Текст книги "Двенадцать кроватей (СИ)"

Автор книги: Александр Фрост

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

Глава 5 (30)

Сели они на веранде, в углу, где стоял стол и два венских стула, и Свищов сам налил чаю из большого чайника – по-хозяйски, как наливают в доме, где живут давно.

– Долетели, – сказал Морозов, отвечая на дурацкий вопрос. – Не в моё время. Раньше.

– Ну и слава богу, – сказал Свищов с явным облегчением. – Я, знаешь, всё думал: неужто бросили. У нас-то к девяностым уж бросили, всё деньги считали. – Он отхлебнул. – Ладно. Это я так, для сердца. Теперь давай по делу, а то у нас с тобой часа полтора, а после придёт он, и разговор пойдёт другой.

– Полтора часа, – повторил Морозов. – Он вам так сказал?

– Он мне сказал: поговори с ним первым, без меня. – Свищов усмехнулся в бороду. – Ты не думай, я не подсадной. Верней, подсадной, конечно, но я тебе всё скажу как есть, а ты уж сам решай. Мне девять лет тут молчать не с кем.

И он стал рассказывать, и Морозов слушал, не перебивая, – впервые за девять месяцев ничего не проверяя и не сличая, потому что проверять было нечем.

Гавриил Свищов – тот, который проснулся в теле грузчика в мае девятьсот четвёртого, – был инженер-теплотехник из Челябинска, пятидесяти двух лет, умер в октябре девяносто четвёртого от разрыва сердца на заводском дворе. Последнее, что помнил: цех, мороз, и он держит в руке медную бляшку – рабочие нашли при разборке фундамента старой заводской конторы и принесли начальству, а он взял посмотреть.

– Держал в руке, – сказал Морозов.

– Держал. – Свищов посмотрел на него. – И ты, стало быть, тоже?

– Не я. Тот, в чьём теле я проснулся. Его в этой комнате убили в ту самую ночь, а на косяке остался след.

– Ну вот, – сказал Свищов. – Вот тебе и первое правило: рядом должна быть вещь. Кто её держит – не важно. Важно, что она рядом.

– Второе правило?

– Второе – кто-то должен умереть. Оба раза так. Я помер там, а тут в тот же час помирал от белой горячки Гаврила Кондратьич, – Свищов постучал себя по груди, – вот этот самый, чью фамилию я ношу. Он не помер, а я в него въехал. Твой сыщик тоже помирал, только его добили.

Морозов молчал. Всё это он знал сам – вернее, догадывался; но услышать это вслух, от человека, прожившего с этим девять лет, было совсем не то, что записать в тетрадь.

– Третье?

– Третьего нет, – сказал Свищов. – Я девять лет думал и третьего не нашёл. Ни зачем, ни кто, ни отчего именно я. Тут я тебе, брат, не помощник: я инженер, а не поп.

– А он? – Морозов кивнул на дом.

– А вот он думает, что знает, – сказал Свищов. – Только он тебе не скажет, покуда ты не станешь свой. Он вообще ничего сразу не говорит. Он, знаешь, как кладку ведёт: ряд за рядом, и всякий раз ждёт, покуда схватится.

Лунёва привели через полчаса – вернее, он пришёл сам, и по тому, как он вошёл на веранду, Морозов сразу понял, что везти его на Охту не придётся.

Егор Фомич Лунёв, сорока трёх лет, содержатель типографии, оказался человеком некрупным, с типографской чернотой под ногтями, и выглядел он не больным, а выспавшимся – впервые, должно быть, за год.

– Вас Марья Степановна прислала, – сказал он, не садясь.

– Меня прислало сыскное отделение, – сказал Морозов. – Марья Степановна подала заявление о вашем безвестном отсутствии. Дело о розыске у меня в производстве. Егор Фомич, я обязан спросить прямо, и вы отвечайте прямо: удерживают ли вас здесь силою?

– Нет.

– Есть ли на вас давление, угроза, обман?

– Нет.

– Желаете ли вы вернуться домой?

Лунёв постоял, глядя в сад.

– Не сейчас, – сказал он.

– Тогда я обязан сказать вам ещё одно. – Морозов достал бумагу и положил на стол. – Ваше распоряжение не уведомлять жену доктор мне предъявил. По закону я не могу сообщить ей ваш адрес без вашего согласия. Но я могу увезти отсюда ваше письмо, и я вас об этом прошу. Она двенадцать дней ходила по покойницким, Егор Фомич. Она смотрела на утопленников.

Лунёв закрыл лицо руками – тем же движением, каким закрывался Гарин в феврале, и Морозов подумал, что за девять месяцев видел этот жест раз двадцать и всегда он означал одно: человек только что понял, чего стоило другим то, что было нужно ему.

– Я напишу, – сказал он глухо. – Сейчас напишу.

Он ушёл в дом и вернулся через четверть часа с двумя листами, исписанными торопливым почерком с завитками. Морозов не стал читать; сложил и убрал во внутренний карман.

– Егор Фомич. Последнее. Вам здесь что-нибудь объяснили?

Лунёв поднял на него глаза.

– Мне сказали, что я не сумасшедший, – сказал он. – Двадцать восемь лет, господин Морозов. С двенадцати годов. Я в церкви на оклад смотрел и видел, а мне говорили – молись. Я жене однажды сказал, а она меня перекрестила и велела молчать. – Он помолчал. – Мне тут дали спать. Я третью неделю сплю без свечи. Вот всё, что мне объяснили, и мне довольно.

Иван Иванович пришёл в девятом часу.

Он поднялся на веранду в том же тёмном пальто, что и в апреле, – снял шляпу, кивнул Свищову, и тот, не говоря ни слова, встал и ушёл в сад: не как слуга, а как человек, знающий, что теперь будет разговор не для него.

– Благодарю, что приехали, – сказал Иван Иванович, садясь напротив.

Правая рука была в перчатке; перстень с тёмным гладким камнем сидел поверх.

– Вы обещали подлинники, – сказал Морозов.

– Обещал.

Он положил на стол папку. Морозов открыл её и следующие двадцать минут читал молча.

Там были контракты – аренда дачи, наём конторы, договор с доктором Кранцем. Там были купчие на вещи: тридцать одна купчая, каждая с подписью продавца, с ценой, с распиской в получении денег. Там были почтовые квитанции на переводы за восемь лет. И там был список – тот самый, на сорок восемь номеров, в четыре столбца: номер, описание, где взято, где ныне.

Против одиннадцати номеров в четвёртом столбце стояло: «у меня». Против двадцати – «выкуплено, у меня». Против пяти – «утрачено». Против трёх – «у полиции». Против восьми – прочерк.

А против номера девятого стояло, и Морозов прочёл это дважды: «У Н. Не выкуплено. Не искать».

– Кто такой «Н»? – спросил он.

– Тот, у кого он находится, – сказал Иван Иванович. – И я, Александр Петрович, отвечу на этот вопрос не сегодня. Сегодня я отвечу на другие, если вам угодно.

– Мне угодно.

– Спрашивайте.

– Зачем вам вещи?

– Затем, чтобы они лежали вместе и в одном месте, – сказал Иван Иванович. – Порознь они делают то, что вы видели: рядом с ними умирают люди, а иногда – не умирают, что хуже. Вместе они не делают ничего. Я это проверил на одиннадцати предметах за шесть лет. Не спрашивайте, отчего так; я не знаю. Я знаю только, что так.

– Зачем вам люди?

– А что бы вы делали на моём месте? – Он смотрел спокойно. – Их семеро в этом доме. Каждый прожил свою жизнь, зная, что он один в мире и что за это его свезут в больницу. Их находят по одному, и, поверьте, нахожу их не только я: та фирма, что искала книги в Лондон, тоже начала искать людей, как только сообразила, что люди дешевле. Что мне с ними делать? Оставить дома, чтобы за ними пришли?

– Отпускать, – сказал Морозов. – Спрашивали ли вы хоть раз, чего хочет сам человек?

– Всякий раз, – сказал Иван Иванович. – И всякий раз он хочет одного и того же: чтобы ему объяснили. Это, Александр Петрович, оказалось дороже денег, дороже семьи и, как видите, дороже свободы. Я за одиннадцать лет позвал одиннадцать человек. Отказались двое. Обоих я оставил в покое, и оба живы: один в Пскове, второй в Кронштадте, справьтесь, если угодно, фамилии дам.

– А Верейская?

– Ольга Дмитриевна была третья отказавшаяся, – сказал он, и в голосе опять сел тон, как в апреле у канала. – И она была права: за ней пришли не мои. Это моя вина, и я её не отрицаю: она отказалась в декабре, а я, вместо того чтобы приставить к ней человека, оставил её в покое, как и обещал. Больше я так не делаю.

– То есть теперь вы приставляете человека к тем, кто отказался.

– Да, – сказал Иван Иванович просто. – И к вам приставлен, с апреля. Вы его не видели ни разу, и это единственное, чем я могу похвастаться перед сыщиком вашего дарования.

Морозов помолчал, укладывая и это.

– Зачем вам вещи? – спросил он снова, потому что первый ответ его не удовлетворил.

– Затем, чтобы они лежали вместе и в одном месте, – повторил Иван Иванович терпеливо. – Порознь они делают то, что вы видели: рядом с ними умирают люди, а иногда – не умирают, что хуже. Вместе они не делают ничего. Я это проверил на одиннадцати предметах за шесть лет. Не спрашивайте, отчего так; я не знаю. Я знаю только, что так.

Он положил перчатую руку на стол.

– Александр Петрович. Я вас позвал не за тем, чтобы вербовать. Вы не пойдёте, я это знаю с апреля: вы служите, а служба у вас не место, а способ существовать. Я вас позвал затем, чтобы вы увидели этот дом своими глазами и после, когда вам будут о нём рассказывать, знали, как оно есть на самом деле.

– Кто мне будет рассказывать?

– Скоро, – сказал Иван Иванович. – И рассказывать будут дурное – потому что дом придётся закрыть. Ваша выемка по товариществу «Север» – начало конца: через месяц, самое большее через два, к доктору Кранцу приедут не из сыскной полиции, а из врачебного отделения, и заведение прикроют. Я не в претензии, вы делали свою работу. Но людей я отсюда увезу, и увезу дальше, чем Удельная.

– Куда?

– Далеко, – сказал он и впервые за оба разговора улыбнулся. – Туда, где всё началось. Вы, я думаю, догадываетесь.

Морозов вышел за ворота в половине десятого – с письмом Лунёва во внутреннем кармане и с ощущением, что за два часа его переиграли трижды, а он всё равно унёс отсюда больше, чем принёс.

Свищов провожал его до калитки.

– Ну, бывай, – сказал он, отодвигая щеколду. – Свидимся, я думаю.

– Гавриил Кондратьевич. Один вопрос напоследок. Вы ему верите?

Свищов почесал бороду.

– Верю, – сказал он. – Он мне за девять лет ни разу не соврал. – Он помолчал и добавил, глядя в сторону: – Он просто не всё говорит. А это, брат, разные вещи, только по итогу выходит одинаково.

– Например?

– Например, я тебя спрошу, а ты подумай на досуге. – Свищов посмотрел на него в упор, и лицо у него было простое, рабочее, невесёлое. – Ты тут полгода служишь. Сколько дел раскрыл?

– Пять.

– И всякий раз душегубом кто оказывался? Дальний? Захожий? Или свой – приказчик, сынок, зятёк, служащий?

Морозов не ответил.

Он стоял в калитке дачи Севастьянова, в белую июльскую ночь, и в голове у него разворачивалось, ряд за рядом, как кладка: приказчик Лоскутов, сын Ковригина, письмоводитель Гарин, трубочист Гущин, зять Пельт. Пятеро. Все – свои. Все – при жертве. Все – найдены им в срок, и всякий раз к концу следствия у него на руках оказывалось ровно столько улик, сколько нужно, и ни одной лишней.

– Я не говорю, что их подводили, – сказал Свищов. – Я не знаю. Может, оно так в жизни и бывает – что убивает всегда свой. Я инженер, я в вашем ремесле профан. – Он открыл калитку шире. – А только ты человек умный, ты вот о чём подумай: за все полгода ты хоть раз ошибся? Хоть раз пошёл не туда и уткнулся?

– Раз шесть.

– И всякий раз тебя кто-нибудь вежливо разворачивал обратно, – сказал Свищов. – Ну, ступай. Тебя, кажись, у колодца ждут.

Дроботов действительно стоял у колодца – мокрый от росы, злой и молчаливый, и первые полверсты они шли, не разговаривая.

– Живой, – сказал наконец надзиратель. – И то ладно. Взяли чего?

– Письмо, – сказал Морозов. – И полтора часа разговора, за который я бы отдал полгода службы.

Письмо он отвёз на Охту на другой день, с утра.

Марья Степановна читала его стоя, у окна, шевеля губами, и Морозов, деликатно отвернувшись к типографской машине, слышал, как она дважды начинала сначала. Дочитав, она сложила листы, прижала к груди и заплакала – на этот раз тихо и без надрыва, как плачут не от горя, а от того, что кончилось неизвестное.

– Он пишет, что вернётся к осени, – сказала она. – Пишет, чтобы я типографию не продавала и Тихона держала. Пишет... – она глянула в листок, – пишет: «Маша, я не сумасшедший, и мне это сказал доктор с дипломом».

– Это правда, – сказал Морозов.

– А то, что он видит?

Морозов подумал, как ответить, и ответил честно:

– Это тоже правда, Марья Степановна. И вот это вам придётся принять – не сегодня, так через год. Ваш муж не болен. Он просто устроен иначе, чем вы и я, и всю жизнь боялся вам об этом сказать.

Он ушёл, не досказав второй половины: что он и сам устроен иначе – и что если бы у него в этом веке была своя Марья Степановна, он тоже, надо думать, молчал бы до последнего.

Дело о безвестном отсутствии Лунёва Егора Фомича было прекращено производством третьего августа за обнаружением разыскиваемого в живых, каковой от возвращения к месту жительства отказался, о чём составлен акт.

Вельяминов, подписывая, поднял глаза:

– Стало быть, никого не привезли.

– Никого, ваше превосходительство. Он не задержан и не удерживаем. Он там живёт.

– А тот, ради кого вы всё это затевали?

– Тоже там живёт, – сказал Морозов. – И тоже по своей воле.

Начальник отделения повертел перо.

– Знаете, Морозов, что я обо всём этом думаю? – сказал он. – Я думаю, что вы полтора месяца ходили вокруг дома, в котором не совершается ничего противозаконного, и от этого мне беспокойнее, чем если бы там резали младенцев. Дознание по товариществу «Север» доведите до конца – подлог есть подлог. Остальное... – он махнул рукой.

Дознание Морозов довёл. Оно кончилось через месяц ровно тем, чем должно было кончиться: полный товарищ мёртв, контракты заключены по доверенности, выданной, как выяснилось, ещё при его жизни и переписанной трижды; бухгалтер Кирпичёв признан добросовестным, товарищество ликвидировано, аренда дачи расторгнута.

Второго сентября санатория доктора Кранца в Удельной закрылась.

Морозов узнал об этом из отношения врачебного отделения – сухого, на полстраницы. Больные распределены по другим заведениям и переданы родственникам, содержатель заведения выбыл, дача возвращена владелице.

Он поехал туда в первую же свободную субботу – уже не по делу, а посмотреть.

Ворота стояли настежь. В саду по дорожкам, некошеным и заросшим за месяц, ходили дачники – новые жильцы, снявшие дом на осень; на веранде, где Свищов наливал ему чай из большого чайника, сидело семейство и пило чай из своего.

Решётки с трёх окон второго этажа были сняты – в рамах остались дырки от винтов.

Морозов постоял, поблагодарил за воду, которую ему вынесли, и пошёл на станцию.

Он ехал в город и думал не о том, куда увезли девятерых, – об этом он думать боялся, потому что ответ у него был, и ответ этот лежал за Уралом, в местах, куда его никто не пошлёт и куда он сам не поедет ещё много лет.

Он думал о вопросе Свищова.

Пятеро убийц за девять месяцев, и все – свои. Пять дел, в каждом из которых улики ложились под руку в нужном порядке. Шесть ложных следов, с каждого из которых его аккуратно разворачивали обратно.

Морозов достал тетрадь – прямо в вагоне, у окна, при сентябрьском свете, – и выписал на чистую страницу все пять дел в столбец, а против каждого поставил один и тот же вопрос:

«Кто первым назвал мне это имя?»

Он смотрел на этот столбец до самой Ланской, и с каждой верстой ему всё меньше нравилось то, что он видел.