Текст книги "Книга выбывших (СИ)"

Автор книги: Александр Фрост

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Книга выбывших. Мороз идёт по следу книга 5

Глава 1 (21)

К Никольскому Морозов пришёл за час.

Он обошёл квартал дважды, посмотрел проходные дворы, отметил, где стоят извозчики и куда уходит переулок за канавой, и в семь без четверти встал у ограды со стороны канала – так, чтобы за спиной была вода, а перед ним открытое место. Браунинг Стеши лежал в правом кармане пальто, и Морозов, ощупав его в третий раз, сказал себе, что это глупость: если он дойдёт до стрельбы, дело уже проиграно.

Три дня он думал, брать ли с собой людей, и решил не брать – не из доверия к письму, а по расчёту. Взять можно было двоих: Дроботова и городового. Взять означало: спугнуть, получить пустое место и потерять единственный конец нити, какой у него появился за четыре месяца. Не взять означало: выйти одному на назначенное место в назначенный час к человеку, за которым числится не меньше пяти смертей. Тридцать лет службы говорили, что второе – глупость, и те же тридцать лет говорили, что первое – трусость, замаскированная под инструкцию. Он выбрал глупость, поскольку она хотя бы давала сведения.

Вечер был апрельский, светлый и длинный. Купола сияли, с канала тянуло талой водой, у входа в собор стояли нищие. Дуняшка, стешина горничная, прошла мимо него, не повернув головы, – вошла в собор ставить свечку, как ей было велено. Морозов на неё не посмотрел тоже.

В семь пополудни рядом с ним оказался человек.

Морозов не заметил, откуда он взялся, и это ему очень не понравилось. Только что у ограды было пусто – и вот стоит господин в тёмном пальто, среднего роста, в шляпе, лицом к воде, положив руки на парапет. Правая была в перчатке, и поверх перчатки, на среднем пальце, темнел перстень с гладким тёмным камнем.

– Благодарю, что пришли, – сказал он. Голос был именно такой, каким его четырежды описывали: тихий, ласковый, ровный. – И благодарю, что один. Это разумно.

– Я здесь по делу, – сказал Морозов. – Начнём с имени.

– Начнём. Меня зовут Иван Иванович.

– Прекрасное имя.

– Не правда ли? – Человек чуть повернул голову, и Морозов увидел его лицо – впервые за четыре месяца. Разглядывать было почти нечего: лет пятьдесят, гладко выбрит, черты правильные и до странности незапоминающиеся, глаза светлые. Через минуту это лицо начинало расплываться в памяти, как расплывается почерк, писанный слабыми чернилами. – Вы, я полагаю, ожидали чего-нибудь более выразительного. Все ожидают. Александр Петрович, я хочу сразу условиться о трёх вещах, чтобы мы не тратили вечер.

– Условимся.

– Первое. Я не стану называть вам ни своего настоящего имени, ни имён тех, кто со мною, ни адресов. Это не из недоверия – из простой арифметики: вы служите в сыскной полиции. Второе: я не стану вам угрожать. Ни вами, ни вашим надзирателем, ни хозяйкой меблированных комнат с Сенной, ни девочкой с Песков. – Он произнёс это спокойно, как перечисляют пункты договора, и Морозов отметил, что все четверо названы точно. – Угрозы – дурной способ; человек под угрозой врёт и делает глупости. Третье: я скажу вам правду. Не всю, но правду. Вы человек ремесла и умеете отличать.

– Умею, – сказал Морозов. – Говорите.

– Вещи, которые вы видите, – сказал Иван Иванович, – не украшения и не редкости. Это части одного целого. Их было сорок восемь; они вышли из одного погребения в Западной Сибири, вскрытого летом девятьсот второго года людьми, которые не понимали, что делают, и на другой год разошлись по рукам через торговцев древностями. Мы собираем их обратно. Мы делаем это одиннадцатый год, тихо, за деньги, потому что иначе нельзя. И вы, Александр Петрович, мешаете нам – не сильно, но досадно, как мешает мокрый снег.

– Двое угоревших на Слоновой, – сказал Морозов, – тоже мешали?

– Их убил ваш трубочист, – ровно ответил тот. – По собственному почину и в обход нас. Я вам за него не заступник, но и вины на себя не возьму. Впрочем, вы правы в другом: за одиннадцать лет вокруг этих вещей умерло больше людей, чем следовало. Мне это тоже не нравится.

– Пятеро из списка Верейской. Она сама шестая.

– Ольгу Дмитриевну я не хотел, – сказал Иван Иванович, и голос у него на секунду сделался другим, суше. – Она была первой за одиннадцать лет, кто видел. За ней ходили не затем, чтобы убить. Ей велено было предложить цену, а после – привести ко мне. Тот, кто был послан, сделал по-своему, и я с ним... – он помедлил, подбирая, – рассчитался. Верить мне вы не обязаны.

– Не верю.

– И правильно. – Он опять смотрел на воду. – Теперь о том, зачем я вас позвал. Я делаю вам предложение, Александр Петрович, и оно простое. Не служите нам, не берите денег, ничего не выдавайте. Просто не мешайте. Не ходите по адресам из её списка, не пугайте людей, не собирайте у себя в казённом шкафу то, что вам не принадлежит. Взамен я обещаю: никто из тех, кого вы навещали в марте, не умрёт. Мы будем покупать. Только покупать. Одиннадцать имён – одиннадцать сделок, честных и щедрых.

– А если я откажусь?

– Тогда будет как было, – сказал он просто. – Мы будем собирать, вы – расследовать, а люди – умирать по одному в квартал. Не от моей руки, но от вашего с моего упрямства пополам. Я вам не грожу, я считаю.

– Считать вы умеете, – сказал Морозов. – Я вам тоже посчитаю. Вы предлагаете мне сделку, по которой я обязуюсь не исполнять службу, а вы обязуетесь никого не убивать. Заметьте, что в этой сделке всё, что даю я, проверяемо, а всё, что даёте вы, – нет. Я перестану ходить по адресам, и вы это увидите завтра же. А как я узнаю, что вы покупали, а не отбирали? Вы мне пришлёте расписки?

– Умно, – сказал Иван Иванович без всякой досады, даже с удовольствием. – Никак не узнаете. Вам придётся мне верить, а верить вы не станете, я это вижу. Что ж, я и не рассчитывал на согласие сегодня. Я рассчитывал, что вы услышите цифру одиннадцать и запомните её.

Морозов помолчал, глядя на воду. Считал он тоже – и получалось скверно: в этой арифметике его собеседник был силён.

– Второй вопрос, – сказал он. – Что во мне.

– А, – Иван Иванович чуть улыбнулся. – Я думал, вы начнёте с этого.

– Я приберёг.

– Хорошо. – Тот повернулся к нему всем корпусом. – Вы видите то, чего не видят другие. Таких за одиннадцать лет я встретил троих. Ольга Дмитриевна была вторая. Вы – третий. Но вы, Александр Петрович, – он смотрел прямо, и глаза у него были внимательные и совершенно спокойные, – вы отличаетесь от них обоих, и отличаетесь настолько, что я, признаться, хожу вокруг вас четвёртый месяц и любуюсь. Они видели, потому что родились такими. А вы стали видеть.

Морозову понадобилось некоторое усилие, чтобы удержать лицо.

– Продолжайте.

– В декабре в комнате на Свечном был убит чиновник сыскной полиции, приехавший из губернии, – сказал Иван Иванович. – Я знаю это точно, потому что послан был к нему не грабитель. И, однако, чиновник этот наутро явился на службу, а через три дня раскрыл дело, которого никто не собирался раскрывать. Люди после удара по голове меняются, но не так. – Он помолчал. – Я не знаю, кто вы. И, поверьте, это ощущение для меня новое: последние тридцать лет я знал о людях всё раньше их самих. Но у меня есть предположение, и я его вам скажу даром, в задаток нашего разговора. Вы не первый. До вас был человек, о котором я знаю только по бумагам, и с ним произошло примерно то же самое. Это было в девятьсот четвёртом году, здесь, в Петербурге. Его звали иначе, чем он себя называл, и он тоже никак не мог объяснить, откуда знает то, что знает.

– Кто он?

– Вот этого, – с явным удовольствием сказал Иван Иванович, – я вам не скажу. Иначе зачем бы вам приходить в другой раз.

Морозов усмехнулся против воли: ход был хорош.

– Я подумаю над вашим предложением, – сказал он. – Долго.

– Думайте. – Собеседник тронул поля шляпы. – А чтобы думалось предметнее, я оставлю вам ещё один задаток. Не сведение, а адрес. Коломна, Мясная улица, дом Прянишникова, мастерская гравёра Кульмана. Съездите туда завтра поутру.

– Что там?

– Ничего хорошего, – сказал Иван Иванович. – И, Александр Петрович, чтобы после не вышло недоразумения: это не моя работа. Я вам называю адрес именно затем, чтобы вы убедились сами. В этом городе, изволите знать, не одни мы интересуемся стариной.

Он отступил на шаг, в тень ограды, и Морозов, шагнув следом, увидел то, что видел до него старик Митрохин: собеседник стоял против света, и лицо его сделалось совсем плоским, как вырезанное из бумаги.

– Одно скажите, – сказал Морозов. – Зачем вы их собираете?

Иван Иванович остановился.

– Чтобы больше никто не собирал, – сказал он. – Спокойной ночи.

И ушёл – не быстро, обыкновенным шагом, за угол собора, где стояли извозчики; Морозов дошёл до угла через пятнадцать секунд и никого там не увидел, кроме двух баб с корзинами и городового, скучавшего у тумбы.

Домой он шёл пешком через полгорода и всю дорогу разбирал разговор по косточкам – не то, что было сказано, а то, как.

Собеседник не солгал ни разу – в этом Морозов был почти уверен, а «почти» его и беспокоило. Человек, говорящий правду, обыкновенно говорит её неровно: на неудобных местах у него меняется голос, темп, посадка головы. У этого не менялось ничего, кроме одного случая: когда речь зашла об Ольге Дмитриевне. Там голос сел. Либо он действительно её не хотел, либо это было единственное место, где он играл, – и играл превосходно.

Дальше: сорок восемь предметов. У Ольги Дмитриевны в списке сорок один, и она составляла его одиннадцать лет по крупицам. Он назвал сорок восемь не задумываясь, как называют опись, которую знают наизусть. Значит, у него список полный. Значит, он либо был при находке, либо купил бумаги того, кто был.

Дальше: «мы». Он ни разу не сказал «я собираю» – всегда «мы». И при этом обещал за одиннадцать сделок один, без оговорок, – так говорит не посланный, а тот, кто распоряжается.

И, наконец, главное, ради чего Морозов и шёл пешком, чтобы не потерять мысль в тряске извозчика. Иван Иванович знал, что в декабре в комнате на Свечном был убит чиновник из губернии. Знал точно – «потому что послан был не грабитель». А после четыре месяца ходил вокруг Морозова, наводил справки через Гарина и через трубочиста и не сделал ничего. Человек, который посылает к спящему убийцу, а после смотрит, как убитый ходит на службу, ведёт себя одним-единственным образом: он ждёт. Чего-то ждёт от него, Морозова, – и это «что-то» стоит дороже, чем предмет за номером девять.

Дома он записал в тетрадь всё, что запомнил, дословно, покуда не выветрилось: обороты, порядок фраз, паузы. Внизу приписал два вопроса, на которые не имел ответа.

«Отчего он не убил меня в декабре повторно?»

И ниже:

«Кто был в 1904-м?»

На Мясную он приехал в семь утра.

Мастерская гравёра Кульмана помещалась в первом этаже во дворе: вывеска «Граверъ и золотыхъ дѣлъ мастеръ Э. Кульманъ», окно с решёткой, дверь с колокольчиком. У двери уже топтался городовой, а рядом стоял, кутаясь в платок, дворник – и по лицам обоих Морозов понял всё раньше, чем спросил.

– С полчаса как обнаружили, ваше высокоблагородие, – доложил городовой. – Ученик пришёл отпирать, глядь – дверь притворена, а хозяин в мастерской на полу. Я в часть уже послал.

– Не посылали бы, – сказал Морозов. – Я сам из сыскного. Никого не впускать.

Эмиль Кульман, гравёр, шестидесяти двух лет, лежал в мастерской между верстаком и шкафом, на спине, раскинув руки. Затылок был разбит; рядом на полу валялась чугунная гирька от весов, в фунт весом, с тёмным на ребре. Никаких следов борьбы, кроме опрокинутого табурета; окно с решёткой цело; дверь взломана не была.

Морозов постоял в дверях, читая комнату.

Мастерская была тесная и богатая на мелочи: верстак, тиски, штихеля в колодке, лупа на подставке, весы, спиртовка, кислоты в склянках, коробочки. Он обошёл её по кругу, ничего не трогая, и с каждым шагом ему делалось всё интереснее.

На верстаке лежала работа: брошь – тёмная бляшка со зверем по ободку, оправленная в новенькое золото, наполовину законченная, при ней записка с фамилией заказчицы. Рядом – открытая коробка с золотым ломом, две цепочки, кольцо с камнем. В незапертом ящике верстака – деньги: сорок два рубля бумажками и мелочь.

Ничего не взято. Ни золота, ни денег, ни броши.

Морозов присел у стеллажа с конторскими книгами. Книги стояли ровным рядом, корешок к корешку, помеченные годами: 1908, 1909, 1910, 1911, 1912, 1913. Между 1903 и 1908 зияла пустота шириной в ладонь – и на полке, в этой пустоте, лежал ровный чистый прямоугольник, а вокруг – пыль.

Он вышел во двор, где ждал дворник, и спросил:

– Кульман давно тут сидит?

– Годов тридцать, – сказал дворник. – Ещё при старом хозяине. Тихий был немец, аккуратный. Сам-то вдовый, дочь замужем в Ревеле, при нём ученик да старуха-кухарка.

– Вчера кто к нему приходил?

– Известно кто: заказчики. Днём две дамы были, потом господин какой-то, при мне уходил, часу в седьмом. – Дворник поскрёб бороду. – А после я ворота запирал в одиннадцать, и во дворе никого не было. Только двор-то у нас, ваше высокоблагородие, проходной со стороны Мясной, там калитка на щеколде.

Ученик – рыжий парнишка лет семнадцати, зелёный от пережитого, – показал больше. Хозяин работал по вечерам один, это обыкновенно. Дверь на ночь запирал изнутри на два оборота и цепочку. Утром ученик пришёл в шестом часу, дверь была притворена, ключ торчал изнутри, цепочка висела снятая.

– То есть он сам отпер, – сказал Морозов.

– Выходит, сам-с.

Значит, гость. Значит, поздний, знакомый или назвавшийся так, что старик открыл. И значит, всё, что случилось дальше, случилось не в темноте с фомкой, а при свете, между двумя людьми, из которых один сидел на табурете.

Морозов вернулся в мастерскую, притворил дверь, постоял, привыкая к полумраку, – и посмотрел так, как умел смотреть только он.

Брошь на верстаке светилась. Ровно, сильно, зелёным, дыша, – лежала на виду, в двух шагах от денег, и никто её не тронул.

– Стало быть, правду сказал, – проговорил Морозов вслух, ни к кому не обращаясь. – Не они.

Он постоял ещё немного, глядя, как в темноте под лупой ровно дышит зелёный огонёк, и подумал две вещи разом.

Первая: старика убили не за вещь. Вещь лежала на виду, и убийца её не взял – либо не знал ей цены, либо цена его не интересовала. Он взял конторские книги. Пять штук, за годы с девятьсот третьего по девятьсот седьмой, – ровно те, в которые гравёр записывал заказы одиннадцатилетней давности.

И вторая, от которой Морозову стало неуютно: человек с перстнем поверх перчатки назвал ему этот адрес накануне вечером. Стало быть, он знал, что здесь произойдёт, – или знал, что уже произошло.

А ежели знал и не помешал, то в мастерской гравёра Кульмана нынче ночью дважды побывало любопытство: одно с гирькой от весов, а второе, надо думать, с перстнем.

Глава 2 (22)

– Гирька, – сказал Штейн. – Ваша чугунная гирька в фунт весом, и никаких сюрпризов: удар один, сзади и сверху, по затылочной кости, нанесён правой рукой человека, стоявшего у него за спиной. Смерть наступила не мгновенно – он прожил ещё, я думаю, четверть часа, не приходя в сознание.

– Рост бившего?

– Выше покойного. Кульман был мал, вершка на два ниже вас. – Прозектор откинул простыню на место. – А теперь то, что вы, вероятно, и без меня заметили, но послушайте от старика ещё раз. На руках ни ссадины, под ногтями чисто, на одежде ни складки не задрано. Он сидел, милостивый государь. Сидел на своём табурете, спиной, и работал или разговаривал. Тот, кто его убил, стоял сзади, – и, стало быть, ему это было позволено. Никто не позволяет чужому стоять у себя за спиной, когда в руках штихель, а на верстаке золото.

– Знакомый, – сказал Морозов.

– Или человек в положении, при котором на него не оглядываются: слуга, посыльный, приказчик. – Штейн стянул фартук. – И ещё одно, скорее по вашей части. Гирька лежала рядом с телом, брошенная. Тот, кто задумал убийство, приносит своё и уносит своё. А тот, кто хватает со стола фунтовую гирьку, – тот пришёл не убивать.

– Он пришёл говорить, – сказал Морозов. – И договорился.

– Вот это по-нашему, – одобрил Штейн, вытирая руки полотенцем, педантично, палец за пальцем. – Кстати, о готовых ответах. Пристав из Коломенской части уже присылал справиться, скоро ли будет заключение, «потому как дело ясное – ограбление». Я велел передать, что в мастерской осталось сорок два рубля наличными и фунт золотого лома, и что грабитель, оставляющий золото, называется, по-моему, как-то иначе.

– Как же?

– Не знаю, – сказал прозектор. – Я по этой части профан. Полагаю, вы мне через неделю расскажете, и я, как всегда, узнаю о своём городе что-нибудь скверное.

Дело об убийстве гравёра Кульмана Вельяминов передал ему в производство без единого возражения – и это само по себе было сведением.

– Убийство с ограблением, Коломна, – сказал начальник отделения, подписывая. – По распределению это дело второго стола, но второй стол у меня сидит на фальшивых векселях. Берите. И, Морозов, – он поднял глаза, – вы приехали туда в семь утра, до того как часть отправила донесение. Как это вышло?

– Получил сведение накануне вечером, ваше превосходительство.

– От кого?

– От лица, назвавшегося Иваном Ивановичем.

Вельяминов посмотрел на него поверх очков долгим взглядом человека, который отлично понимает, что ему сейчас сказали ровно столько, сколько он сможет вынести.

– Занесите это в дело, – сказал он наконец. – Слово в слово. Пусть в бумаге будет хоть что-то, за чем видно, что вы не сами по себе ходите.

Морозов занёс. Строчка в протоколе вышла нелепая и, как он понимал, единственно правильная: «сведение о происшествии получено от неустановленного лица, назвавшегося Иваном Ивановичем, при личной встрече у Никольского собора». Аполлинарий Львович, переписывая набело, прочёл её дважды и посмотрел на начальника стола так, как смотрят на человека, который у всех на глазах кладёт на стол своё главное больное место.

– Александр Петрович, – сказал он вежливо. – Дозвольте совет. Вычеркните.

– Отчего же?

– Оттого, что через месяц вас об этом спросит прокурорский надзор, и вам придётся отвечать, отчего вы, получив сведение от неустановленного лица о готовящемся преступлении, не сообщили начальству немедленно, а поехали один и к утру.

– Сведение было о происшествии, а не о готовящемся преступлении, – сказал Морозов. – И спросят – отвечу.

– Как вам будет угодно, – сказал Бекетов и вывел строчку своим безукоризненным почерком, до последней буквы.

Штоля он нашёл в тот же день, в Гостином, и разговор вышел долгий.

Антиквар выслушал про Кульмана молча, снял очки и долго тёр переносицу.

– Эмиль Богданович, – сказал он наконец. – Господи, Эмиль Богданович. Я его сорок лет знаю... знал. Он мне все оправы делал. И знаете, милостивый государь, что самое скверное? Я знаю, за что его убили, и знал бы это ещё вчера, если б вы спросили.

– Спрашиваю сегодня.

– В девятьсот третьем и четвёртом годах, – сказал Штоль, – когда сибирское поступление разошлось по Петербургу, вещи эти надо было куда-то девать. Вы поймите положение: пришёл на рынок десяток предметов без бумаг, из разграбленной могилы, и всякий торговец знает, что за такое можно иметь дело с прокурорским надзором по статье о раскопках без дозволения. Продать музею – нельзя, музей спросит бумаги. Продать любителю – можно, но любителей на такое немного. И тогда придумали простую вещь, которую в нашем ремесле придумывают всегда: вещь перестала быть древностью и сделалась украшением.

– Их переделывали.

– Их оправляли, – поправил Штоль. – Бляшку в брошь, пряжку в застёжку для шали, пластинку в крышку для табакерки. Древность без бумаг – контрабанда. Брошка старинного стиля в новой золотой оправе – товар, милостивый государь, вполне законный: вон, у Фаберже целые витрины «в скифском вкусе». И делал эту работу в Петербурге не всякий. Требовался мастер, который умеет золотить, не портя патины, и умеет молчать. Таких было двое. Один умер в девятьсот девятом.

– А второй – Кульман.

– А второй – Эмиль Богданович, – кивнул антиквар. – Через его руки прошло, я полагаю, три четверти всего поступления. И он, будучи немцем и человеком порядка, каждую работу записывал в книгу: число, что принесено, что сделано, кем заказано, кому выдано. Он мне сам как-то смеялся: «Августин Иванович, у меня в книгах вся ваша торговля, вы бы поостереглись».

Морозов посидел молча, укладывая.

– То есть, – сказал он, – в его конторских книгах за третий и четвёртый годы записано, кто приносил вещи и кому они уходили.

– Всё до единой, – сказал Штоль. – Имена, числа, суммы. Это, милостивый государь, единственный документ такого рода на свете. Я знаю, что говорю: я двадцать лет в этом ремесле и другого списка не видел.

– Он у убийцы.

– Значит, – тихо сказал антиквар, – теперь кто-то знает, у кого искать. Все сорок восемь.

Морозов не поправил его насчёт числа. Он только отметил, что Штоль сказал «сорок восемь» так же спокойно, как вчера сказал человек у канала, – и что, стало быть, полное число знают в этом городе по меньшей мере двое, а он до вчерашнего дня не знал ни одного.

– Августин Иванович. Кто ещё знал про эти книги?

– Всякий, кто в те годы носил ему работу, – сказал Штоль. – То есть человек десять торговцев, из которых половина умерла. И, разумеется, тот, кто приносил ему сами вещи. – Он помолчал. – Я вам скажу больше. В феврале Эмиль Богданович был у меня и спрашивал, что бы я сделал на его месте, ежели бы у меня хранились бумаги, за которые дают деньги нехорошие люди. Я ему ответил, как ответил бы всякому: сожгите, голубчик, и спите спокойно. – Антиквар отвернулся к витрине. – Он не сжёг. И вот я третий день думаю: а был ли мой совет добрым? Ежели бы он сжёг, он был бы жив. А ежели бы он сжёг, вы бы никогда не узнали, у кого эти вещи. Выбирать между живым стариком и вашим списком мне, слава богу, не пришлось – за меня выбрал тот, кто взял гирьку.

Круг он очерчивал два дня, и вышел он неожиданно тесным.

Жильё Кульмана – две комнатки над мастерской – обыскали в первый же день. Порядок в них стоял немецкий: бельё стопками, счета на гвоздике, письма от дочери перевязаны лентой по годам. Ничего не тронуто, никаких следов чужого. Убийца в квартиру не поднимался – он взял то, за чем пришёл, внизу, и ушёл. Стало быть, знал не только про книги, но и про то, где именно они стоят.

Первое: Кульман открыл дверь сам, поздно вечером, и позволил гостю стоять за спиной. Второе: гость искал не золото и не броши, а книги за конкретные годы – стало быть, знал об их существовании и знал, что записано именно там. Третье: он унёс пять томов подмышкой и ушёл через проходной двор.

Круг знающих о книгах был мал по природе своей. Морозов расписал его столбцом.

Дочь в Ревеле – отпадала: приезжала на Рождество, живёт третий год замужем.

Ученик, рыжий Федя, семнадцати лет: доступ имел, о книгах знал, роста нужного. Мотив? Ни малейшего. Денег и золота не взял, хотя знал, где лежит и то и другое. Морозов, впрочем, взял его в оборот основательно – не как подозреваемого, а как свидетеля, который прожил при покойном три года и видел всё, чего не видел никто.

И Федя дал больше всех.

Оказалось: за последние два месяца к хозяину дважды приходили расспрашивать про старую работу. В первый раз – в феврале, «господин пожилой, тихонький, в перчатках»; сидел недолго, хозяин после его ухода был не в духе и вечером сжёг в печке какие-то бумаги. Во второй раз – на Фоминой неделе, в апреле: пришли двое, молодые, «из хороших», один говорил, другой молчал; предлагали хозяину деньги – Федя слышал через дверь, как называли пятьсот рублей, – а хозяин, обыкновенно вежливый, вдруг закричал на них по-немецки и выставил вон.

– За что деньги-то давали, не слыхал?

– Слыхал, – сказал Федя. – За книги. Тот, что говорил, всё повторял: «мы у вас их купим, вам-то они на что». А хозяин им: «на то, что я на них расписался».

Морозов записал эту фразу отдельно и подчеркнул. Старый гравёр за одиннадцать лет мог сто раз сжечь свои книги и жить спокойно – а он их держал, потому что «расписался». Это была та порода честности, которая губит вернее всякого воровства.

Кухарка-старуха: не тот рост, не та рука, и в ночь была у себя за Обводным, при свидетелях.

Заказчики нынешние – две дамы и «господин, ушедший часу в седьмом». Дам установили в первый же день: обе почтенные, обе с алиби, обе принесли в починку броши.

А вот господина установить не удалось. Дворник его лица не разглядел; ученик в тот час был отправлен с работой на Садовую и вернулся к восьми, когда хозяин уже сидел один.

Морозов, впрочем, выжал из дворника всё, что тот содержал. Господин был не старый. Пальто хорошее, тёмное, шляпа мягкая. Ростом – дворник примерился к Морозову – вот примерно как ваше высокоблагородие, а то и повыше. Шёл со двора скоро, не оглядываясь, папиросу бросил у калитки, не докурив.

Папиросу Морозов велел искать – и её нашли: втоптанную в грязь у калитки, с золотым ободком и клеймом фабрики, каких в Коломне не курят, а курят на Морской и на Невском, по девять копеек десяток.

– Улика, – сказал Дроботов без всякого воодушевления. – В нашем городе таких улик за день собирается ведро.

– В нашем городе, – согласился Морозов, – но не в этом дворе.

И пятым в столбце Морозов записал то, что открылось на третий день и переменило всё дело.

Открылось оно через Штоля. Антиквар, поразмыслив, прислал записку: не угодно ли будет господину чиновнику знать, что за последние два месяца в Петербурге дважды спрашивали у торговцев древностями об одном и том же – «нет ли на примете предметов сибирского поступления девятьсот второго года» – и спрашивали не те люди, которые спрашивали прежде.

– Как это? – переспросил Морозов, приехав.

– А так, – сказал Штоль. – Прежде ходил один человек, тихий, вежливый, всегда против света. Ходил одиннадцать лет и обращался только к тем, кто и так знал. А с февраля пошли другие. Двое, молодые, оборотистые, и ходят широко – по всем лавкам подряд, включая те, где отродясь ничего подобного не бывало. Спрашивают откровенно, платят за сведения. Один из них – я его знаю в лицо – служит приказчиком у Ратке.

– Что за Ратке?

– Антикварная фирма, – сказал Штоль, и в голосе у него появилась та специфическая брезгливость, с какою старые торговцы говорят о молодых. – «Э. Ратке и сынъ», Большая Морская. Торгуют широко, с размахом, много вывозят за границу – в Лондон, в Берлин. Скупают в провинции целыми домами. Люди не бесчестные, но, как бы сказать, скорые. Если старина в цене, они привезут вам старину; если завтра в цене будут чугунные утюги, они привезут утюги.

Морозов посидел, глядя в тёмное стекло витрины.

– Августин Иванович, – сказал он. – Скажите как знаток. Ежели собрать все сорок восемь предметов вместе – что это будет стоить?

Штоль подумал.

– Порознь – пустяки, – сказал он. – Медь, серебро низкой пробы, камень. Пятьдесят рублей вещь, много сто. А вместе... – Он поднял палец. – Вместе это будет полный погребальный убор из скифо-сибирского кургана, единственный в Европе целиком. Такое собрание Британский музей купит не торгуясь, и цену вам назовёт не антиквар, а нотариус. Понимаете, в чём тут дело? Никто одиннадцать лет не понимал, что вещи из одного набора, – они разошлись поодиночке, у всякого своя судьба. А кто-то теперь понял.

– И этот кто-то ищет книгу, где записано, куда они разошлись.

– Именно, – сказал Штоль. – Простите старика за прямоту, милостивый государь, но я вам скажу, что вижу. Одиннадцать лет по этому городу ходил один охотник – страшный, тихий и по-своему неспешный. А нынче объявился второй, весёлый и с капиталом. И покойный Эмиль Богданович – не последний, кто попадёт между ними.

Вечером Морозов изложил это Дроботову – ту часть, которую можно было изложить, – и старый надзиратель отреагировал по-своему.

– Стало быть, ваше высокоблагородие, у нас в городе две шайки на одном промысле, – подытожил он. – Тогда дело простое. Когда две шайки на одном промысле, они друг дружку жрут, а нам с вами остаётся стоять поодаль и подбирать, что упадёт. Оно, конечно, не по уставу, зато по опыту.

– Опыт хорош, – сказал Морозов, – да у нас между ними люди. Тот, у кого дома лежит такая брошка, не знает ни про одну шайку, ни про другую. Он просто откроет вечером дверь, потому что ему вежливо постучат.

Дроботов посопел.

– Тоже верно, – согласился он. – С чего начнём?

– С Ратке. Только осторожно: фирма солидная, на Большой Морской, с оборотом. Возьмём приказчика – назавтра к Вельяминову приедет их поверенный и объяснит ему, что сыскная полиция притесняет торговлю. Поэтому так: сперва узнайте всё, что можно узнать, не заходя в двери. Кто у них служит, кто из приказчиков ездит по провинции, кто из них в апреле не ночевал дома. И особо – есть ли у фирмы человек ростом выше среднего, с правой рукой, каких по вашей части зовут тяжёлыми.

– Сделаем, – сказал Дроботов и, уже уходя, обернулся: – А тот, который вам адресок-то подкинул... Он ведь, ваше высокоблагородие, нас на этих ратковских и наводит. Прямо за ручку ведёт.

– Ведёт, – согласился Морозов.

– И мы пойдём?

– Пойдём, Кузьма Игнатьевич. Куда денемся. Только пойдём с открытыми глазами и будем всю дорогу помнить, кто нас позвал.