусть расплатится за Засечного.

– На меня не раз бывали покушения, но я не требую расплаты. Это не по-христиански. К тому же у Серафима денег своих нет. Все депозиты записаны на меня.

– Ты меня, Оля, христианскими добродетелями не стращай. Моя душа пропащая, меня черт в церковь не пускает, так один поп сказал. А православному казачьему воинству сделаешь в детском саду за неделю евроремонт, как у вас теперь выражаются. Отопление, вода и электричество должны там быть уже завтра. Вот и будет по-христиански.

– А ты моего Серафима от этого вурдалака Ворона обережешь?

– Можешь не сомневаться. – Скиф устало опустился на широкую постель и прилег, заложив руки за голову. – Твоего гомика пальцем никто не тронет.

– Зачем ты распространяешь эти отвратительные сплетни про Серафима?

– Это не сплетни…

– Не верю!..

– А зачем тебя тогда пригласили арбитром в эту передачу про голубых мужей?

– Думаешь, это сделали с умыслом?

– «Или» – как говорят в Одессе. Но у вас тут все сейчас по-новому… Женщины теперь не стесняются… экзотических мужчин. Может, это и хорошо. Не знаю. Я лично их не осуждаю. Ведь у каждого свой вкус.

– Ну и шкура эта Мамонтова! – зло вскинулась Ольга на директора той самой передачи. – На всю страну меня ославила!

Скиф поднялся с постели, завидев в ее глазах слезы.

– Прости, Оля. Не бери в голову. Я не хотел тебя обидеть.

– Подожди, Скиф, не уходи. Он остановился у двери.

– Частушку слышал? «Подружка моя, обходи военных, ведь они любимых девок превращают в пленных». – Ольга устало опустилась на кровать и вытерла слезы. – Но не в этом дело. У меня была жизнь: работа, бизнес, семья, дочь. Потом как снег на голову сваливаешься ты…

– Мне ли на что-то претендовать, Оля?

– Сначала взрывают мою машину, потом меня, как слепую дуру, подставляют с передачей. Какой-то старый уголовник, твой друг, доводит моего мужа, уважаемого человека, до сердечного приступа… Наконец, в мой дом врывается банда ряженых казаков, от которых разит навозом, и виновник моих страданий – мой бывший муж – диктует мне свои условия.

– Оля, к взрыву в машине я не имею отношения, передачи тоже не я планирую. А если бы не эти ряженые казаки, лежать бы мне сейчас в мешке из-под цемента на дне Москвы-реки – врубись! – по заказу твоего мужа, уважаемого человека, за десять тысяч баксов…

– Сима – жмот!.. Я за твою жизнь дала бы гораздо больше… Господи, зачем ты явился ко мне!..

– А к кому еще в Москве мне оставалось явиться? Кроме тебя и… Ники, у меня никого не осталось.

Ольга опустила в размазанной туши глаза и ошеломленно прошептала:

– Господи, он все еще любит меня?..

– Прости за прошлое, если можешь, – сказал Скиф, подойдя к ней. – Обещаю тебя ничем не беспокоить. Ты меня больше не увидишь. Телефон и машину я верну через месяц.

Он осторожно нагнулся, поцеловал Ольгу в пушистый завиток за ухом и тихо вышел.

После его ухода Ольга нажала кнопку «ленивца» – на стене, напротив кровати, на экране небольшого японского телевизора появилась картинка происходящего в гостиной ее дома. Спальня наполнилась грубыми мужскими голосами…

…Разбойного вида мужик с ужасным шрамом через всю щеку втащил в гостиную упирающегося Серафима, в сломанном пенсне, с головой, обмотанной мокрым полотенцем. Сима рвался назад в дверь, но мужик бесцеремонно толкнул его в кресло.

– Сидеть и не гундосить! – злобно рявкнул он.

Следом в гостиную вбежал домашний врач их семьи и бросился проверять пульс у громко стонущего Серафима. После этого мужик со шрамом подтащил к креслу упирающегося Нидковского и громко спросил:

– Пан Нидковский, три наши жизни оценил в десять тысяч баксов этот мешок с говном?

– Я не смею, господа! – залепетал Нидковский. – Я больной и старый… Избавьте меня, господа… Избавьте!..

– Избавить? – схватил его за грудки Засечный. – Выходит, ты сам, ваше сиятельство, и исполнитель и заказчик?

– Что вы, что вы?! – отшатнулся Нидковский. – То есть, конечно, за вас обещал заплатить Серафим Ерофеевич десять тысяч в конвертируемой валюте… Мне угрожали, и я не посмел отказать уважаемому деятелю… Я старый и больной… Простите меня, Серафим Ерофеевич! – пролепетал он и бросился на колени перед Симой.

Тот оттолкнул ногой его с такой силой, что он отлетел к двери, под ноги входящему в гостиную Скифу.

– Держи себя в руках, Семен! – успел тот схватить за рукав рванувшегося к Симе кипящего яростью Засечного.

– Скиф, если б не твоя баба тут жила, я б этому пидору гнойному глаз на жопу натянул! – вырвал руку Засечный.

Ольга нажала кнопку «ленивца», и спрятанная в гостиной, в гуще синтетических цветов, телекамера укрупнила лица Скифа и Засечного.

– Осторожнее на поворотах с бабой! – крутанул желваки по скулам Скиф. – У меня, поручик Сечна, счеты с ним покруче твоих, а, как видишь, терплю.

– Ты представляешь, командир, я ему полчаса доходчиво объясняю, на пальцах, что кровь людская не водица, а он мне баксы сует и трясется, как квашня. Не сдержался, два раза под ребро ему сунул, а он, блин, визжит и все про баксы…

– Про что он тебе еще может?..

– Тьфу-у-у! – злобно скривился Засечный. – И родит же земля…

– Кстати, где охрана Косоротой?

– Хряка с Бабахлой и еще каких-то отморозков Лопа с казаками в подвале заперли.

– Пусть отпустят и вернут им оружие.

– Да ты что! – У Засечного даже шрам на лице побагровел от возмущения.

– Уходим. С бывшей супругой в принципе обо всем договорились. Достигнут, как теперь говорят, консенсус…

– Скиф, можешь в морду дать… Как же она – такая баба: с мозгами и вся из себя… Как же она может с таким, прости господи?..

Ольга еще укрупнила лицо Скифа и, зажав рот ладонью, ждала его ответа.

– И вся из себя, и с мозгами, – зло ответил тот. – Только мозги у них, поручик Сечна, устроены, видно, не так, как у нас с тобой… Мы, из окопов, их не понимаем, а им, из дворцов, зачем нас понимать? Нас можно за баксы заказать – и нет проблем… Поедем отсюда, Семен.

– Лопины казаки хотят бросить в твой гараж какие-то ящики на пару дней.

– Вот и поедешь с ними. А я к себе на квартиру.

– Она же засвечена!

– Предупрежу Анну.

– А если и она на них работает?

Ольга не сводила наполненных слезами глаз с печального лица Скифа.

– Она – не Ольга, – ответил Скиф, и слезы сильней потекли по щекам Ольги. – Анна – дочь моего полкового командира по Афгану. Подъезжай потом к нам, ночь как-нибудь перекантуемся, а завтра переберемся под крыло деда Ворона, – сказал уходя Скиф уже в двери гостиной.

Ольга смахнула слезы и переключила кнопки на «ленивце» – на экране телевизора появился вход в гараж…

…Длинный, сутулый казак распахнул перед Скифом ворота, и тот, бросив хмурый взгляд на ее любимца – молочно-белый «Мерседес-600», сел за руль.

При виде этого красавца, выезжающего из гаража, у Засечного округлились глаза, и он, подергав рыжий хохолок, лишь мог выдохнуть:

– Аппарат, блин!..

– Димычам стволы отдал? – притянул его к окну «Мерседеса» Скиф.

– Скажешь тоже! – ошалело отмахнулся Засечный. – Тут же Москва! Тут без штанов прожить легче, чем без стволов.

– Вот поэтому и отдай. Отдай все, Семен. Чтоб ни ствола на нас не было.

Засечный зло сплюнул и полез за казаками в «Ниссан».

– Пожалте, граф, – распахнул Лопа дверцу «Мерседеса» перед трясущимся Нидковским.

Тот втиснулся бочком на заднее сиденье и покосился на Скифа:

– А мне теперь куда, господа?..

– На «Мерседесе» в дворянское собрание, – засмеялся севший на переднее сиденье казак. – В твоей резиденции, граф, отныне прописана казацкая станица.

Когда автомобиль выезжал из ворот дворца Мучника, в зеркале заднего обзора Скиф увидел Ольгу, взмахнувшую рукой с открытого балкона.

– Господа, надеюсь, пошутили насчет моей резиденции? – напомнил о себе Нидковский.

– Какие тут шутки, – бросил, не поворачиваясь, Скиф. – Собственность твоя нами экспроприирована. Забирай свои манатки из садика и будь ласка: сгинь на веки вечные, ваше сиятельство.

– Вполне по-ленински, – нашелся Нидковский.

– Эх ты, буржуй несостоявшийся, – засмеялся Лопа. – Если бы по-ленински – в расход тебя с твоими хозяевами, и весь сказ…

В зеркале заднего обзора Скиф увидел, что по щекам Нидковского текут слезы. Скиф не переносил слез – ни женских, ни детских, а мужские слезы у него вызывали приступы бешенства.

– В чем дело? – резко спросил он, тормознув на обочине. Нидковский посмотрел на него глазами побитой собаки и, заикаясь, пролепетал:

– Не могли бы вы э… э… оставить меня хотя бы сторожем при моей экспроприированной собственности? Я мог бы по совместительству круглые сутки дежурить на телефоне и принимать заказы ваших клиентов. Э… э… э… Я боюсь бандитов Мучника, кроме того, у меня, видите ли, э… э… семейные обстоятельства.

– С женой, что ли, разбежался, граф?

– Э… э… э, собственно, обстоятельства с дочерью.

– О чем он экает, Павло? – Скиф вопросительно посмотрел на Лопу.

– Жену-то он давно в гроб загнал, а дочь – известная в Москве путана… Ей клиентов водить, баксы одним местом зарабатывать, а тут в квартире он под ногами путается, – с нотками сочувствия пояснил казак. – Лярва наняла бандюков Тото Походина, и те их сиятельство из собственной квартиры вышвырнули, как старый, провалившийся диван…

– Как старый, провалившийся диван, – смущенно пролепетал Нидковский. – Она росла такой доброй девочкой… Я ей в детстве читал сказку про Белоснежку и гномов…

– Возьмем его в сторожа, Скиф? – просительно сказал Лопа. – Он как есть пакость вонючая, ну уж пусть возле нас ошивается, а то не ровен час придушат его подельники.

– Пусть, – думая о своем, отрешенно согласился Скиф и посмотрел на расстилающийся перед ними огромный и мрачный город.

Снегопад закончился. Только редкие снежинки, пританцовывая, безмятежно ложились на крыши домов и кроны деревьев, а тем, кому не повезло, обреченно падали на землю, чтобы тут же раствориться в едком соляном растворе и превратиться в грязную серую жижу, безжалостно разъедающую машины и обувь прохожих. В стороне Филей, над парком, несмотря на густые сумерки, еще кружились черные стаи ворон. Плотная пелена смога скрадывала и глушила их надсадное и тревожное карканье. На Поклонной горе мальчишки, радуясь снегу, при свете фонарей накатывали горку.

– Снег уже не сойдет до весны, – произнес Скиф, направляя «Мерседес» в поток автомобилей, стремительно летящих к центру города.

ГЛАВА 18

Скиф долго не заходил в подъезд. Сидел на поломанной карусели и временами кидал взгляд на дом Ани. Когда двери подъезда перестали хлопать за жильцами, возвращавшимися с работы, Скиф поднялся по ступенькам и вошел в исписанный матерщиной лифт.

Аня встретила его с нескрываемым испугом.

– Добрый вечер, Аня…

– Вы уезжаете?

– Завтра. Хотел бы с вами поговорить, извиниться за вчерашнее.

– Тогда пройдемте к вам, моя хозяйка телевизор смотрит. Не хочется мешать.

Телевизор был включен на полную громкость.

– Не стоит… – Скиф приложил палец к губам, затем к уху и показал на стены. – Вы давно не были в кино? У вас как раз кинотеатр недалеко.

Аня понятливо кивнула и суетливо схватилась за пальтишко.

– Нет, не подавайте мне пальто, я к такому обращению не привыкла.

Они долго шли по пустырю молча. В самом темном и пустынном месте Скиф приблизил Аню к себе. Со стороны казалось, будто парочка целуется.

– Аня, передайте вашему руководству, что явочная квартира провалена.

– Какое руководство, какие явки! – слабо запротестовала она.

– Аня, прошу вас отнестись к моим словам серьезно. Передайте, что за квартирой следили по наводке сверху. Пытались взять Засечного и меня.

– Вы что-то путаете. Меня один друг семьи попросил принять вас на время. Он вас знает, но просил меня пока его вам не называть. Сказал, он вас потом сам найдет. Насчет гостиницы на дому я все выдумала, когда вы на меня… ругались.

– Вот и передайте мои слова этому другу семьи. Я тоже не мастер конспирации.

В кино шли только американские боевики и эротические фильмы.

– Я насмотрелась крови на работе, – сказала Аня.

– Вы медсестра в операционной?

– Нет, врач-травматолог на «Скорой». Я всегда как на войне.

– А я голодный, – сказал Скиф.

– Пойдемте домой, я вас накормлю.

– Нет, пойдемте в кафе, я вас накормлю. – Скиф галантно подставил ей локоть.

Аня смутилась:

– Я уже забыла, как под руку с мужчинами ходят.

В чистеньком кафетерии на десяток столиков сидели всего лишь три школьницы за стаканчиками с мороженым.

Спиртного и пива тут не подавали. Аня ужасно стеснялась есть свое мороженое в этом простеньком кафетерии внутри большого универсама.

– Вы, пожалуйста, тут не пейте. Иногда сюда мужики выпивку приносят. Их милиция с позором гонит. Лучше дома выпейте, у меня кое-что найдется, – сердобольно упрашивала Аня.

– Я так похож на алкоголика?

– Нет, но… После лагеря мужчины часто помногу пьют.

– Что-то у нас не о том разговор, Аня. Вы простите меня за вчерашнее. Мне очень горько за эту обиду, я ведь знаю вашего отца.

– И я вас еще девчонкой видела. Вы к нам с мамой заходили, когда в отпуск приезжали. От отца посылку передали. Дыни, помню, были сушеные.

– Но тогда вы жили в Ясеневе в трехкомнатной квартире на Литовском бульваре возле кинотеатра «Ханой».

– Там сейчас мама с сестрой живут. А я ведь уже побывала замужем. Эту квартиру нам сделали родители мужа, разменяли свою пятикомнатную.

Скиф не так представлял себе этот разговор. Он думал, что Аня примется рассказывать о знакомых, однополчанах. Но она была его лет на двенадцать моложе. Что у них могло быть общего? Его обманула ее чересчур взрослая внешность. Иногда ее можно было принять почти за его ровесницу.

– Я хотел бы, – наконец-то осмелился Скиф подойти к главному, – встретиться с полковником Павловым, если вы не против.

Скорбные огоньки заметались в глубине ее глаз.

– Папа погиб при выводе войск из Афганистана. – И, отчего-то смутившись, она зашторила эти огоньки взмахом ресниц.

– Вчера я встречался с однополчанами. Мне никто не сказал об этом.

– Все предпочитают об этом молчать, Скиф. Он погиб в Москве. Застрелился в машине, когда его везли из аэропорта. Так сказали люди из прокуратуры.

– Могу сказать лишь одно, Аня: гвардии полковник Павлов офицерскую честь на медные пятаки не менял.

Скифу действительно захотелось выпить. Он отхлебнул коктейля и с жалостью посмотрел на нее: пепельные волосы стянуты резинкой в пучок, свитерок собственной вязки, какая-то застиранная юбка, уродующая ее женскую стать. Так вот откуда эти горькие морщинки в уголках без времени увядающих губ, скорбные церковные свечки в глазах… А под глазами – синева с прожилками от постоянного недоедания.

– Некрасивая, знаю, – по-своему истолковав его взгляд, смутилась она.

– Аня! Анечка, вы лучше всех на свете! – с запоздалой поспешностью выпалил Скиф. – Вы такая красивая… Я… Я бы даже в свое время отбил вас у вашего мужа!

– И мужа моего вы знали. Леша Белов, после вас командовал батальоном.

– Лешка Белов такую женщину бросил?!

– Леша Белов… Майор Белов погиб в Чечне в первую же неделю войны. Тело так и не нашли. Похоронили какие-то тряпки военные. В церкви свечку поставила…

Застучали дробные молоточки в голове Скифа – последствие контузии под Скопле, – сжались ладони в кулаки. Бетонной плитой навалилась вдруг на плечи тоска. Горечь и щемящая жалость к сидящей напротив, красивой и распятой за чужие грехи, как сама Россия, молодой женщине – дочери его боевого командира.

– А вы не бандит и не рэкетир? – вдруг с наивной простотой спросила Аня.

Преодолевая боль в висках, Скиф оторопело посмотрел на нее.

– Не обижайтесь, – спохватилась она. – Столько наших общих знакомых пошли так зарабатывать. Даже меня по старой памяти подкармливать грязными деньгами пытались.

– Не взяли?

– Страшно, – она, как маленькая, зябко повела плечами. – И про вас мне такие страхи рассказывали. Будто вас уже и повесили за зверства на Кавказе и что вы в Сибири какую-то армию собрали и грабите железную дорогу. Я, когда вашу жену по телевизору вижу, так все эти россказни вспоминаю.

Скиф по-настоящему рассмеялся. Теперь он понимал, как хорошо людям иметь двоюродную сестру или племянницу.

– Мне очень жаль, что я ненароком впутал вас в эти игры, которые крутит кто-то там за моей спиной. А так бы хотелось хоть изредка наведываться к вам в гости. Я бы вам еще как надоел!

– Правда? – обрадовалась Аня. – Так ходите почаще, пожалуйста. У мамы плохо с ногами, а у сестры трое детей. Разве им до меня!

– Я на вас только беду накличу, – невесело покачал головой Скиф.

– Куда уж больше, – улыбнулась Аня.

Дома их встретил Засечный, голый по пояс, с завернутым в полотенце пацаном на руках. Тот изо всех сил дрыгал ногами.

– Ты откуда это, Семен, родню завел? – Скиф осторожно придержал за локоток Аню, чтобы они ее не забрызгали.

– Это Борька по кличке Баксик. В гаражах на тряпках спал. Чернее негра ночью… Вот взял, чтоб отмыть добела и поинтересоваться его личностью курносой. Знакомьтесь.

– Да мы уже по гаражу знакомы. Семен, его родители всполошатся, еще с милицией начнут разыскивать.

– Его родители сами как черт от ладана от милиции шарахаются. Батя его сел, и, видать, надолго, а мать мы на Курском вокзале навестили. Валяется на полу в переходе, морда коричневая, как у торговки в Мозамбике.

– Давайте-ка его мне, – сказала Аня. – Вы столько грязи на нем оставили.

– Мало тебе, что сам чуть пулю в голову не получил, так еще и мальчишку хочешь погубить.

– Не бойся, Скиф, я уже с Лопой договорился. Он его к себе в этот детский сад на службу в казачки возьмет.

– Мал он еще для службы. Ему учиться надо, – вконец расстроился Скиф. – Может, к деду Ворону его подкинуть, – сказал он, вспомнив, как на зоне старик часами просиживал у окна, наблюдая за детскими играми по ту сторону колючей проволоки.

– Ага-а, твой Ворон его быстро воровским авторитетом сделает! – возмутился Засечный.

– Много ты понимаешь в людях, Семен, – окрысился Скиф. – Знал бы ты, скольких таких подранков дед оглоедам на зоне растоптать не дал. Людьми многие из них стали, деду письма пачками пишут.

Из ванной раздались истошные вопли мальчишки.

– Во-о, а у меня не орал, – отыгрался Засечный.

– Ты ж его не мыл, а лишь мочалкой елозил, – не остался в долгу Скиф. – Там материнская рука нужна.

– Кто бы разбирался, – огрызнулся Засечный. – Ты еще сроду дитя в руках не держал.

– Зато ты у нас в яслях работал…

– В яслях не яслях, а сопли вытирать приходилось.

Боясь простудить мальчишку, на ночь форточку открывать не стали. Наутро от трех мужиков в комнате стоял такой казарменный дух, что Аня с непривычки поморщилась. С нею простились коротко. Скиф – с надеждой встретиться с единственным в Москве человеком, с которым чувствовал себя как с родными в далеком детстве. Засечный, как квочка, кудахтал вокруг мальчишки и Аню почти не замечал.

– Тоже мне заботливый папаша выискался, – поддел его Скиф, когда садились в машину.

– Да я уже не папаша, а, наверное, трижды дед.

* * *

Расчет Скифа оправдался. Ворон, нахохлившись, выслушал короткую историю мальчишки и в сердцах бросил:

– Итит иху мать, людей мордуют, аки тварей безгласных! Видно, и впрямь дожили до дня судного…

– Так что, птица вещая, берем пацана в сыновья полка? – спросил Скиф.

Ворон сердито сверкнул глазами из-под кустистых бровей.

– Какого еще полка? – положил он на голову Баксика свою клешню. – Обойдемся как-нибудь без ваших полков. Он учиться будет, а вы уж воюйте без него, коль охота такая у вас.

Одному из своих вертухаев Ворон сунул пачку долларов с наказом тут же смотаться в «Детский мир» и купить дитю все, что тому положено по возрасту его и по статусу его паханского внука.

Часа через два гостиная деда была завалена фирменными коробками с одежкой, обувью, с игрушками: с автоматами, танками, пушками и детскими конструкторами. Не забыл Ворон даже про компьютерные игры, для «умственного» развития найденыша, и снова погнал вертухая в компьютерный магазин.

Еще полдня дед, сам сев за швейную машинку, подгонял, подшивал обновы мальца. А после обеда взял притихшего от всего Баксика за руку и повел показывать ему свою гордость – оранжерею.

* * *

Почти в любой оранжерее бьет в нос терпкий запах газировки. Но в этой яркие лампы горели круглосуточно, тропические растения день и ночь дышали. Влажный воздух пьянил кислородом, как в настоящем лесу. Ворон так искусно устроил уголок тропических джунглей, увиденный им когда-то в Сухумском дендрарии, что Баксик так и ахнул:

– Во здоровски! Как «В мире животных». От такой похвалы у Ворона потеплели глаза.

Засечный покуривал на скамеечке под зелеными бананами и с удовлетворением посматривал на вымытого, подстриженного и приодетого в фирменный джинсовый комбинезончик мальчишку, копающегося вместе с Вороном у корневищ растений.

– А вот мы тут давай во мху фиалки высадим, – кряхтел от удовольствия Ворон. – Куда б я без такого помощника?

Скиф без особого удовольствия подавал Баксику крохотные кустики с комочками земли на корнях.

– Ты, дед Ворон, как Засечный, с этим пацаном… Нашли себе игрушку. Лучше б матери его помог.

– Ей уже сам черт не поможет, – со знанием дела цинично вставил Баксик. – Заширялась вконец. Меня уже не узнает. Раньше хоть меня била, деньги моечные трясла.

– А за домом кто следит?

– Нету дома-то. Квартиру она уж давно спустила, по вокзалам отирается, бомжует.

– Сам бы матери помог. Лечить ее надо.

– Поздно, – по-стариковски трезво заявил Баксик. – Она до этой весны не дотянет. Я уже баксы на похороны собираю.

– Не береди ребенку душу, Скиф, – сказал Засечный, выискивая под бананом место, где бы пристроить окурок.

– И правду говорит, – согласился Ворон. – Чего ты не в свое дело лезешь? Отказался от моего наследства, так Бог мне нового наследника послал. Батю его я быстро по лагерям вычислю. Уж он у меня ответит, а мать сегодня же на лечение велю свезти.

– Не поможет, – по-взрослому пригорюнился Баксик. Дед крякнул и сказал ему также по-взрослому:

– Не поможет, так хоть помрет не под забором… Эх, мать их ити, начальнички, сделали свободу – подыхать под забором! Сам я тоже, как ты, когда-то в Харькове шантрапой беспризорной бегал. Сказал бы мне кто, что такое вернется, – в глаза бы тому плюнул.

Баксик слушал старика и согласно кивал головой.

Засечному сделалось томно в этой влажной свежести уголка тропического леса. На спине майка промокла. «Джунгли всегда напоминают человеку, что он лишь временный зритель в «мыльной» опере жизни и ровным счетом ничего не может в ней изменить», – подумал Семен.

Скиф до сих пор Засечного за пацана держит, а из всей команды он старше всех – летом за сорок пять перевалило. Он единственный из них, кто не только знал, но и долгие годы наблюдал, как в тропическом лесу на одном дереве цветы соседствуют с перезрелыми плодами… А подгнившие деревья падают на землю, чтобы через полгода бесследно раствориться в потоках тропического ливня.

Джунгли безжалостно правдивы. В них отмершее не хоронится в почву на долгую память новому поколению. Нет там никакой почвы, а есть желтая или красная глина. Все смывают беспощадные потоки. У джунглей, как и у самой жизни, короткая память…

Наверное, поэтому Засечный так и не полюбил их. Даже сейчас, в этой стерильной, как операционная, оранжерее деда Ворона ему чудилось, что повсюду копошатся насекомые, способные в одночасье превратить прекрасную здоровую кожу в жеваную, дубленую шкуру или в решето. Легкий порез в этом экзотическом мире превращается в широкий шрам, который приходится носить всю жизнь. Нет, красоты джунглей он не понимал и старался не пускать их в свои сны.

– Ты не уснул там под бананом? – словно откуда-то издалека долетел до него голос Скифа. – Пошли отобедаем у деда да будем готовиться к первому выезду на работу.

– Ох и «зелень» будете грести лопатой, – засмеялся Ворон.

– Не ехидничай, птица вещая. Зато у тебя в нахлебниках ходить не будем.

– Ты бы Засечного этого за собой не таскал, – вполголоса посоветовал Ворон Скифу перед самым выходом. – Рожа больно запоминальная. Оставь у меня. Я его где-нибудь пристрою потихоньку, чтоб на людях шрамом не светился.

– Не сыскался еще тот, кто бы мог приказать Засечному, когда он сам не захочет, – ответил Скиф. – Это такой волчара, который в неволе трудно приживается.

Снежинки хороводили вокруг фонарей, как в Африке рой саранчи в пору ее перелета. Засечный сидел за рулем «Жигулей» и вприщур посматривал в сторону Скифа, который у «Мерседеса» договаривался с покачивающимися бугаями в квадратных малиновых пиджаках. Засечный ожидал сигнала тревоги, который должен был подать Скиф в случае опасности – три поднятых пальца. За спиной у Засечного сидели Димыч и Дымыч, готовые в любой момент выскочить на подмогу ночному извозчику.

Первые три поездки окончились мирно, четвертая тоже не обещала приключений. Хотя такса была не самая скромная – сто долларов. Засечного клонило ко сну, братья Климовы тоже откровенно позевывали. Вот, впустив в машину каких-то юнцов, впереди тронулся «мерс», за ним, держась на солидной дистанции, подался и Засечный. Московские ночные улицы плыли мимо окон, как когда-то темные джунгли наплывали на пробитый в нескольких местах кокпит дряхлого «Дугласа»…

* * *

Публика попадалась Скифу-извозчику, как приметил Засечный, мелюзга одна. Писатели, оставшиеся без правительственных гонораров; киноактеры, вышедшие в тираж, как и качественное, гуманное кино, совсем еще теплые нувориши, разбогатевшие только вчера, чтобы спустить все подчистую завтра. Настоящие «новые русские» гоняли, не соблюдая правила, с эскортом из двух машин и в услугах извозчиков не нуждались.

Но и «мелюзга» была при деньгах. Скифу исправно отсчитывали сотню долларов. Безденежных клиентов и отказников за всю ночь не встретили. Засечный от скуки перебрался в «Мерседес» и теперь клевал носом за спиной Скифа, а в «Жигулях» дружно зевали братья Климовы. Падали и кружились вокруг фонарей похожие на назойливых насекомых снежинки. За годы скитаний по южным краям Скиф отвык от русского снега и морозов. От этого мысли шли в голову какие-то невеселые, тоже словно примороженные.

Больше всего Скифа раздражала явная слежка, которую устраивали им неизвестные машины на темных улицах Москвы.

«Кто они такие? Что надо им от нас?» – спрашивал он сам себя и не находил ответа.

Засечный тоже не знал ответа и спросонья матерился, как одесский биндюжник, не имея возможности по-мужски выяснить отношения с преследователями.

Только оторвутся от «Вольво», эстафету подхватывает «Пежо», «Пежо» сменяет какая-то «Шкода», потом снова появляется «Вольво».

Скиф нервно крутил баранку, высматривая в зеркале заднего обзора очередной «хвост». И злость подкатывала к горлу тугим комком, и хотелось, как Засечный, выматериться в полный голос.

«Ох, Россия ты Россия! Мать – российская земля!» – лишь чертыхнулся он. Вот мерзнет под аркой постовой милиционер в полушубке и валенках. Не порядку он страж, а надзиратель. Одним словом – вертухай тюремный. А свободы как не было, так и нет. И, наверно, никогда ее в России не будет. Кто бы ни пришел там, наверху, к власти, первым делом золотит цепи, привешивает к ним бубенчики, чтоб веселей звенели, и потуже на безгласных рабах затягивает кандалы.

От тягостных мыслей крутанул Скиф желваки на скулах и покосился на похрапывающего Засечного. Два десятка лет с гаком провел Семен в Африке, насквозь проеденной бюрократизмом. Там чиновник – неприступный божок из эбенового дерева, неутомимый выдумщик по части новых поборов. Но Семен рассказывает, что и там этот божок порог знает, за которым его выдумки кончаются. Порог этот – закон.

А в России из века в век русская «птица-тройка» летит очертя голову, на дышле своего закона. Меняются цари и их псари, а во все времена сквозь строки русского закона явственно проступают древние письмена «Крепостного уложения». Написано – гражданин, а читай – холоп, смерд презренный. Даже тридцать седьмой год и Великая война ничему не научили. Уже в эпоху «прав личности» и «парламентаризма» танки лупят прямой наводкой кумулятивными снарядами по тобой избранному парламенту – радуйся, радуйся царской милости, смерд презренный. И радуется пьяный смерд и «Уррр-аа-а» орет как оглашенный… Пьяному-то море по колено, что ему Россия – она страна не законов, а обычаев… А они, обычаи-то наши, тоже ни на что не похожи: «Закон что дышло – куда повернул, туда и вышло».