Текст книги "Леcопарк"

Автор книги: Александр Бачило

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

– Но-но! – прикрикнул Казбек. – Ты про ученых – молчи! Ты про нас ничего понимать не можешь!

– Да я разве про вас? – Старик махнул рукой. – Что вы! И в мыслях не было! – Искоса блеснул голубым ребячьим глазом. – По ученой-то части вам, конечно, виднее. А мне, дурню, откуда знать, как оно там выходит? Объясняю вроде бонжам, да разговариваю-то с крысами! А крысам об непонятном – только слова на ветер бросать, не поймут.

– Значит, бомжи твои тупые, хуже баранов! – ругался Казбек. – Грязь, а не люди! Других надо!

– Люди все одинаковые, – сказал вдруг кто-то за спиной Казбека.

Шприцы и пробирки полетели на пол – Казбек, поворачиваясь, задел стол.

– Кто тут?!

В темном углу вивария тускло мигнули два желтых огонька.

– Сты... Стылый? – Казбек покашлял, прогоняя внезапную сиплость. – Ты чего здесь?

Из темноты надвинулась совсем уж угольно-черная фигура. На самом деле Стылый по-прежнему сидел на вертящемся лабораторном стуле, опершись подбородком о высокую спинку, но теперь, будто по собственному желанию, стал различим в полумраке.

– Проведать зашел, – пророкотал неулыбчивый голос. – За науку поболтать... с глазу на глаз.

Казбек поспешно кивнул.

– Понял тебя, уважаемый!

Он обернулся к старичку:

– Иди, отец, принеси нам...

И замолк. Никакого старичка у стола не было. Он исчез неизвестно когда, не шаркнув развалившимися ботами, не скрипнув рассохшейся дверью вивария, и это было необъяснимо. Казбек даже наклонился чуть-чуть, чтобы заглянуть под стол.

– Не отвлекайся, – толкнул его голос Стылого. – У меня мало времени. Рассказывай.

– Что там рассказывать... – буркнул Казбек, неуютно передернув плечами. – Объяснять очень трудно. Слова надо специальные. Научные, эти, как их...

– Термины, – подсказал гость.

– Да. В общем, я тут исследования делаю... И еще эксперименты.

– С этими? – Стылый встал и прошелся мимо притихших клеток.

– Экспериментальный материял, – гордо сказал Казбек.

Стылый с костяным треском провел пальцем по прутьям клетки. Крысы в панике метнулись из одного угла в другой.

– Хороший материал, – усмехнулся гость. – Кормленый. А где остальной?

– Какой – остальной? – не понял Казбек.

– Люди.

Стылый смотрел в упор, и от этого взгляда Казбек почему-то чувствовал себя виноватым.

– Да разве это люди... – замялся он.

– Ты брось, брось! – Гость погрозил пальцем. – Плохих людей не бывает.

– Ха! Не бывает! – Казбек горько рассмеялся. – Бараны, честное слово! Учишь их, учишь – ничего не понимают!

– Это все от жадности...

– Правильно! И я так думаю! – Казбек радостно закивал.

– От твоей, – остановил его гость.

– Ара, зачем так говоришь?! Мало я денег им раздал, конченым?!

– Что деньги! – Стылый глядел сурово. – Они жизнь свою тебе отдают! А ты ее – крысам...

– А что, неправильно? – Казбек беспокойно вглядывался в лицо гостя. Ты же сам сказал: "Пусть так и будет"!

– Правильно, все правильно. – Стылый отшвырнул ногой рассыпавшиеся инструменты и присел на край стола. – Но, забирая одну жизнь, дай взамен другую...

Казбек надолго задумался.

– Погоди, уважаемый... Ты что предлагаешь? От крыс брать – и обратно людям колоть?! На кой черт это надо?!

– А ты попробуй. Вреда не будет.

– Как не будет?! Думаешь, им не больно?!

– Ишь ты, – гость сверкнул глазами, – жалостливый... Ничего, потерпят. Больнее, чем теперь, все равно уж некуда...

– А мне какая от этого польза? – упорствовал Казбек. – Расходы одни!

Стылый, выбросив указательный палец, как лезвие складного ножа, ткнул в сторону клеток.

– А ты разве не хочешь узнать, что с ними происходит по ту сторону?

– По ту сторону – чего?

– Пирога с повидлом...

Когда я сообразил, куда он нас завел, меня чуть родимчик не хватил. Плетюне шепчу:

– Нет, ты понял?!

А он, простодырый, только ушами хлопает:

– А чего? А где?

– Смотри, – говорю, – куда нас твой умник тащит!

– Какой умник? – Плетюня тупит.

– Следопут ваш хваленый! Он же прямиком в пустые холмы ведет!

– Да ну тебя! – Плетюня и морду отворотил. – Как чего брякнешь, так противно слушать!

– Разговорчики в строю! – Командир сзади кусается. – Не растягиваться! Шире шаг!

Ему лишь бы покомандовать. Шире да шире. Порвут пополам, так шире некуда будет. Докомандуешься...

Сам, поди, и не знает, куда идем. А я в этом деле кое-что соображаю. Дырявая башня справа осталась – там, где большая гарь. Гарь мы кругом обошли, чтобы на голое место не выходить. А теперь Следопут опять резко влево взял. Значит, пустые холмы прямо перед нами. Просто к ним с этой стороны еще никто не подходил. Да и с других-то сторон всего пару раз совались, и никогда это добром не кончалось. Сколько легенд про здешние места рассказывают – одна другой страшнее! Да что легенды! Тому, кто памяти покойницкой отведал, и легенды не нужны! Они такое про пустые холмы знают, что их сюда и раздоркой не загонишь! А этот прет напролом, и все ему поровну. Характер такой дурацкий – никого не слушает, никому не верит, командиров в грош не ставит, вечно с ними цапается. Может, это оттого, что спину ему колют чаще, чем нам, не только перед походом, но и после. От такой жизни сам себя возненавидишь, не то что командира. Командиры, они тоже разные попадаются. Иной бывает тупой, как баран, если не хуже. Спроси его, кто такие бараны, – умрет, не вспомнит. А гонору – вагон. Нынешний наш отрядный, по кличке Утюг, тоже поначалу хвост на Следопута задирал. Но как в пирог с повидлом залезли, тот ему быстро показал, кто здесь главный. Три крысоловки обошел и отряд провел без единой потери. В четвертую, уж видно, специально щепку сунул, чтоб не думали, что каждый тут может ходить взад-вперед. Как хряснули зубы об зубы – щепка пополам, командир залег, мы чуть в бега не ударили, аж духом скверным от кого-то потянуло. А Следопут посмеивается.

– Что, – говорит, – обделались? Не дрищите, они больше не укусят!

И дальше пошел.

Нет, моя бы воля была, я бы с таким водилой шагу на территорию не ступил! Он хоть ловушки все знает, да заведет в конце концов куда-нибудь похуже крысоловки...

– О! А чего это там? – Плетюня меня в бок толкает. Вижу – впереди поднимается над травой остроконечная макушка. Чуть подальше – вторая. Ну так я и знал! Пустые холмы! Чтоб мне самому пусто было, если не они!

Тут и до командира, Утюга нашего, начало доходить.

– Так, – говорит, – это у нас что? – А сам нагоняет быстро Следопута. – Это же вон что! Как оно... запамятовал...

– Склады.

От Следопута разговора доброго не дождешься. Буркнул одно слово, и дальше.

– Ну, правильно... Погоди. Что еще за... – Командир скачками за ним. Я слова-то этого не знаю! Нет такого места на территории!

– Почему нет? – Следопут ему, так лениво. – Вот оно. Только у вас по-другому называется.

– У кого это – у нас?!

– У крыс. Вы по глупости склады зовете пустыми холмами. Тут весь отряд как по команде встал. Замерли, дышать боимся. Кое-как Утюг насмелился и просипел:

– Ты издеваешься, что ли?! Куда завел, гад?!

– Пока никуда, – посмеивается. – Но лучше бы нам куда-нибудь зайти, на месте не стоять. А то неровен час...

Бойцы давай занимать круговую, молятся потихоньку, кто как умеет.

– Ты, сволочь, на съедение нас сюда заманил! – Отрядный ревет. – У меня приказ совсем другой был!

Но Следопуту на его приказы чихать с дырявой башни.

– Приказ у всех один, – говорит. – Добычу принести. Хочешь домой пустым вернуться – уходи.

По ушам видно – многие прислушиваются, хоть зуб на зуб ни у кого не попадает от страха, по себе могу сказать. Он тогда громче, чтоб все слышали:

– Сейчас у собак обед. Кто не собирается на полдник оставаться – за мной бегом марш!

И потрусил себе дальше. Вроде ни одного слова понятного не сказал, а пробрало. Рванули мы за ним все как один. И Утюг бежит, подгоняет еще:

– Не растягиваться!

Кто такие эти собаки, что за обед у них и что за полдник – не знаю. Да, может, оно и к лучшему. Бежим себе. Пустые холмы впереди все выше и выше поднимаются. То есть не холмы, а, выходит, склады. И совсем даже, может оказаться, не пустые. Самый ближний – ох здоровенный, на четыре угла, с отвесными стенами – ну точь-в-точь такой, как про них врут...

Бежим прямо на стену. Вся она белая, только кусок серый, чем-то он не такой, как остальная стена.

– Соображаешь, Плетюня? – толкаю на ходу балбеса, напарника своего.

– Чего? – пыхтит, булками работает, толстомясый.

– В стене-то!

– Ну? Чего в стене?

– Чего-чего! Корм ты кошачий! Не видишь – дверь!

– Какая такая дверь?

– Эх, обалдуй! Сколько колешься – дверей не знаешь!

– Да ну тебя! – Плетюня отмахивается. – Потом поговорим!

Да чего уж тут говорить, когда и так все понятно. Следопут прямо к двери нас и вывел. Неужто открыть собирается?! Вот это был бы номер! Никому из бойцов самому открыть дверь не удавалось, штука эта особенная, хитрая. То она – стена стеной, а то вдруг раз – и лаз. Неподатливая уму вещь!

Но Следопут, он не из нашей шкуры сшит. Ему, поди, и дверь не в диковинку. Подошел, понюхал, когтем колупнул...

– А ну, навались! – говорит.

Ну, мы и уперлись всем отрядом, иные просто в стену, но этих Следопут обругал, переставил к двери, дал команду. Надавили дружно. Следопут сзади стоит, сам не толкает. Потом вдруг – скок Плетюне на спину, а оттуда – еще выше, до блестящей какой-то ерундовины, что из двери торчит. Я даже подумал, может, добыча такая? Чего он в нее вцепился, как в родную? И тут мы все повалились, потому что дверь-то поехала! Только что ни щелки не было, и вдруг – готовый лаз прямо туда – в склад. А оттуда кисленьким так и тянет – добыча промасленная лежит, нас дожидается!

Ай да Следопут! Вот это голова! Такую бы голову – да на всех поделить, хоть по кусочку каждому бойцу отведать!

Ломанулись мы в щель – прямо давку устроили, и впереди всех – Утюг. Следопут на землю соскочил, предупреждает

– Эй, полегче там! Под ноги смотреть, рты не разевать! Тут ведь тоже зубы встречаются...

Какие там зубы! Мы как на склад влетели, так прямо растерялись. Глаза в разные стороны, честное слово! Вот это добыча! Без конца и без края. Взрослая кольцами свернулась плотно, и кольца лежат – до потолка. Молодая короткими хвостами, тонкой пластиной, крючком, всякой загогулиной – на полстены куча! Самая жирная, в мягкой шкуре, на толстые бревна намотана, и тоже – несметно. А помимо того, еще какая-то особая, упрятанная в бумагу, в дерево, в жеваную труху, но по кислому духу все равно ясно – она, добыча! Кругом – добыча!

Эх, как пошли мы нагружаться да обматываться! Тут уж нас Следопут не учи! Длинную тянем, на нее короткие цепляем, так чтоб только еле-еле волочь. Да поперек еще – плоских с дырками, а на них уж – каких попало, внасыпуху.

– Хватит! – Следопут орет. – Пора возвращаться! Завтра опять придем!

Ну, смешной! Завтра! Завтра еще будем живы или нет, а добыча – вот она, сегодня! И пока мы ее с места сдвинуть можем – будем нагружать! Вот как не сможем, тогда ладно. Один, последний, хвостик скинем. Хотя вряд ли...

Уж Следопут и уговаривал, и дрался, и на командира кричал – ничего сделать не мог. То-то, брат! Это тебе не двери открывать. Нет такой силы, что бойца от добычи оторвет!

Наконец тронулись, медленно, но со всей красотой. Ползет куча, а нас из-под нее почти и не видно. Дверь пришлось настежь распахнуть, и то еле протиснулись. Наконец выползли на голое место. Через травы ломиться нечего и думать, двинули проплешинами в сторону большой гари, к дырявой башне. А чего стесняться? Мы тут хозяева теперь! Добычи сколько хотим, столько и волокем. Гарь, и та – наших ребят работа, Смурняга с Клюквой ее устроили, когда с дырявой башни добычу рвали. Да куда ни глянь – везде все теперь наше!..

Вот тут-то он и появился. Вымахнул на пригорок прямо перед нами будто из моего же сна выскочил, из старой покойницкой памяти, – в общем, сразу я его узнал. Ловкий, глаза озорные, а сам при этом – огромный, аж тошно, и зубы такие, что тоска. И сразу понятно, что бежать бесполезно. Все, отбегались.

– Дождались, сволочи! – Следопут хрипит. – Бросай все – и врассыпную!

Глупый он все-таки, хоть и колотый. Ну сколько можно объяснять, что бойцы добычу не бросают? А если который и бросит, так недолго после того проживет. Свои же и прикончат. Не для того мы такую муку перед походом принимаем, чтобы взять и все бросить. Наоборот, вцепись в нее всеми зубами и когтями – может, и не оторвут...

Только зверь отрывать никого и не стал. Подскочил к командиру да голову ему и скусил. Напрочь! Только хрустнуло. И сразу – дальше. Утюг еще лапами загребает, а этот уже возле следующего бойца. Хвать поперек загривка – готов! Следующая – Плетюнина задница из-под кучи торчит, а там и до меня очередь дойдет. Я уж и глаза закрыл, готовлюсь.

И вдруг – что такое? Слышу опять Следопутов голос, но уже совсем с другой стороны. Да неужто он бросил-таки добычу?! Не может того быть! У меня даже глаз сам собою раскрылся. Вижу, и точно, Следопут от нашей кучи черт-те где. Но не удирает, а, наоборот, забежал к чудищу сзади и кричит, шипит, плюется! На себя отвлекает. Зверь поначалу только фыркнул – погоди, мол, и до тебя очередь дойдет, – но на Следопута не бросился. Зачем, когда вот они, Плетюнины окорока, прямо у него под носом? Да неправильно он рассчитал. Только хотел окорочка отведать, как Следопут подбежал сзади и за его собственный окорочок – цап! Визгу такого я отродясь не слыхал. Рванулось чудище, чуть всю добычу нам не разметало, крутанулось на месте и за Следопутом. Да тот, не будь дурак, давно уже удирает, без выдумок, без зигзагов, а держит прямиком на клетку. Ага. Вылитая клетка стоит посреди поля, совсем как дома у нас, только здоровенная и без верха. А внутри у нее – ну почти как в пустом холме – добыча на добыче! Но не кучей, не как попало, а вся друг с другом сцеплена, скреплена, хвосты от нее тянутся во все стороны, на ветру посвистывают.

Следопут, видно, давно в этой клетке дыру углядел, кинулся прямо к ней, юрк – и внутри! Зверь на прутья налетел, но не пробил – сам чуть не убился. Зарычал свирепо, давай землю под прутьями рыть.

Мы стоим, смотрим. А что делать? Далеко с добычей не уйдешь, да и носильщиков меньше стало. Слава Богу, зверь на нас – никакого внимания, роет, только камни летят. Следопуту тоже деваться некуда. Сидит в клетке, ждет. Ну и дождался.

Зверь даром что здоровый, а порыл-порыл, втиснулся под прутья и, глядим, голова уж в клетке! Уперся, рванулся – и весь там! Беда Следопуту! Сам себя в крысоловку загнал. Тут бы ему надо по клетке побегать, зверя закружить да в ту же дыру и выскочить, а он, бедолага, с испугу сплоховал, полез чего-то наверх, прямо по добыче, с ветки на ветку, со ступеньки на ступеньку. Да разве от такого убежишь! Следопут со ступеньки на ступеньку прыгает, а зверь – сразу через три. Добро еще, понапутано там из добычных пластин, крючков да хвостов – прямо заросли. Нам отсюда как следует не разобрать, но видно, что несподручно здоровенному чудищу по этакой путанице Следопута гнать. Однако и не отстает.

Следопут со страху уж на самые хвосты забрался, думал, там его зверю не достать, да просчитался. В три прыжка влетело чудище на самый верх и, по хвостам шагая, – прямо к нему, теснит в самый угол. Тут уж нам очень хорошо все видно – забрались высоко, как напоказ. Жмется боец к решетке, на нас оглядывается. Ну и мы смотрим. Без командира остались, сейчас и проводника прикончат...

Зверь, кажется, и не спешит, выбирает, как половчее его ухватить. Пасть разинул, зубищи наружу выставил и – шажок за шажком – все ближе...

А что дальше произошло, я вам и не скажу – не разглядел. Следопут метнулся, будто от отчаяния, да, оказалось, неспроста. Ухватил он какую-то блестящую загогулину вроде той, что на двери, и – дерг! А от нее – искры! Как загудело в клетке, хвосты разом дрогнули, зашелестели меж собой, и не знаю отчего, но зверь вдруг тявкнул жалобно, заскулил, задергался, как в спину уколотый, а потом голоса у него совсем не стало. Так молча и околел.

Мы из-под кучи своей повылазили, глазам поверить не можем: добыча убила своего же сторожа! А Следопута – главного на свете вора – пощадила! Это как же понимать? Выходит, и впрямь мы здесь законные хозяева? Раз добыча сама в руки просится и не зверюге охранному помогает, а нашему бойцу-добытчику? Вон он, из клетки выбирается, гордый, как сто отрядных командиров. К нам идет ленивой походочкой, и морда сонная, будто все ему нипочем и раз плюнуть.

Окружили мы его, в бока пихаем, молодец, дескать, этакое страшилище уконтрапупил!

– Ладно, чего там! – Следопут отмахивается. – Пошли скорей отсюда, пока другие не вернулись...

– Нет, погоди, – Плетюня ему в ответ, – тут одно маленькое дельце осталось...

Все обступили Следопута еще плотнее, слушают, что Плетюня говорить будет. Смотри-ка ты! Увалень-увалень, а тут Разговорился что твой командир!

– Это, – говорит, – хорошо, Следопут, что ты зверя победил. А что в пустые холмы нас привел, так просто замечательно. Мы этого теперь никогда не забудем.

– Ну? – Следопут ничего не понимает, смотрит на каждого по очереди.

Не догадался еще, хоть и умный.

– А вот то, что ты добычу бросил, – Плетюня неторопливо объясняет, это очень плохо.

Дошло наконец до Следопута, заметался.

– Да вы что, ребята?! Вот же она, добыча! Целехонька! Я же спас ее! И вас всех от собаки спас! Разве непонятно?!

Плетюня ко мне поворачивается.

– Чего он раскричался?

– Уговаривает простить.

– Как это так – простить? – Плетюня удивляется.

– Ну, подумайте! – Следопут втолковывает, мечется с одного к другому. – Ну, напрягите мозги свои мышиные! Если бы я за добычу, как все, держался, что с нами было бы?! Кто бы добычу домой потащил, если бы всех вас тут передавили, как кур? Кто?!

– Ты, Следопут, не мудри! – Плетюня спокойно отвечает. – Мы тебе про одно, а ты нам про кур! Закон простой добычу не бросать. А там уж как Бог даст...

Он оглядел отряд.

– Что решим, братцы? Мне одному вскрывать или кто поможет?

Ну, я и помог...

Плохо спать стал. Всю ночь ворочаюсь. И выпивка не помогает, только хуже от нее. Тошнит, а не забирает, и во рту горечь. То ли уж специально такую гонят, чтоб и последнюю радость у нашего брата отнять? Глотнул да срубился – вот все счастье бомжево. Нет, мешает оно кому-то! Не спи, калечный, мучайся, каждую секундочку этой жизни сволочной разжуй да проглоти! Намаешься так за ночь, под утро только прикемаришь чуть-чуть тут другая беда. Сны наваливаются. И всегда одни и те же. Куда-то ползу я через подземные ходы, через травы высоченные, пробираюсь под железными конструкциями, каких сроду не видано было, и носом, на нюх, ищу ее добычу.

Чертов старичок! Все уши своей добычей прожужжал, снится она уже! Но началось это не так давно, с тех пор, как Казбек стал по два укола засандаливать. Рвет из спины свою вытяжку, а потом через ту же иглу что-то обратно закачивает. Возможное ли дело – такую муку пережить? Вот и не выдерживает человек – с ума сходит. Если бы я один такой был, так сомневался бы еще насчет уколов. А то ведь всех наших колбасит, как порченых! Злые стали, наглые. Нинка Костяну зубами в горло вцепилась, чуть до смерти не загрызла – еле отняли. Это что же такое с людьми делается?!

...И опять верчусь, не могу пятый угол найти. На спине совсем спать разучился, тянет все время клубком свернуться и ноги к носу подтянуть. Да тут еще зуд этот! Раньше, бывало, заведется по летнему времени какая-нибудь живность в волосьях, чешется помаленьку до холодов, а зимой ей другая на смену приходит – еще спокойней. А теперь не так. Крупно зудит, без отдыха. И больше всего – в руках и в ногах, в самых пальцах. Я поначалу струхнул, думал, не гангрена ли после тех заморозков, а теперь понял, в чем дело. Когти у меня растут. Да такие прут твердые, неломкие, острые и с загибом. Подобрал этой весной ботинки в лесопарке – почти новые, крепкие, думал, износу не будет. Куда там! Вдрызг! И во все дыры когти торчат. Да разве в одних когтях дело? Я вон вчера сунулся в гастроном, чего-то все ларьки закрыты были, так мент у дверей аж позеленел, как меня увидел, и ни слова не говоря – за кобуру. Видно, совсем я засинячил, на человека стал не похож. Ну и хрен с ним! В гастроном больше не хожу. Не то чтобы я мента боялся, нет. Вовсе даже наоборот. Достань он тогда пистолет, вряд ли успел бы выстрелить.

Вот это меня больше всего и пугает. С каких это пор я опасным стал?! Может, с голодухи такая злость? Что-то уж больно несытные времена пришли. Возле столовской помойки что ни день – драки. Хотя вываливают вроде и не меньше, чем раньше. Много ли той еды нашему брату надо было? Поклевал корочку, чтоб не пить без закуски, – и ладно. Не зря ж говорят: алкаш спиртом сыт и спиртом сс...т. А тут – с холодами, что ли? – какая-то прямо прожорливость напала. Ешь, ешь – и все мало...

Ох, заботы, заботы! Никак не уснуть от них... Лежишь, глазами лупаешь. Вдалеке собака прошла. Не слышу, не чую, а знаю, что прошла. Тоже вот, недавно у меня такая особенность появилась. От бессонницы, наверное...

А жалко, что убежала собачка... Неплохо было бы заморить червячка. В последнее время совсем мало бродячих псов стало, всех поели. А раньше чего-то брезговали или боялись их – голов по пятнадцать – двадцать стаи ходили и кормились же чем-то! Да и то рассудить, лесопарк – не тайга. Здесь кафушка, там – ларек, жарят, варят, дым коромыслом, объедков – вагон. Отчего теперь голодаем – ума не приложу!

Заботы, заботы! Охо-хо... Сейчас бы засадить стакан, как в бывалое-то время, и отплыть до утра во тьму сиреневую...

И вдруг – мороз по спине! Я аж вскрикнул и сам себе рот зажал. Понимаю – рядом кто-то есть. Вот тут, за жестью моей ржавой, стоит и прямо сквозь нее на меня смотрит. И видит! Как же я шагов не услышал?! Запаха не почуял, при нынешнем-то моем чутье?! Кто ж там такой? Может, тот самый пес, что стороной прошел недавно? Да не подобраться ко мне простому псу! А если он не простой? Господи, чего ж ему надо возле ямы моей? Лежу, никого не трогаю... Может, заорать? Ругнуться на него матерно? Набираю воздуху побольше и... нет, не могу. Страшно! Это ж кому расскажи – не поверят: бомжу по ночам страшно! Чего бояться-то, верно? Все равно подыхать! А вот поди ж ты! Подыхать не боюсь. Боюсь идти. А идти придется, потому что он ждет...

Завозился я, завертелся и медленно, ногами вперед, из хибары полез. Почему ногами? Мудрено объяснить... Ну не могу я башку высунуть и посмотреть, кто пришел! Хоть ты убей меня – не могу! И на месте сидеть нельзя, я ж чую – он ждет! Пячусь раком ни жив ни мертв и глаза закрыл. Делайте со мной что хотите! Сдаюсь!

Вылез целиком – ничего. Глаза по одному размежил осторожно, влево-вправо зырк! Никого. Мать Пресвятая Богородица! Неужто померещилось?! Огляделся, прислушался – все спокойно. Вдалеке дискотека бухает, будто сваю в землю забивает, а над пустырем звезды низенько висят... Надо же! Сколько лет уж не замечал никаких звезд, а тут разглядел! Какие же яркие сегодня! Особенно вон те две, над самым горизонтом...

Мигнули две звездочки голодно – и прямо ко мне. Смотрю – проступает в темноте остроухая голова, разевает пасть. а в пасти – кровавый отсвет, будто клык блеснул. Я попятился, запнулся, чуть не упал, но тут наваждение развеялось Вижу – никакой волчьей головы, человек как человек, только воротник поднял и край воротника из-за головы торчит, как ухо. Пасть кровавая не сверкает – папироску он курит, огонек то ярче горит, то притухает малость. И нисколько он ко мне не приближается – на пригорке сидит, в двух шагах от хибары. Просто раньше я его не замечал. Пока он сам не захотел заметным стать. А такое умеет на всем свете только один человек.

– Стылый, ты? – спрашиваю.

Огонек папироски наливается жаром.

– Холода идут, – слышится голос. – Звезды-то как разгорелись! К заморозкам, не иначе...

– Зачем я тебе опять понадобился?!

– Почему именно ты? Вы мне все надобны...

– Да с меня-то какая польза?! Видишь – подыхаю!

Огонек улетел в траву, но лицо Стылого так и маячит в багровом отсвете.

– А ты хитер, – усмехается. – Вот как затеял договорчик обойти! Дескать, кто алкашу бездомному поверит? Мели, чего хочешь! Вреда не будет.

– О чем это ты? Не пойму...

– О чем! О нашем договоре. Где твои блестящие статьи? Где наша, в соавторстве написанная, теория многомерной общности? Почему я должен торчать на этой свалке? Я хочу на международный конгресс!

И тут я улыбаюсь всем щербатым своим отверстием. На конгресс ему! Обойдесся. Бутылки вон собирай, дьявол хренов...

Стылый смотрит на меня с нехорошим прищуром.

– Сообразил, значит? Ну как же, смышленый... Правильно. Сила моя – в вере. И пока в меня верят только пара оборванцев да старушка на скамейке, никак мне не разгуляться...

Разоткровенничался наконец. Видали мы твою откровенность!

– Что-то больно мудреное говоришь. – руками развожу. – Прости, не понять мне. Пропил все понятие...

– Ну да, ну да. – кивает. – Совсем, значит, простой стал, как три рубля. Формулы забыл, работы свои забыл, читать-писать разучился...

– И не говори! – слезу утираю. – Был человек – и нету...

– Ах, ах! – головой качает. – Что ж я, неразумный, наделал! Какого ценного работника упустил! Доктора наук! Да если бы он только статейку тиснул: "Миром правит Стылый Дьявол", все бы сейчас же в меня уверовали, и силы мои утысячерились бы! Так?

Пожимаю плечами.

– Тебе видней.

– Ну еще бы не так! Доктору-то каждый поверит! А деваться ему некуда, потому что сынок его любимый жив и обратно на иглу не садится лишь при одном условии...

– Я свою часть договора выполняю!

– Об чем разговор! Конечно, выполняешь! На каждом углу трындишь о темных силах!.. И меньше всего хочешь, чтобы тебе поверили!

– Такого пункта в договоре нет!

Достал он меня уже своими подначками. Добро бы этот разговор у нас был первый. Каждый раз одно и то же! Да, я обманул его. Кинул, как теперь говорят. Я сумел стать ненужным, совершенно бесполезным для него, не нарушая договора. У него нет формального повода мстить мне и моему сыну. И он не мстит. Видно, и впрямь дьявол не всесилен, пока в него не верит подавляющее большинство людей. Он заманивает нас поодиночке, чтобы мы заманивали других. Но я не хочу быть вербовщиком Стылого, я знаю, чем это кончится. И я нашел способ. Впрочем, его многие нашли – те, кто неожиданно бросил науку, литературу, всякие там кисти, ноты, просто любимое дело и спился, скололся, торопливо прикончил сам себя, чтобы не служить вот этому, сидящему на кочке. Миша, например. Земля ему пухом...

– Объегорили, – вздыхает Стылый. – Из-за вас, алкашей, и я должен по помойкам шататься...

Глаза его вдруг снова разгораются желтыми звездами.

– Только смотрите, убогие, как бы вам самих себя не перехитрить! Вы все думаете, что можете распоряжаться собой. Захотел – продал душу, захотел – пропил. Наивные! Так никогда не бывает!

– А как бывает?

Очень он мне надоел. Выпить бы чего-нибудь... Я представил, как присасываюсь к пахучему горлышку семьдесят второго портвешка... и меня тяжко вырвало прямо на драные мои ботинки. Дожил, блин!

– Вот так и бывает, – кивнул Стылый. – Пьет человек, пьет, а потом раз – и перестает... быть человеком. И что это за новый зверь такой, о чем думает, кто у него хозяин – пойди узнай...

Меня передернуло. Не так от страха, как от холода. На что-то намекает, гад, а на что – не пойму... Отвязался бы уже, что ли, пустил душу на покаяние...

– Сегодня мы беседуем в последний раз, – вдруг сказал он и, заметив мою тревогу, добавил: – Не беспокойся, договор остается в силе. А про темные силы можешь больше не врать...

Я смотрю на него во все глаза. Что он еще задумал? Стылый наклоняется ко мне, говорит, понизив голос:

– На прощание хочу открыть тебе маленький секрет: не бомжи и не доктора наук заставляют людей поверить в Дьявола. Это может сделать только один-единственный специалист. Страх.

– Чей страх?

– Не важно чей. Любой человек, когда ему страшно, принадлежит не себе, а мне. Когда страшно всем – мне принадлежит мир.

Больше я терпеть не мог. Замерз так, что злость взяла.

– Извиняюсь, конечно, Стылый, но тут ты просчитался. Ни черта мы уже не боимся! За всех людей говорить не стану, а наших, лесопарковских, ничем тебе не пронять! Сам не видишь, что ли? Чуть что не по нам – сразу зубами в глотку...

Он вдруг расхохотался.

– Ишь ты, племя какое завелось от сырости! Черта не боятся! Видно, и правда обвели меня вокруг пальца! Что им горе да беда, да злые холода... Он обвел взглядом черные холмики пустыря. – М-да... Пора ваш палаточный городок убирать отсюда... Холода-то нешуточные идут...

Гляди-ка ты – беспокоится. Прямо – отец родной!

– Так ведь теплые места все заняты, – говорю. – Нам, больным да чахоточным, в котельную бы надо, по крайности – в теплотрассу.

– А ты разве больным себя чувствуешь? И тут я вдруг понимаю, что несколько дней уже в груди не свербит, озноба нет и даже про ногу свою калечную как-то забыл.

– Да нет вроде, сейчас-то ничего...

– А будет еще лучше! – Стылый рукой машет. – Котельная вам теперь не нужна. Любая нора сойдет, а нор таких в городе – навалом! Да вот хотя бы метро взять...

Ха! Нечисть, нечисть, а дурак!

– В метро, – говорю, – к вашему сведению, мафия. На каждой станции пацаны крышуют. Только сунься бомж без патента – костей не соберет!

– Да тебе станции и не нужны, – толкует. – В тоннелях куда уютнее. И свету меньше. Считай – готовая нора!

– Нора – это хорошо. Да главное ведь – кормежка.

Но Стылого, видно, так просто не собьешь.

– Уж где-где, а в метро-то жратвы – хоть отбавляй! – говорит. – Полные поезда!

Встал и пошел...

Добыча велика и тяжела... Это верно. Полдня тащу, все больше в зубах аж шея болит. Запаха, впрочем, вполне обыкновенного. Да и на вкус вроде ничего. Жаль, распробовать толком некогда, потому как за мной, кажется, идут. Чувствую, что так, да иначе и быть не может – наверняка кто-то видел, как я добычу рвал, как в траву ее потащил... Догонят – отберут, а она ведь моя, законная. Значит, надо успеть залезть в нору. Нора – это дом, да не такой дом, как клетка – туда десять шагов да обратно десять. Нора свобода! Куда захотел, туда и двинул. В любое время. Вся добыча – твоя, никому отдавать не надо. Житуха! Только бы успеть...

Конечно, не я один такой умный, скоро все наши по норам попрячутся от прежней-то жизни, ну да это не страшно. Мест всем хватит! Жратвы бы только хватило, чтобы друг с другом не драться постоянно. Тогда – что же? Я и дружить готов, особенно с гладкой какой-нибудь бабешкой. Снюхаемся, поди...

Что это там? Ага! Холм с трубой! Ну все, считай, добрались. Где-то здесь должен быть лаз в мою новую нору. Юркнуть туда, и привет семье! Ну, еще чуть-чуть! Да не цепляйся ты! Без зубов можно остаться с тяжеленной такой добычей.. Ага, вот он и лаз.