Текст книги "Четыре выдумки (СИ)"

Автор книги: Александр Фрост

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

Глава 5 (35)

– У меня к вам тоже, – сказал Морозов. – Идёмте.

Они прошли в пустую комнату с окном на казённый двор – ту самую, где Морозов допросил за девять месяцев пятерых убийц, – и он положил на стол серый, скверно отпечатанный снимок.

Бекетов посмотрел.

Морозов ждал чего угодно: отпирательства, бледности, крика. Аполлинарий Львович снял пенсне, аккуратно протёр стёкла и сказал:

– Так вот куда девалась пластина.

– Садитесь, – сказал Морозов.

– Благодарю, я постою. – Бекетов положил пенсне на стол. – Александр Петрович, я вам сейчас всё расскажу, и рассказ мой будет короткий и позорный. Мне, признаться, даже легче: я третью неделю думаю, как об этом говорить.

Женщину звали Елизавета Андреевна, и она была замужем.

Познакомились они в позапрошлом году. Муж служил по железным дорогам и уезжал на месяцы. Продолжалось это второй год, и продолжалось бы, вероятно, и дальше, если бы в мае Елизавете Андреевне не пришло в голову – «по-женски, а на самом деле от несчастья» – сняться вдвоём на карточку. Одну, для памяти.

Снимал Ридель – по рекомендации, как человек, который печатает сам и молчит.

– Он отдал нам отпечатки, – сказал Бекетов. – Один экземпляр, четыре карточки. И сказал, что негативы уничтожены, я сам видел, как он бросил стекло в ящик с боем. Я тогда не сообразил, что бросить можно и другую пластину.

В сентябре Ридель прислал ему записку с просьбой зайти.

– Он был чрезвычайно любезен, – сказал Аполлинарий Львович ровно. – Он сказал: «Вы, Аполлинарий Львович, служите в сыскной полиции, и я в вас нуждаюсь не как в плательщике, а как в добром знакомом. Мне, знаете, иной раз надобно бывает узнать, не интересуется ли мною полиция». И показал карточку.

Морозов слушал, не шевелясь.

Вот оно, второе дно. Ридель брал не только деньгами. С чиновника сыскной полиции деньги брать бессмысленно – с него берут сведениями.

– Что вы ему дали?

– Ничего, – сказал Бекетов. – Я сказал: нет. Я сказал это сразу, в первый же вечер, и вышел. И, Александр Петрович, вот тут начинается то, за что я обязан отвечать: я вам не доложил. Ни вам, ни его превосходительству. Я три недели молчал и думал, как вывернуться сам.

– И девятнадцатого пошли к нему.

– Пошёл, – сказал Бекетов. – В шесть часов, после службы. Я решил кончить это разом: пришёл и потребовал негатив. Он смеялся. Он предложил мне сесть и выпить чаю. И тогда я... – Аполлинарий Львович впервые сбился. – Я его не тронул, если вы об этом. Я взял со шкафа коробку – не ту, что после пропала, другую, где лежат текущие, – и стал перебирать пластины на свет. Он бросился отнимать. Одна упала и разбилась. Он сел на пол собирать осколки, порезался и стал ругаться по-немецки, а я стоял над ним и понимал, что сейчас, вот сейчас, всё моё двенадцатилетнее служебное поведение кончится, потому что я его ударю.

– Ударили?

– Нет, – сказал Бекетов. – Я ушёл. Я ушёл в четверть седьмого и пошёл пешком до Николаевского вокзала и обратно, чтобы не ехать домой. А наутро узнал, что он мёртв.

Он взял со стола пенсне и надел его.

– И вот с чем я к вам шёл сегодня, – сказал он. – Я намерен подать рапорт на имя его превосходительства с изложением всего, что рассказал вам, и с просьбой об отстранении меня от дела. Я его написал вчера. Дальше – как решат.

Морозов помолчал.

– Аполлинарий Львович. Вы понимаете, что вы сейчас сами дали мне на себя всё, что нужно? Вы были в ателье за три часа до убийства, у вас с покойным ссора, у вас мотив, и у вас нет свидетелей вашей прогулки до вокзала.

– Понимаю, – сказал Бекетов. – Я потому и написал рапорт до того, как вы нашли пластину. Он у меня в столе, со вчерашним числом, и его видел писарь.

И тут Морозов сделал то, чего никто в этой комнате не ждал, включая его самого: рассмеялся – коротко и невесело.

– Вы понимаете, что́ вы сделали? – сказал он. – Вы за девять месяцев – единственный человек в этом деле, который пришёл ко мне сам и первым. Все прочие приходили, когда я за ними приходил.

– Это меня не оправдывает.

– Нет, – согласился Морозов. – Но это меняет для меня очень многое. Садитесь. Мне нужен ваш вечер по минутам, и нужны фамилии тех, кто мог вас видеть на Невском между шестью и семью.

Убийцу нашли на другой день, и нашли скучно – как и полагается, когда версия наконец правильная.

Морозов вернулся к простому вопросу, который поставил себе ещё над осколками: кто пришёл в десять и унёс коробку целиком.

Не Тарусова: она ушла в четверть девятого, и извозчик это подтверждал.

Не Бекетов: он ушёл в четверть седьмого, и, как выяснилось, его видели двое – швейцар и, что важнее, приказчик табачной лавки на углу, у которого Аполлинарий Львович в четверть седьмого купил папирос и минут пять стоял, не уходя.

Значит, господин с поднятым воротником, пришедший в девять и спустившийся в четверть одиннадцатого.

Морозов сел и стал думать не о том, кто мог его убить, а о том, кому нужна была вся коробка.

Тому, кто не знал, какая именно пластина ему нужна. Или тому, кому нужны были все.

И тогда он вернулся в ателье в третий раз и открыл книгу заказов – обыкновенную, лежавшую в приёмной на виду и никого до сих пор не заинтересовавшую, потому что в ней были записаны только законные съёмки.

Он читал её три часа и на страницах за август нашёл то, что искал: за пять недель Ридель принял восемь заказов от одного и того же лица. Съёмки товаров для торгового дома. Плата по счёту, скидка.

Заказчик значился: «А. Т. Стеблов, отъ фирмы».

Аполлон Матвеевич Стеблов, приказчик антикварной фирмы «Э. Ратке и сынъ», которого Морозов в мае неделю держал в подозрении по делу гравёра Кульмана, а после публично извинялся перед ним и вынул из дела показание его дамы.

Дамы, о которой не должны были узнать ни жена, ни хозяин.

Дамы, с которой он полгода назад, надо думать, снялся на карточку.

Стеблова взяли вечером, дома, и он сломался на первом же вопросе – не о фотографе, а о фирме.

Морозов начал именно с фирмы, и начал нарочно: человек, готовый к вопросу об убийстве, редко бывает готов к вопросу о службе.

– Аполлон Матвеевич. Восемь заказов за пять недель от торгового дома, который до июля у Риделя не снимался ни разу. Кто выбрал фотографа?

– Я, – сказал Стеблов и сразу побледнел, потому что понял, куда идёт.

– Отчего именно он?

– Он дешевле.

– Он дороже прочих на треть, – сказал Морозов. – Я справлялся у двух фотографов на Невском. Аполлон Матвеевич, вы восемь раз возили ему казённые заказы и восемь раз были у него в ателье. Вы не заказчика искали. Вы к нему ходили.

Стеблов молчал секунд десять, а потом заговорил и говорил уже не останавливаясь.

Ридель шантажировал его с июля. Не деньгами: приказчик антикварной фирмы, ведущей дела с Лондоном, ценен другим. От Стеблова требовали сведений о том, что фирма покупает и вывозит, – и Ридель, по его словам, требовал не для себя: «он говорил, у него есть люди, которым это надобно».

– Какие люди?

– Не знаю, – сказал Стеблов. – Я и не спрашивал. Он мне говорил: пиши, что фирма купила за неделю и куда шлёт. Я и писал.

Морозов записал и это, и подчеркнул дважды. Фотограф с карточками оказался не одиночкой, а ещё одним таким же, как Гриша Лоскутов, как Гарин, как трубочист Гущин: человеком, посаженным собирать сведения. Только этот собирал их не за двадцать рублей в месяц, а за собственный интерес – и, как всякий, кто ведёт двойную торговлю, дожил до того, что кто-нибудь из его источников пришёл к нему в девять вечера.

Девятнадцатого сентября Стеблов пришёл договариваться в последний раз. Ридель был раздражён (после Бекетова и после Тарусовой), сказал что-то насмешливое про «господ приказчиков», сел за стол и повернулся к нему спиной.

– Я сам не понял, как, – сказал Стеблов. – Шнур на портьере висел. Я его взял и... – Он замолчал. – Я после сидел на полу минут десять. Потом взял всю коробку, потому что не знал, которая моя.

– Где она?

– Сжёг, – сказал Стеблов. – В ту же ночь, в печке, у себя. Всю. Полтораста пластин. Они лопались, как выстрелы, я думал, соседи сбегутся.

Морозов записал и это, и подумал, что за одну ночь в петербургской печке сгорело столько чужих жизней, сколько иной прокурор не разбирает за десять лет.

Дело он сдал третьего октября.

Обвиняемый – Стеблов А. М., сознавшийся; убийство в раздражении, без обдуманного заранее намерения, с последующим сокрытием следов. Пострадавшие от вымогательства – четверо, из коих трое пожелали остаться неназванными, и Вельяминов, читая, ни разу не поднял глаз на этом месте. Отдельным производством пошло дело о подкупе свидетеля Косого – с описанием неустановленного лица, «наружность коего не удерживается в памяти».

Рапорт Бекетова начальник отделения прочёл, подержал в руке и вернул ему.

– Аполлинарий Львович, – сказал он. – Вы дурак. Взрослый чиновник, двенадцать лет службы – и фотографироваться с чужой женой. Идите работайте. Рапорт я не принимаю: у меня и без того полстола некомплект.

С Морозовым Бекетов объяснился в тот же вечер, коротко.

– Я вам обязан, – сказал он.

– Ничем вы мне не обязаны. Я вас проверял неделю и проверял всерьёз.

– Знаю, – сказал Бекетов. – И знаю также, что вы могли передать пластину его превосходительству в тот же час, а вместо этого дали мне два дня, чтобы найти табачного приказчика. – Он помолчал. – Александр Петрович. Мою тетрадь я сжёг. Не потому, что считаю себя неправым: я и сейчас полагаю, что с вами что-то происходит и что вы этого не объясняете. Но человек, который со мною поступил так, как поступили вы, имеет право на то, чтобы о нём вели счёт вслух, а не в клеёнчатой тетради.

К Стеше Морозов пошёл через две недели после того, как она просила его не приходить.

Она встретила его как всегда – усадила, налила чаю, – и они с полчаса говорили о посторонних вещах, и оба знали, что это не то.

– Ну, спрашивай, – сказала она наконец.

– Не буду.

– Спрашивай, спрашивай. Я вижу.

– Не буду, – повторил Морозов. – Я тебе скажу другое. Он приходил к тебе девять месяцев и спрашивал, ем ли я и сплю ли. Я думал, он проверяет. А он не проверял, Стеша. Он ко мне присматривался, как присматриваются к работнику: годится или нет. И он ко мне присмотрелся и решил, что годится.

– Годишься на что?

– На метлу, – сказал Морозов.

И объяснил: про фотографа, про женщину с Кирочной, про августовские именины и про то, как человек в перчатках выслушал чужую беду и через месяц эта беда кончилась удавкой и печкой.

Стеша слушала, не перебивая.

– Я не говорю, что он приказал Стеблова, – сказал Морозов. – Стеблов убил сам, в раздражении, я это проверил вдоль и поперёк. Но он знал, что там завяжется, и он подготовил концы: подкупил свидетеля, чтобы полиция взяла удобного, и подсунул дело мне – потому что я всегда довожу до конца. Ему нужен был не виновный. Ему нужно было, чтобы дело закрылось.

– И закрылось, – сказала Стеша.

– И закрылось, – согласился Морозов. – Только на этот раз я закрыл его правильно, а он получил обратно две своих неудачи: невинный на свободе, а в деле – двое живых свидетелей, которые его видели.

Стеша долго молчала, глядя в окно.

– Он больше не приходит, – сказала она вдруг.

– С каких пор?

– С сентября, – сказала она. – Как ты у меня в тот вечер сидел, так с той поры и нету. – Она обернулась. – Александр Петрович, я тебе прямо скажу, а ты уж думай. Он не приходит не оттого, что ты ему разонравился. Он не приходит оттого, что ему больше незачем: он про тебя всё узнал, что хотел.

Через неделю, в середине октября, Вельяминов вызвал его к себе – не по делу, вечером, когда отделение уже пустело.

Он молча подвинул через стол лист.

Это было отношение из департамента полиции: с бланком, с номером, с просьбой сообщить сведения о чиновнике для поручений Морозове Александре Петровиче – послужной список, аттестации, характер, поведение, круг знакомств, а также «свѣдѣнія о состояніи здоровья, ежели таковыя имѣются».

– Пришло сегодня, – сказал Вельяминов. – По форме. За подписью, которая ничего не значит: так подписывают, когда справляются не для себя.

Морозов прочёл дважды.

– Что вы ответили, ваше превосходительство?

– Ещё не отвечал, – сказал Вельяминов. – Отвечу к пятнице, и отвечу хорошо: аттестации у вас блестящие, дел раскрыто больше, чем у всего отделения вместе. – Он снял очки, и лицо у него было усталое и злое. – Только вы, Морозов, не радуйтесь. Я двадцать два года служу и такие бумаги видел раз пять. И всякий раз это означало одно и то же.

– Что?

– Что вами интересуются не затем, чтобы наградить, – сказал Вельяминов. – Про человека, которого хотят наградить, спрашивают у начальства устно, за обедом. А когда о нём запрашивают бумагой, с графой о здоровье, – значит, кому-то нужно решить, что с ним делать дальше.

Морозов шёл домой пешком, по Офицерской, в мокрой октябрьской темноте, и складывал последний за этот год порядок вещей.

За десять месяцев он выучил этот город, эту службу и этот век. Он раскрыл шесть дел и одно из них – впервые за всё время – раскрыл вопреки тому, кто ему помогал. Он нашёл человека, который девять лет назад проснулся чужим в чужом теле, и знает теперь два правила из трёх. У него есть тетрадь, в которой сорок восемь номеров и тридцать девять имён; есть чужая пуговица, парная к той, что лежала в декабре на полу его комнаты; есть застёжка с оленьей мордой, которая светится в темноте.

И есть три силы, которые о нём знают.

Первая – Иван Иванович, который девять месяцев справлялся, ест ли он и спит ли, а после перестал спрашивать, потому что узнал всё, что хотел.

Вторая – лондонская фирма, у которой он в мае забрал приказчика, а в сентябре – второго, и которая, надо думать, уже составила о нём мнение.

А третья только что легла на стол его начальника – с бланком, с номером и с графой о здоровье.

Морозов остановился у своего подъезда на Свечном, поднял голову и посмотрел на тёмное окно четвёртого этажа, за которым лежали в ящике тетрадь и застёжка.

Десять месяцев назад он очнулся на полу этой комнаты и первым делом стал читать место, а не себя. Теперь читать приходилось себя, и читалось скверно: со стороны он выглядел как чиновник, у которого слишком много раскрытий, слишком мало объяснений и слишком странные знакомства.

Такого чиновника, подумал он, в любом веке решают куда-нибудь деть.

Он поднялся к себе, зажёг лампу и сел писать – не рапорт, а письмо, которое обдумывал третий день: короткое, вежливое, без подписи и без обратного адреса, для передачи через свечную лавку, которой больше нет, через кузню, которой больше нет, и через дом, которого больше нет.

Письмо было в одну строку:

«Иван Иванович. Нам надобно поговорить ещё раз, и на этот раз спрашивать буду я».

Отослать его было некуда, и Морозов знал это, когда писал.

Он положил листок в тетрадь, к пуговицам, и погасил лампу.

Ответ пришёл через одиннадцать дней. Но это, как говорится, уже другая история – и началась она с того, что в первых числах ноября чиновника для поручений Морозова А. П. вызвали в департамент полиции.