Текст книги "Книга выбывших (СИ)"

Автор книги: Александр Фрост

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

Глава 5 (25)

Убийцу Морозов нашёл через папиросу – вернее, через то, о чём папироса сказала: что человек этот был из тех, для кого сорок два рубля не деньги.

Он сел и переписал набело всё, что знал о заказчике письма в Лондон. Тот имел выписку из книг Кульмана. Тот знал, что вещи составляют один комплекс, – а этого в Петербурге, по словам Штоля, одиннадцать лет не понимал никто. Тот вёл переписку через контору поверенного, то есть умел обставлять дела. И тот перестал писать в конце апреля.

Морозов затребовал у Ратке – уже официально, с бумагой, и Эдуард Эдуардович на этот раз не улыбался – переписку с русским господином. Пришло семь писем, все машинописные, без подписи, все через контору присяжного поверенного Скарятина на Владимирском.

Скарятин, человек немолодой и осторожный, продержался ровно до той минуты, пока Морозов не разложил перед ним две бумаги: копию своего запроса в прокурорский надзор и черновик постановления о выемке всей его конторской переписки.

– Господа, господа, – сказал поверенный, – к чему такие крайности. Я вам скажу всё, что знаю, и знаю я, поверьте, немного. Клиент явился ко мне в январе, представился как доверенное лицо, платил вперёд и требовал только одного: чтобы корреспонденция шла через меня. Это законно, милостивый государь. Я в письма не заглядывал.

– Имя.

– Он назвался Иваном Ивановичем, – сказал Скарятин, и Морозов на мгновение перестал дышать. – Только позвольте: это ведь не имя, а вежливая формула. Я и не спрашивал. Мне довольно было, что задаток он внёс.

– Опишите его.

Скарятин описал.

Роста высокого. Лет тридцати пяти. Одет хорошо, по последней моде, но безвкусно – «как одеваются люди, которые платят портному, а не понимают». Курит беспрестанно, папиросы дорогие, с золотым ободком. Руки – вот на руках Морозов его остановил и заставил вспомнить подробно – руки без перчаток, крупные, с обкусанными ногтями.

– Он к вам ходил сам?

– Трижды. В последний раз двадцатого апреля.

Двадцатого. Через двое суток после убийства.

– И что он в тот раз?

– Просил прекратить переписку с Лондоном и вернуть ему оставшиеся деньги, – сказал Скарятин. – Был весьма не в духе. И, знаете, – поверенный понизил голос, – я тогда подумал: не иначе, обжёгся человек. У меня, милостивый государь, тридцать лет практики, и я это вижу сразу. Он пришёл не как хозяин дела, а как человек, которому дело обломали.

Дальше пошло быстро – как всегда бывает, когда наконец получен признак, по которому можно искать.

Высокий тридцатипятилетний господин, курящий папиросы за девять копеек, имеющий доступ к бумагам Кульмана и не имеющий надобности в сорока двух рублях. Морозов вернулся к самой первой своей записи по делу – к списку тех, кто знал о конторских книгах, – и перечёл строку, мимо которой прошёл в начале, потому что она была вычеркнута в первый же день.

«Дочь в Ревеле – отпадает».

Дочь отпадала. А муж дочери – нет.

Проверка заняла сутки. Зять покойного, Карл Августович Пельт, тридцати шести лет, коммерсант, проживал в Ревеле, где содержал контору по вывозу леса; контора третий год числилась в затруднениях, о чём в Ревельском отделении Волжско-Камского банка знали хорошо. С шестнадцатого по девятнадцатое апреля Пельт находился в Петербурге – прибытие и отбытие подтверждались книгой гостиницы «Северная» на Невском.

Взяли его в Ревеле через неделю, тихо, по требованию, и привезли в Петербург вместе с саквояжем, в котором лежали четыре конторские книги в коленкоровых переплётах – за девятьсот четвёртый, пятый, шестой и седьмой годы.

Ездил за ним Дроботов и вернулся молчаливее обыкновенного.

– Взяли без хлопот, – доложил он. – Он, ваше высокоблагородие, как меня увидел, так сразу и сел. Даже спросил: «долго вы». – Надзиратель покрутил головой. – Второй раз за два месяца слышу это от арестованных. Прежде, бывало, кричали «за что», а нынче – «долго вы». Куда мир катится, ума не приложу.

– Мир, Кузьма Игнатьевич, стоит на месте. Это мы стали брать тех, кто ждёт.

– И то верно. – Дроботов помялся. – А ещё вот что. Жена ихняя, Луиза Эмильевна... Я, когда обыск делали, велел ей выйти, а она не пошла. Стоит и смотрит, как я из саквояжа отцовы книги достаю. И говорит мне: «Это папины». Не про мужа спросила, ваше высокоблагородие. Про книги.

Допрос вышел коротким, потому что Пельт сломался на второй фразе.

Морозов не стал ни выкладывать улики, ни давить. Он сел напротив и сказал:

– Карл Августович. Вы приезжали не убивать. Вы приезжали уговаривать. Я это знаю, потому что убийца приносит своё, а вы схватили гирьку со стола. Расскажите, как оно вышло, – и я это запишу так, как было. Не расскажете – запишут так, как удобно.

И Пельт заговорил.

История была ровно та, какую Морозов и складывал в мастерской, только с человеческой изнанкой, которой не бывает в бумагах. Контора в Ревеле шла ко дну третий год. В девятьсот десятом, гостя у тестя, он от скуки листал старые книги и наткнулся на записи о сибирском поступлении; тогда это ничего для него не значило. А прошлым летом в Ревеле он прочёл в немецкой газете статью о том, как берлинский музей купил золото из скифского погребения, и цена в статье была такая, что он трое суток не спал.

Он посчитал. Он был коммерсант и умел считать: сорок восемь предметов, одна могила, комплект. Он написал в Лондон, потому что Лондон платит. Он списал из книг восемь имён в задаток. И он дважды просил тестя продать ему книги – сперва письмом, потом лично.

– Он мне отказал, – сказал Пельт. – Он мне сказал: Карл, эти люди не знают, что у них. Ты хочешь у них купить за рубль то, что стоит тысячу, – это грабёж, а я в грабеже не участник. – Он потёр лицо. – Я ему говорил про Луизу, про то, что мы разоримся, что у нас двое детей. Он сказал: значит, разоритесь честно.

Восемнадцатого апреля он пришёл в третий раз – вечером, после того как ходил по Невскому и считал, сколько ему осталось до объявления несостоятельности. Старик сидел за верстаком и работал. Разговор шёл полчаса и кончился тем же.

– А потом он сказал: у меня недавно был человек, который тоже спрашивал эти книги. Тихий, вежливый, в перчатках. И я, Карл, ему сказал то же, что тебе. – Пельт поднял глаза, и в них стояло искреннее, детское недоумение. – И я подумал: он и ему отказал. Он всем отказывает. Он будет отказывать, пока не умрёт, а я тем временем...

Он не договорил. Морозов и не потребовал.

– Гирьку вы взяли с весов.

– Она лежала, – сказал Пельт. – Он повернулся к работе. Он даже не сердился, вот что. Он спокойно так повернулся и стал дальше пилить, как будто разговор кончен и я уже ушёл.

Книги он забрал сразу – все, какие относились к сибирскому поступлению, кроме тома за третий год, который не взял, потому что тот год был не нужен: вещи расходились в четвёртом и пятом. В Ревель уехал утренним поездом, а двадцатого вернулся на день – и велел Скарятину закрыть переписку.

– Отчего? – спросил Морозов. – Книги у вас, имена у вас, Лондон ждёт.

– Оттого, что я не мог, – сказал Пельт. – Я три дня их читал и не мог. Я думал, там будет список кладов, а там... там его почерк. Он в этих книгах всю жизнь записал – какое число, какая работа, сколько взял. Он мне брошку жене оправлял, это тоже там записано. – Он замолчал надолго. – Я его убил из-за бумаг, которые оказались просто его жизнью. Я не мог по ним торговать.

Протокол писали до вечера. Пельт подписал каждый лист и, уходя, попросил только об одном: чтобы Луизе сообщили не телеграммой.

Дело Морозов сдал двадцать восьмого мая, за два дня до срока, назначенного Вельяминовым.

Начальник отделения прочёл его дважды, аккуратно сложил и посмотрел на Морозова поверх очков.

– Раскрытие, – сказал он. – С признанием, с вещественными доказательствами, с иностранной перепиской. И жалоба фирмы «Ратке и сынъ» отпадает сама собою, поскольку служащий их к делу не причастен, а вот зять покойного причастен вполне. Всё сходится так хорошо, что мне даже неловко.

Он выдвинул ящик, достал оттуда две бумаги – жалобу и рапорт Бекетова, – и, не читая, положил обратно, в самый низ.

– Лежите, – сказал он ящику. И Морозову: – До первого случая, Александр Петрович. Понимаете ли вы, что это значит?

– Понимаю.

– Не уверен. Это значит, что вы теперь живёте в кредит. – Вельяминов задвинул ящик. – И, между нами: аккуратнее с вашим Иваном Ивановичем. Я не спрашиваю, кто он. Я двадцать два года служу и знаю, когда не надо спрашивать. Но я вам скажу как человек, который видел на своём веку разных: тот, кто дважды подряд приводит вас за руку туда, где лежит труп, на третий раз приведёт вас туда, где будете лежать вы.

Конторские книги гравёра Кульмана были приобщены к делу как вещественное доказательство и после приговора подлежали возвращению наследникам – то есть вдове убийцы, дочери убитого.

К Штолю Морозов зашёл рассказать, чем кончилось: старик просил, и просьбу следовало исполнить.

Антиквар выслушал, снял очки и долго молчал.

– Зять, – сказал он наконец. – Из-за лесной конторы в Ревеле. – Он покачал головой. – Знаете, милостивый государь, я всю неделю думал о двух охотниках и о том, кто из них страшнее. А оказалось – ни тот, ни другой. Оказалось, страшнее всех человек, у которого не сходится баланс.

– Так обыкновенно и бывает, – сказал Морозов. – Из всех, кого я пересажал за тридцать лет, злодеев было человек пять. Остальные просто в какой-то день посчитали и решили, что иначе нельзя.

– И что же вы делаете с этим знанием?

– Ничего, – сказал Морозов. – Ношу.

На Сенную он зашёл в тот же вечер – отдать браунинг.

Стеша повертела его в руках, спрятала под платок и налила чаю, не спрашивая, будет ли он.

– Значит, обошлось, – сказала она.

– Обошлось.

– А тот, у собора?

– Тот, – сказал Морозов, – оказался умнее, чем я думал. Он мне не солгал ни в чём. Он просто сказал правду так, чтобы я сам пошёл, куда ему надо.

– Обыкновенное дело, – пожала плечами Стеша. – Так все бабы разговаривают и половина мужиков. Ты вот что скажи: в другой раз позовёт – пойдёшь?

Морозов подумал.

– Пойду, – сказал он.

– Знаю, – сказала она без всякого укора. – Я тебя, Александр Петрович, пятый месяц знаю. Ты не из тех, кто дверь закрывает. Ты из тех, кто в неё входит и смотрит, что там. – Она помолчала. – Браунинг-то я тебе назад отдам, когда попросишь. Ты только попроси, а не так, чтобы я после узнавала.

До приговора книги лежали в шкафу отделения, и Морозов, имевший к ним законный доступ, три вечера подряд переписывал из них в свою тетрадь всё, что относилось к сибирскому поступлению: сорок восемь предметов, тридцать девять имён, четыре года.

Список Ольги Дмитриевны сходился с ним на тридцати одном имени. Восемь имён были новые.

Эти восемь Морозов выписал отдельно и просидел над ними полночи, потому что они были именно тем, чего он ждал с марта: людьми, о которых собиратели знают, а он до сих пор не знал. Четверо из восьми числились по адресам, которых в девятьсот тринадцатом году уже не существовало: дома перестроены, жильцы разъехались. Двоих следовало искать в провинции. Оставались двое здешних, и обоих предстояло навестить – осторожно, под чужим предлогом, зная теперь наверняка, что те же имена стоят в выписке, ушедшей прошлой зимой в Лондон.

А девять предметов – включая номер девятый – в книгах не значились вовсе: их не оправляли, их не приносили, они прошли мимо гравёра. Куда – теперь можно было спросить только у одного человека в Петербурге, и человек этот носил перстень поверх перчатки.

Ответ из больницы Всех Скорбящих пришёл второго июня, в субботу, и был он на одном листе.

«На отношеніе за № 2417 сообщается, что означенный Свищовъ Гавріилъ Кондратьевъ, мѣщанинъ, поступилъ въ больницу 14 ноября 1904 г. по освидѣтельствованію, съ діагнозомъ помѣшательства, съ бредомъ иного существованія. Содержался въ отдѣленіи для спокойныхъ. Выбылъ 3 марта 1907 г.»

Морозов дочитал до этого места и перевернул лист.

«Выбылъ по требованію родственника, принявшаго на себя попеченіе. Въ книгѣ выбывшихъ значится подпись принявшаго: „И. И. Загорскій, дядя“.

Приложеніе: по справкѣ съ адреснымъ столомъ лицъ съ таковой фамиліей, проживавшихъ въ 1907 г. по указанному въ книгѣ адресу, не значится».

Морозов положил лист на стол.

Иван Иванович. И. И.

В марте девятьсот седьмого года человек с этим именем приехал в больницу для душевнобольных, назвался дядей, расписался в книге и увёз оттуда единственного во всей империи человека, который мог рассказать Морозову, что с ним происходит.

Он увёз его шесть лет назад.

А в апреле тринадцатого года стоял у Никольского собора, смотрел на воду и говорил: «До вас был человек. Я знаю о нём только по бумагам».

Морозов сидел и раскладывал это по местам – медленно, потому что места приходилось освобождать.

Выходило вот что. Собиратели нашли Свищова не после того, как он сошёл с ума, а до. В декабре третьего года Свищов носил гравёру предмет по описи – стало быть, уже тогда был при вещах и при чужом списке. В мае четвёртого он проснулся другим человеком. В ноябре его свезли в больницу «с бредом иного существования» – формулировка, от которой Морозова, читавшего её третий раз, всё ещё пробирало холодом. А через два с половиной года за ним пришли и увезли, и с той поры о нём не значилось нигде ничего.

Три вывода, и все три Морозов записал.

Первый: Иван Иванович солгал. Не в мелочи, не для удобства – солгал в единственном пункте, ради которого Морозов и пришёл бы на вторую встречу. Значит, второй попаданец для него ценность, и ценность такая, что о ней не говорят.

Второй: Свищов, вероятнее всего, жив. Мёртвого не увозят из больницы по требованию с распиской в книге; мёртвому не назначают попечителя.

Третий, самый неприятный: если человека, проснувшегося чужим, находят и забирают – то находят и забирают всех таких. И Морозов вот уже пять месяцев ходит по этому городу, служит, подписывается чужим именем и ждёт, когда за ним придут с распиской.

Он посмотрел на календарь. Второе июня, суббота. Через месяц – полгода, как он здесь.

Потом он очень аккуратно сложил лист вчетверо и убрал в тетрадь, к пуговицам, застёжке и обгоревшему уголку с обрывком чужой строки.

– Врёшь ты, Иван Иванович, – сказал он вслух, и в пустой комнате это прозвучало спокойно, почти по-домашнему. – Не по бумагам. По книге выбывших, где ты расписался своей рукой.

За окном стояла белая ночь – первая настоящая в этом году: небо не темнело вовсе, и в комнате было светло без лампы. Морозов подумал, что в такие ночи ему теперь придётся ждать темноты дольше обычного, а темнота – его единственное рабочее время.

Он открыл тетрадь на чистой странице и написал наверху, для порядка, как пишут заголовок нового производства:

«Гавриил Кондратьевич Свищов. Розыск».

И ниже, первой строкой:

«Спросить у него, как он держался первые дни».