Текст книги "Комната без выхода (СИ)"

Автор книги: Александр Фрост

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Комната без выхода. Мороз идёт по следу книга 1

Глава 1

Пролог

– Девяносто шесть и четыре, – сказал аналитик. Смотрел он не на Морозова, а сквозь него, в выкладки, висевшие у него перед глазами. – Исполнитель установлен, признание получено. Дело можно закрывать, Александр Петрович.

– Признание он вам подписал на вторые сутки, – сказал Морозов. – Он бы и отречение от престола подписал, дай вы ему бумагу. Удар нанесён правой, снизу, с оттягом. Задержанный – левша, на правой у него резано сухожилие, ещё с юности. Я смотрел его руки. Вы его руки смотрели?

– Система учитывает моторику по девяноста двум параметрам.

– Система с ним в одной комнате не сидела.

Начальник управления вздохнул – так вздыхают над старым шкафом, который жалко выбросить, но некуда ставить.

– Саныч. Пятьдесят лет назад твоё чутьё было бы уликой. Теперь улика – вот. – Он кивнул на цифры. – Не тот век.

Век Морозов не выбирал. Он вышел из зала, в лифте снял с уха дужку сопровождения – голос успел сказать «не рекомендую» и замолчал навсегда, – внизу отключил маршрутный контроль и поехал на Гравийную, к дому, который система исключила из перечня на третьем часу анализа. Слишком чисто исключила. Так выглядит не невиновность. Так выглядит уборка.

Тридцать лет он ходил по адресам, которые цифры считали пустыми, и в девяти случаях из десяти цифры оказывались правы. Но дела делаются из десятых случаев. Этому его никто не учил – это выучивается само, ногами, и не переносится ни в какие выкладки.

Подъезд стоял тёмный, лампа выкручена. Морозов отметил это привычно, без тревоги: выкрученная лампа – тоже показание, и надо будет

1912

Пол был холодный.

Это он понял раньше всего остального – раньше, чем понял, что лежит, и уж тем более раньше, чем понял, где. Холодный крашеный пол, запах мастики и керосина, и щека прижата к половице так плотно, будто её туда положили.

Он не пошевелился.

Тридцать лет службы приучили его к простому порядку: сначала место, потом ты. Себя осмотреть успеешь всегда, ты никуда не денешься. Место меняется каждую минуту.

С пола видно немного, но и немногого хватало. Стул лежал на боку в двух шагах, ножками к окну – не упал, а опрокинут: падают со стуком к столу, а этот отлетел. Половик у двери сбит гармошкой к порогу – кто-то выходил быстро и не оглядываясь. Дверь притворена неплотно; из щели тянуло холодом и лестницей – сырым камнем, кошками, чужим жильём. У самого плинтуса, на пределе зрения, лежала пуговица. Костяная, с четырьмя дырками, с обрывком нитки. Не отсюда – хотя что здесь было «отсюда», он сказать пока не мог.

Пахло ещё табаком. Табак был скверный, сладковатый, курили недавно и здесь, а пепельницы с пола видно не было.

«Курил гость», – подумал он спокойно, по-рабочему, и только второй очередью пришло всё остальное: что комнаты этой он не помнит, что висок горит и дёргает в такт сердцу, что сердце, кстати, стучит ровно и сильно, как не стучало лет пятнадцать. И что руки – чужие.

Он поднёс ладонь к глазам. Ладонь была худая, жилистая, лет на сорок, со свежей ссадиной на костяшке и застарелым чернильным пятном на среднем пальце – там, где палец держит перо. Его собственные руки были другие: шире, тяжелее, с рубцом от осколка через тыльную сторону левой. Рубца не было. Осколка, выходит, тоже не было.

Морозов сел – медленно, по частям, прислушиваясь к телу, как прислушиваются к чужому дому. Тело слушалось охотно, даже с запасом: спина разогнулась без скрипа, колени промолчали, дыхание шло глубоко и чисто, без привычного свиста на вдохе. В ухе стояла тишина. Не та тишина, когда сопровождение отключено и ждёт, а полная, старинная: в ухе просто ничего не было.

Висок он потрогал последним. Пальцы вернулись в крови – немного, уже подсыхает. Били чем-то тупым и удобным, наотмашь, один раз. Один раз – это уверенность. Бьющий знал, что хватит, или очень хотел, чтобы хватило.

– Так, – сказал Морозов вслух, чтобы услышать голос.

Голос оказался ниже его собственного и с лёгкой хрипотцой, как после долгой дороги. Что ж. По крайней мере, не тенор.

Он встал и осмотрел комнату уже стоя, по кругу, от двери. Комната была съёмная – это читалось сразу: мебель разномастная, хозяйская, обжитого мало. Кровать железная, заправлена туго, по-казённому. Комод, на комоде зеркало в облезлой раме – в зеркало он пока не смотрел, зеркало никуда не денется. Стол у окна: бумаги стопкой, ровно, углом к углу; чернильница закрыта; рядом стакан в подстаканнике, чай допит до половины и давно остыл. И второй след – мокрый круг на столешнице, пустой. Стакана два, а стоит один.

– Посуду за собой унёс, – сказал Морозов кругу. – Аккуратный.

Аккуратный гость, который курит дрянной табак, уносит свой стакан, опрокидывает стул и выходит, не прикрыв дверь. Стало быть, не вор: ящики комода задвинуты, бумаги на столе никто не ворошил, на виду, на комоде, лежат часы на цепочке – серебро, ходят. Вор часы берёт первыми, это святое.

Пиджак висел на спинке опрокинутого стула – упал вместе с ним и повис. Морозов поднял стул, сел на него и обыскал пиджак так, как обыскивал чужие: сверху вниз, не пропуская швов.

Внутренний карман отдал бумажник – тонкий, с четвертным билетом и мелочью, целый, непуганый. Ещё раз: не вор. Дальше пошла паспортная книжка, серо-зелёная, с двуглавым орлом на обложке. Он открыл её и некоторое время сидел неподвижно.

«Морозовъ Александръ Петровичъ», – значилось в книжке. Года рождения тысяча восемьсот семьдесят второго. Вероисповедания православного.

Он прочёл ещё раз. И ещё.

Совпадение было той породы, которую он в работе не любил больше всего: слишком удобное, чтобы быть случайным, и слишком бессмысленное, чтобы быть подстроенным. Кому и зачем подстраивать человеку его собственное имя? Он отложил вопрос в тот ящик, куда складывал всё, что пока не объяснялось, – ящик за тридцать лет ни разу не пустовал, – и стал читать дальше.

Дальше была бумага с печатью, сложенная вчетверо и уже потёртая на сгибах: чиновнику для поручений такому-то предписывалось прибыть в распоряжение начальника Санкт-Петербургской сыскной полиции. Санкт-Петербургской. Сыскной.

Морозов посмотрел на дату предписания, потом на тёмное окно, за которым качался жёлтый свет фонаря, потом снова на бумагу.

– Понятно, – сказал он, хотя понятно не было ничего.

Понятно было ровно одно: человек, в чьём теле он сидел на чужом стуле, был сыщик. Приезжий, недавний – вон и чемодан в углу стоит недоразобранный, и на предписании сгибы свежие, возили в кармане. Провинциал, получивший назначение в столицу. И этого провинциала сегодня вечером убили – тихо, с одного удара, унеся за собой стакан.

А он, стало быть, очнулся в покойнике.

Морозов поднялся и подошёл наконец к зеркалу.

Из облезлой рамы на него смотрел худощавый господин лет сорока, с тёмными, коротко стриженными волосами, запавшими щеками и усами. Усов Морозов не носил никогда. Теперь, судя по всему, носил. Глаза у господина были неожиданно его собственные – не цветом, цвет как раз был чужой, серый, – а выражением: смотрели из зеркала так же, как он привык смотреть на задержанных. Ссадина на виске уходила в волосы, вокруг наливалось синим.

Он стоял перед зеркалом дольше, чем следовало, и поймал себя на том, что дышит через раз. Вот оно, значит, как подступает. Он аккуратно, как складывают оружие, сложил это чувство пополам и убрал туда же, в ящик к необъяснимому. Паника – роскошь для людей, у которых есть свободное время. Судя по предписанию, свободного времени у него не было.

И тут он увидел свечение.

Оно было на дверном косяке, на уровне плеча – размытое пятно размером с ладонь, зеленоватое, слабое, как гнилушка в лесу, только гнилушки не висят на струганом дереве. Пятно не отражало свет лампы; оно светилось само, изнутри, и как будто дышало. Морозов сморгнул. Пятно осталось. Он подошёл – оно было и вблизи, только вблизи стало видно, что это не пятно, а след: смазанный, продолговатый, словно чем-то светящимся провели, задели, оперлись. Он поднёс к косяку руку, и за вершок до дерева пальцы уловили не тепло и не холод, а что-то третье, чему названия у него не нашлось.

Морозов закрыл глаза, сосчитал до десяти и открыл.

Косяк был как косяк.

– По голове получил, – объяснил он себе вслух. – Бывает.

Объяснение было казённое, из тех, что пишут в протоколах, когда писать нечего, и он сам себе не поверил ровно так же, как не верил таким протоколам. Но альтернатива объяснению нравилась ему ещё меньше, поэтому он взял с комода часы, накинул пальто, обнаруженное на гвозде у двери, – пальто село впору, и это отчего-то задело его сильнее, чем лицо в зеркале, – и вышел на лестницу.

На лестнице было темно, пахло кошками и постным маслом, за одной из дверей бранились шёпотом. Он спустился, толкнул тяжёлую дверь и вышел на улицу.

Улица ударила холодом – сухим, крепким, градусов пятнадцать ниже нуля. Снег лежал накатанный, синий от сумерек; горел газовый фонарь, и в его свете снежинки шли наискось, редкие и деловитые. Напротив, через дорогу, тянулась вывеска с твёрдым знаком на конце каждого слова: «Мелочная торговля П. Е. Сычова и с-вья». Ниже, на угловом доме, – эмалевая табличка с названием улицы, которое ему ничего не сказало, кроме главного: буква «ять» в нём стояла как родная.

По мостовой, шипя полозьями, прошли сани. Извозчик – башня из тулупа и кушака – придержал лошадь:

– Прокатимся, ваше благородие? Морозец-то!

– Морозец, – согласился Морозов, и слово легло на язык так ладно, что он чуть не усмехнулся. – В другой раз.

На углу, у афишной тумбы, мальчишка в бабьем платке торговал газетами с лотка. Морозов выудил из кармана медяк – монета была тяжёлая, настоящая, с профилем, – и взял верхнюю. «Петербургскій листокъ». Он развернул её под фонарём и первым делом посмотрел не в заголовки, а туда, куда смотрит всякий человек его ремесла, – в верхний угол, на число.

Декабрь. Тысяча девятьсот двенадцатого года.

Он постоял под фонарём, держа газету на отлёте, как держат документ, в подлинности которого сомневаются. Снег садился на бумагу и не таял. Мимо прошёл городовой в чёрной шинели – прошёл и козырнул ему, привычно, вскользь, как своему. Морозов кивнул в ответ раньше, чем сообразил, что кивает.

Тысяча девятьсот двенадцатый. За сто с лишним лет до его рождения. В городе, где он не знал ни одной улицы. В теле человека, которого час назад убили. С бумагой в кармане, по которой этому телу завтра поутру надлежало явиться на службу – в сыскную полицию, к людям, которые ждут провинциального чиновника, ни разу его не видев.

Последнее, подумал он, единственная хорошая новость за вечер. Его здесь никто не знает в лицо. Правда, и он не знает ничего: ни города, ни людей, ни того, как здесь пишут «полиция» – поди, тоже с ятем, а соврёшь пером – пропадёшь на первой же бумаге.

Морозов сложил газету вчетверо, сунул под мышку и пошёл назад, к дому, считая по привычке шаги и окна. В его распоряжении была ночь, стопка чужих бумаг, чужой почерк, который предстояло выучить до подписи, и комната, в которой давеча убили человека – тихо, умело и, судя по унесённому стакану, не в первый раз.

Заявить об этом убийстве было некому. Убитый шёл сейчас по снегу с газетой под мышкой.

Утром – на службу. А пока, поднимаясь по тёмной лестнице, он мельком, самым краем глаза, снова поймал на дверном косяке слабый зеленоватый след – и на этот раз промолчал. С необъяснимым он решил поступить так, как поступал всегда со свидетелями, которые врут: не спорить, не верить и записывать всё подряд.

В комнате он первым делом подобрал с пола пуговицу, завернул её в обрывок газеты и убрал в жилетный карман. Улика с места собственного убийства – за тридцать лет службы такой у него ещё не бывало. Потом запер дверь на ключ, для верности подпёр ручку стулом – тем самым, опрокинутым, пусть послужит, – прибавил огня в лампе и сел разбирать чужую жизнь.

Чемодан отдал её без сопротивления. Две смены белья, вторые сапоги, несессер с бритвой – бритва опасная, этим ещё предстояло овладеть, не перерезав себе горло в первое же утро. Пачка писем, перетянутая бечёвкой. Формулярный список – послужной, читай, паспорт всей службы: из какой губернии, где начинал, чем награждён. Морозов читал его медленно, дважды, как читают дело, по которому завтра докладывать. Выходило, что прежний хозяин тянул лямку в губернском сыскном без малого пятнадцать лет, брал аккуратно, без блеска, и назначение в столицу получил внезапно – таких, как он, в Петербург не зовут, таких оставляют на месте до пенсии. Кто-то его сюда вытащил. Интересно бы знать, кто. И ещё интереснее – зачем: чтобы дать место или чтобы взять здесь, в тихой комнате, с одного удара?

Письма были от сестры из уездного города – про хозяйство, про цены, про то, что «Сашенька теперь столичный», – и на них рука сама собой начинала теплеть, и это тоже пришлось сложить пополам и убрать в ящик. Одно письмо стояло особняком: без подписи, коротенькое, от октября. «Приезжайте, не раздумывая. О квартире не хлопочите, комната будет приготовлена». Комната, значит, была приготовлена. Морозов оглядел приготовленную комнату – опрокинутый стул, сбитый половик, мокрый круг от чужого стакана – и согласился, что хлопотать действительно не пришлось.

Оставшуюся часть ночи он делил между двумя занятиями. Он учил почерк – покрывал листы чужой подписью, сначала срисовывая, потом по памяти, пока рука не перестала думать, – и учил человека: по письмам, по пометкам на полях, по тому, как сложены вещи. К четвёртому часу он знал о прежнем хозяине больше, чем иные знают о родне, и твёрдо понимал три вещи.

Первое: убийцу этот человек впустил сам и сидел с ним за чаем – стало быть, знал или ждал.

Второе: заявить об убийстве нельзя. Убитый жив, вот он, подпись ставит. Расследовать придётся тайком, между делом, не задавая вслух ни одного вопроса из тех, что жгли язык.

Третье, самое неудобное, он сформулировал уже под утро, когда за окном заскребли лопатой дворники: тот, кто ударил, ушёл в уверенности, что дело сделано. Люди, которые уносят за собой стакан, в таких вещах не ошибаются. А значит, рано или поздно этот аккуратный человек узнает, что чиновник Морозов исправно ходит на службу, – и придёт проверить, что же у него не вышло.

Морозов погасил лампу. За окном синело, у Сычова гремели засовами. Через два часа ему надлежало явиться на Офицерскую – в чужой чин, в чужой век, к людям, у которых нельзя спросить даже дорогу к собственному столу.

Он поймал себя на том, что улыбается. Скверная привычка, из-за неё в своё время дважды заворачивали аттестацию: улыбается на разборе – значит, несерьёзный человек. Серьёзные люди верили цифрам и сейчас, надо думать, закрывали там, у себя, его последнее дело с вероятностью девяносто шесть и четыре.

А у него здесь открывалось первое.

Глава 2

Бритва опасная – инструмент честный: она сразу объясняет человеку, кто он в этом веке. Морозов объяснение выслушал, залепил порез клочком газеты и решил, что усы, пожалуй, останутся. Не из любви – из экономии крови.

Одевался он по вещам прежнего хозяина, как по описи: сорочка, воротничок на запонке – запонка далась с третьего раза, – тёмный сюртук, пальто. В зеркале стоял чиновник как чиновник. Морозов смотрел на него с тем чувством, с каким принимают чужое дело: всё вроде на месте, а что тут наработано до тебя – узнаешь в самый неудобный момент.

До Офицерской он взял извозчика – не из барства, а чтобы не спрашивать дорогу. Назвал адрес по предписанию, сел и всю дорогу работал: считывал город, как читают показания. Город показывал перекрёстки с городовыми, ломовые обозы, вывески зубных врачей и ссудных касс, трамвай на повороте – вагон визжал железом так, что лошадь у извозчика прижала уши. Пахло дымом, конюшней и морозом. К запаху претензий не было.

В сыскной пахло иначе: бумагой, сургучом, мокрым сукном и керосином. Знакомо пахло. Он тридцать лет прослужил там, где так пахнуть уже не могло, и вот поди ж ты – родной запах догнал его на сто сорок лет назад.

Дежурный чиновник принял предписание, сверил с журналом и подвинул к нему этот журнал – расписаться о прибытии.

Вот и первый экзамен, подумал Морозов. Полночи он гонял чужую подпись по бумаге, пока рука не перестала спрашивать разрешения у головы, но одно дело гонять при лампе, другое – вывести её при свидетеле, на казённом развороте, между чужих строк. Он взял перо, обмакнул – не глубоко, отметил краем сознания, здесь макают не глубоко, – и расписался, не позволив руке замедлиться. Подпись легла как влитая. Дежурный промокнул её пресс-папье без всякого интереса, и Морозов испытал короткое, совершенно неуместное удовольствие – как от первого раскрытого дела.

Затем его повели по коридору – докладывать начальнику отделения. Морозов шёл следом и мотал на ус: где какая дверь, кто как здоровается, у кого на столе что лежит. Люди в коридоре скользили по нему взглядом без интереса. Приезжий и приезжий. Никто здесь не знал его в лицо – и каждое утро он собирался благодарить за это судьбу отдельно.

Статский советник Вельяминов оказался человеком сухим, аккуратным и немолодым, с бакенбардами, подстриженными до состояния ведомости. Кабинет у него был под стать: ни одной лишней бумаги на виду, чернильный прибор по линейке, на стене – портрет государя и расписание докладов.

– Морозов Александр Петрович, – сказал Вельяминов, глядя не на него, а в его формуляр. – Из губернского сыскного. Аттестован удовлетворительно. Похвальных отзывов... – он перевернул лист, – умеренное количество.

– Стараюсь не выделяться, ваше превосходительство.

– Здесь это ценят. – Вельяминов поднял наконец глаза. Глаза были умные и усталые, как у человека, который двадцать лет подписывает чужие ошибки. – Порядок у нас простой. Мне нужны раскрытые дела в отчёте и не нужны происшествия вокруг моих чиновников. Всё, что раскрыто, должно быть изложено на бумаге так, чтобы прокурорский надзор читал и плакал от умиления. Чутьё, нюх, озарения – это к беллетристам. У меня служат бумаге. Вопросы?

– Никак нет.

– Похвально. – Вельяминов взял со стола тонкую папку и протянул её движением человека, передающего надоевшую вещь. – Вот вам для начала, по вашей части, без шума. Лиговская улица, доходный дом Севрюгина. Третьего дня найден мёртвым закладчик Пыжов. Доктор пишет – паралич сердца. Дверь была заперта изнутри, стало быть, и говорить не о чем. Но домовладелец шумит, будто покойника ограбили, пишет приставу, пристав пишет нам. Съездите, посмотрите, составьте заключение – и чтобы к пятнице этой папки в моём кабинете не было. Возьмёте надзирателя Дроботова, он вам заодно покажет, где у нас что.

В коридоре его ждал человек, при виде которого Морозов внутренне выдохнул: такие люди в любом веке одинаковы. За пятьдесят, плечи как комод, шинель сидит горбом, усы жёлтые от табака, взгляд – будто он вам уже должен рубль и не отдаст из принципа.

– Надзиратель Дроботов, Кузьма Игнатьевич, – представился человек без восторга. – Мне велено при вашем высокоблагородии состоять. Извозчика брать будем или казённых прогонов пожалеем?

– Пожалеем, – сказал Морозов. – Пройдёмся. Заодно расскажете про Пыжова.

Дроботов покосился на него с первым проблеском интереса – начальство, желающее ходить пешком и слушать, встречалось ему, видимо, нечасто, – и пошёл рядом, выбрасывая слова, как лопатой:

– Пыжов, стало быть. Аристарх Кузьмич. Закладчик с Лиговки, сидел там лет пятнадцать. Патент имел на ссудную кассу, а работал, промежду нами, шире патента. Наш брат его знал: Пыжов брал такое, чего приличный закладчик не возьмёт. Вещь с чужим вензелем, ложки с монограммой, портсигар, который третьего дня в газете пропечатан. Брал и не спрашивал, откуда. За то воры его любили, а мы терпели: через него, бывало, краденое и выплывало. Тронешь такого – сто ниточек оборвёшь.

– Враги?

– У закладчика-то? – Дроботов хмыкнул. – Пол-Лиговки ему должно, вторая половина ему носила. Только, ваше высокоблагородие, врагов у него как раз не водилось. Должник – он ведь что? Он кредитору смерти не желает, он желает отсрочки. Помрёт Пыжов – долг-то не помрёт, долг наследникам перейдёт, а наследники, известно, хуже покойника.

– Кто нашёл?

– Приказчик его, Лоскутов. Пыжов два дня не отпирал и к обедне не вышел, Лоскутов дворника взял, городового кликнул, дверь сломали. А там – сидит хозяин в креслах у стола, остывший. Доктор приехал, глянул: сердце. Возраст, полнота, наливочку уважал. Всё чин чином, кабы домовладелец не полез в бумаги – ему за квартиру недоплачено, – да не увидел, что касса пустая. Вот и шумит: ограбили, дескать, а полиция спит.

– А домовладелец что за человек?

– Севрюгин-то? – Дроботов сплюнул с уважением. – Купец. Дом у него доходный, а сам он расходный: за копейку в прорубь нырнёт и вынырнет с двумя. Пыжов ему был жилец золотой, платил вперёд. И вот, изволите видеть, за последний-то месяц – недоплата. Севрюгин и взбеленился: куда, кричит, деньги девались, коли касса при жизни полная стояла? Он, промежду нами, в ту кассу через приказчика заглядывал: одолжался у Пыжова, когда его собственная копейка в обороте.

– То есть о том, что в кассе бывало, домовладелец знал.

– Знал, – согласился Дроботов и покосился уже с откровенным интересом. – Экой вы, однако. С утра приехали, а уже кто про что знал выспрашиваете.

– Привычка, – сказал Морозов. – В губернии, знаете, развлечений мало.

Дом Севрюгина стоял в ряду таких же – бурый, в пять этажей, с промёрзшими лестницами и запахом кислых щей, вбитым в стены навечно. Во дворе их перехватил дворник – бородатый, в бляхе, с лопатой наперевес, – и с ним, следом, сам домовладелец: багровый человек в лисьей шубе, начавший кричать за пять шагов:

– Наконец-то! Ограбили средь бела дня, а полиция четвёртый день чаи гоняет! У меня, милостивый государь, дом приличный, у меня генеральша во втором этаже...

– Кричать будем или показывать? – спросил Морозов, не прибавляя голосу ни силы, ни злости, и Севрюгин осёкся, как осекались до него сотни людей в другом городе и в другом веке. Работало, стало быть, и здесь. Хоть что-то переносилось через года без порчи.

Дворника он взял в оборот тут же, во дворе. Тот отвечал обстоятельно, поглядывая на Севрюгина: чужих в те дни не видал, по чёрной лестнице ходит кухарка генеральши да угольщик по средам, ворота на ночь запираются, а калитка – она, известно, калитка. К Пыжову ходил народ разный, всех не упомнишь, а в последний вечер, как сейчас помнит, приходил под фонарём человек – а какой человек, того не помнит: в пальто-с.

– Богатая примета, – сказал Дроботов. – В пальто. Пиши в розыскной лист: пол-Петербурга задержать до выяснения.

Третий этаж, дверь с латунной табличкой «А. К. Пыжовъ. Ссуды подъ закладъ». Дверь была опечатана; замок из неё торчал выломанным мясом.

Городовой снял печать, Лоскутов уже ждал на площадке – молодой человек лет двадцати восьми, узкоплечий, в чистеньком пальтишке, с лицом из тех, что забываются, пока на них смотришь. Он поклонился, придержал дверь, сказал «сюда-с, ваше высокоблагородие» – и вообще был услужлив ровно настолько, насколько положено осиротевшему приказчику.

– Показывайте, – сказал Морозов. – И рассказывайте. Всё подряд, я разберу, что лишнее.

Квартира была из двух комнат: приёмная с конторкой и решётчатой перегородкой да хозяйская, где Пыжов жил и умер. Тело уже увезли в покойницкую – Морозов мысленно поставил галочку съездить туда сегодня же, пока тело не ушло под бумаги, – но кресло стояло как стояло, у стола, вполоборота к двери. Сидел, стало быть, лицом к гостю, если гость был. Умирающий от сердца человек хватается за грудь, сползает, роняет – здесь ничего не уронено: счёты на месте, чернильница закрыта, бумаги стопкой. Либо смерть была мгновенной и милосердной, либо после неё кто-то навёл порядок. Милосердие Морозов по опыту исключал первым.

На столе стоял стакан и графинчик с остатками тёмной наливки на донышке. Он поднял графин к свету, понюхал. Вишня, спирт – и под ними, на самом дне запаха, что-то ещё: тонкая, лекарственная горчинка, которой у вишни быть не положено. Он понюхал ещё раз – горчинка не померещилась, но и предъявить её было некому: запах к протоколу не подошьёшь.

– Графин и стакан – опечатать и со мной, – сказал он. – В опись: изъято для исследования.

– Наливку-то? – искренне удивился Дроботов. – Александр Петрович, помилуйте, кто ж наливку исследует. Её пьют-с.

– Вот и посмотрим, что он пил.

Морозов начал, как всегда, с двери.

Замок врезной, тяжёлый, ключ так и торчал в скважине с внутренней стороны – его не тронули, когда ломали, полотно высадили из коробки. Морозов присел, осмотрел ключ, не касаясь: бородка тёртая, потемневшая от лет, а по самому краю – свежие светлые царапины, тонкие, как волос. Он зафиксировал это машинально, как фиксировал всё, – в общий ящик, разберём позже, – окликнул городового и велел ключ с замком, как есть, вынуть при понятых и приобщить.

– И замок туда же? – Дроботов посмотрел на него, как смотрят на человека, который солит чай. – Наливка, замок... Александр Петрович, у нас на вещественные один шкап, и тот сторож дровами занял.

– Потеснится, – сказал Морозов.

Затем он перешёл к окну. Рама двойная, зимняя, заклеена по-хозяйски бумагой, щеколда опущена, на подоконнике пыль лежала ровно, как снег в поле. Третий этаж, под окном отвес – ни карниза, ни трубы.

– Печь топлена? – спросил он.

– Вьюшка закрыта-с, – с готовностью отозвался Лоскутов. – Труба узкая, туда и кошке тесно.

– А вы, я вижу, уже прикидывали, – сказал Морозов, не оборачиваясь.

Лоскутов сзади тихонько хихикнул – виновато, услужливо:

– Так ведь два дня все только про то и говорят-с. Дверь заперта, окно заперто. Стало быть, Богу душу отдал, больше некому-с.

– Ключи от квартиры у кого были? – спросил Морозов, обходя приёмную.

– Один-с, – Лоскутов сложил руки на животе. – У Аристарха Кузьмича. Они второго не заводили, недоверчивы были-с. Я поутру приходил – они мне сами отпирали. И запирались за каждым посетителем, такой порядок-с.

– А в кассу кто имел доступ?

– В кассу – только они-с. Мне – размен на конторке, для мелких выдач. Большие деньги хозяин при себе держал, при мне из кассы брал, счёту не показывая. – Лоскутов вздохнул с приличествующей скорбью. – Недоверчивы были-с. Оттого и жили одиноко: супруга их который год отдельно проживает, на Боровой. Характер-с.

– Пил он с кем? – Морозов кивнул на графин.

– Наливочку? Больше в одиночестве-с. Разве гость какой из уважаемых... – Лоскутов запнулся на четверть секунды – Морозов запинку взял на карандаш – и договорил ровно: – Только в последние дни гостей не было-с. При мне-с.

– А не при вас?

– Не могу знать-с, – сказал Лоскутов, глядя чистыми глазами, – не при мне-с.

Ответ был безупречный, как новый гривенник. Морозов такие ответы не любил: у честных людей ответы обычно мятые.

Касса – железная шкатулка в конторке – была пуста, если не считать медной мелочи в углу. Морозов раскрыл залоговые книги. Почерков в них было два: круглый, ленивый – хозяйский, и мелкий, ровный, чистенький – приказчицкий. Записи шли густо: шуба енотовая, самовар, ризы серебряные, портсигар... Он листал назад от последнего дня и на записи недельной давности остановился.

«Принято отъ С-ва въ закладъ: предметъ каменный, старой работы. Оцѣнка по соглашенію».

Оценка по соглашению – и цифра, от которой у него дрогнула бровь: за такие деньги на этой улице можно было заложить полдома. Ни в описи вещей, ни на полках предмета каменного старой работы не значилось.

– Это что за запись? – Морозов развернул книгу к Лоскутову.

Тот заморгал:

– Не могу знать-с. Рука хозяйская. Аристарх Кузьмич, случалось, принимали сами, без меня, вечерами-с. Меня отсылали-с.

– Часто отсылал?

– В последний месяц – почитай, каждую неделю-с.

Хранилище было тут же, в хозяйской комнате: шкаф и полки за суконной занавеской. Морозов отдёрнул занавеску – и остановился.

Полки как полки: узлы, футляры, самовар с ярлыком. А одна – по правую руку, на уровне груди – пустая. И она светилась.

Не отблеском, не пылью в косом луче. Она светилась так, как светился давеча дверной косяк в его комнате, только ярче – сильным, ровным, зеленоватым светом, лежавшим на досках длинным пятном, будто вещь, стоявшая здесь, пропитала дерево. По краю пятна свет был смазан: брали торопливо, тащили на себя.

Морозов стоял и смотрел. Свет не мигал и не думал исчезать.

– Ваше высокоблагородие? – окликнул сзади Дроботов. – Вы чего там углядели?

– Пыль, – сказал Морозов ровно. – Пыли нет. На всех полках есть, на этой нет. Стояло что-то – и взяли.

– Знамо, взяли, – согласился Дроботов, подходя. – Касса пустая, полка пустая. Только вот дверь-то, Александр Петрович, заперта была. Изнутри-с. Вещи – они ведь через замочную скважину не ходят.

– Не ходят, – сказал Морозов.

Он опустил занавеску, и сквозь редкое сукно ему ещё с полминуты было видно, как на пустой полке ровно, никуда не торопясь, горит след вещи, которой здесь больше не было.