Текст книги "Изабелла Баварская. Приключения Лидерика. Пипин Короткий. Карл Великий. Пьер де Жиак"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– Так вы говорите, кузен, что англичане высадились во Франции?

С этими словами он тронул своего мула, направив его к дороге на Венсен.

– Да, государь, – вскочив на лошадь, подтвердил Бернар и занял свое место подле короля.

– А где именно?

– В Туке, в Нормандии. Я хочу еще сказать, что герцог Бургундский овладел Абевилем, Амьеном, Мондидье и Бовэ.

Король вздохнул.

– Я так несчастен, кузен, – сказал он, сжимая руками голову.

Бернар помолчал, надеясь, что к королю вернется способность рассуждать и тогда он, Бернар, сможет продолжить разговор, столь важный для спасения монаршей власти.

– Да, так несчастен, – повторил спустя некоторое время король, и руки его бессильно повисли вдоль тела, а голова упала на грудь. – А что, кузен, вы собираетесь предпринять, чтобы отогнать врагов? Я говорю вы ведь я… я слишком слаб и не смогу вам помочь.

– Государь, я уже принял меры, и вы их одобрили. Дофин Карл был назначен вами верховным правителем королевства.

– Да-да… Но, как я вам уже говорил, дорогой кузен, он очень молод: ему едва минуло пятнадцать. Почему вы не предложили мне назначить на эту должность его старшего брата Жана?

Коннетабль с удивлением взглянул на короля; из его широкой груди вырвался вздох, он печально покачал головой.

Король повторил вопрос.

– Государь, – проговорил наконец граф, – какие же невыносимые муки должен испытывать человек, если они заглушили в нем даже память об умершем сыне!

Король вздрогнул и опять обхватил руками голову, а когда поднял к графу изборожденное морщинами лицо, тот увидел, на нем слезы.

– Да-да… припоминаю, – сказал король, – он умер в Компьене. – И прибавил тише: – Изабо сказала мне, что он умер от отравления. Но… молчок!.. Об этом нельзя говорить… Верите ли вы, кузен, что так оно и было?

– Враги герцога Анжуйского обвинили его в отравлении, строя свое обвинение на том, что, мол, смерть Жана приблизила к трону зятя герцога, дофина Карла. Но король Сицилийский не способен был совершить такое преступление, если же он и совершил его, Бог не дал насладиться ему плодами греха – ведь сам герцог Анжуйский умер в Анже спустя полгода после того, как было совершено убийство.

– О… “Мертв, мертв” – отвечает все время эхо, стоит мне позвать кого-нибудь из моих сыновей или моих близких. Смертоносный ветер веет над троном, и из всей прекрасной семьи принцев остались лишь молодое деревце да старый ствол. Так, значит, мой возлюбленный Карл…

– …разделяет со мной командование войсками, и если б у нас были деньги, чтобы узнать новости…

– Деньги! А разве, дорогой кузен, у нас нет денег для нужд государства?

– Они израсходованы, ваше величество.

– Кем же?

– Я преисполнен почтения к этой персоне, оно не дает обвинению сорваться с губ…

– Но, дорогой кузен, никто, кроме меня, не вправе был распоряжаться этими деньгами, и никто не мог присвоить их себе, не имея нашей печати и подписи нашей царственной руки.

– Государь, лицо, похитившее деньги, воспользовалось вашей печатью, рассудив, что ваша подпись не обязательна.

– Да, на меня смотрят уже, как на умершего. Англичанин и бургундец делят мое королевство, а моя жена и мой сын – деньги. Ведь кто-то из них совершил кражу, не так ли, кузен? А иначе как кражей не назовешь этот акт по отношению к государству, ибо государство нуждается в этих деньгах.

– Государь! Дофин Карл преисполнен почтения к своему отцу и повелителю, он не может без его соизволения предпринять что бы то ни было.

– Так значит, королева?.. – Снова глубокий вздох. – Да, королева. Мы повидаемся с ней и потребуем вернуть деньги, и она вернет их, она поймет.

– Государь, деньги употребили на то, чтобы купить мебель и драгоценности…

– Как же быть, мой бедный Бернар? Придется вновь обложить налогом народ.

– Народ уже разорен.

– Нет ли у нас каких-нибудь алмазов?

– Только те, что в вашей короне. Государь, вы слишком мягки с королевой, она губит королевство, а ведь отвечаете за него перед Богом вы. Народ бедствует, а она роскошествует, и чем беднее народ, тем неистовей она; ее придворные дамы по привычке тратят огромные казенные деньги, носят такие дорогие одеяния, что все только диву даются. У молодых сеньоров, их окружающих, вышивка камзола стоит годового жалованья войска. Под предлогом опасностей, которые ей якобы угрожают, королева потребовала для себя охрану: государству это не нужно, но все оплачивается из государственной казны. Де Гравиль и де Жиак, командующие личным войском королевы, беспрестанно требуют денег и драгоценностей. Порядочные люди ропщут при виде мотовства королевы и ее свиты.

– Коннетабль, – король понимал, что момент неподходящий, но ему не терпелось сообщить новость, – коннетабль, я обещал вчера шевалье де Бурдону назначить его капитаном Венсенской крепости, вы представите его назначение мне на подпись.

– Вы это сделали, государь?! – Глаза коннетабля вспыхнули.

Король прошептал еле различимое “да”, словно ребенок, который знает, что поступил плохо, и боится, что его станут бранить.

Наши путешественники подъезжали уже к Круа-Фобену, когда увидели едущего навстречу всадника, одетого со всей изысканностью. На нем был голубой (цвет королевы) берет с длинной широкой лентой, элегантно ниспадавшей на левое плечо; всадник придерживал ленту правой рукой и поигрывал ею. Все его оружие составлял меч вороненой стали, настолько легкий, что казался простым украшением; на нем была свободная куртка красного бархата, а под нею, подчеркивая гибкую талию, сверкал вышивкой обтягивающий камзол голубого бархата, стянутый в талии золотым шнуром. Костюм, который мог бы принадлежать самому богатому и элегантному придворному, дополняли облегающие панталоны цвета бычьей крови и черного бархата туфли с острыми и так сильно загнутыми носами, что они с трудом пролезали в стремена. Прибавьте к этому белокурые мягкие волосы, сиявшее радостью и беззаботностью лицо, маленькие, как у женщины, руки – ивы получите точный портрет шевалье де Бурдона, фаворита королевы, а кое-кто даже поговаривал, что он состоял у нее любовником.

Коннетабль тотчас же узнал его. Он ненавидел Изабеллу, она была его соперницей в борьбе за влияние на короля. Коннетабль знал, что Карл ревнив, и решил воспользоваться представившимся случаем осуществить грандиозный план, имевший политическое значение, а именно – добиться изгнания королевы. Но лицо его хранило невозмутимость: он сделал вид, что не узнал всадника.

– Я желаю, чтобы вы объявили молодому человеку о новом назначении, – прибавил король.

– Вполне вероятно, что ему уже все известно, государь.

– Но кто же мог ему сказать?

– Та, что с такой настойчивостью просила у вас это назначение.

– Королева?

– Она так уверена в храбрости этого шевалье, что поспешила доверить ему охрану замка: у нее не хватило терпения дождаться его назначения.

– Не понимаю.

– Посмотрите туда, ваше величество.

– Шевалье де Бурдон!..

Король побледнел, в сердце его закралось подозрение.

– Не иначе, как он провел ночь в замке. Если бы он только утром выехал из Парижа, то сейчас он не мог бы возвращаться из Венсена.

– Вы правы, граф; что говорят у меня при дворе об этом молодом человеке?

– Что он дамский угодник и пользуется у дам успехом. Говорят, что ни одной еще не удалось устоять.

– Без исключения?

– Без исключения.

Король сделался так бледен, что граф подумал: он вот-вот упадет – и протянул к нему руку. Король отстранил ее и сказал упавшим голосом:

– Не потому ли она так настаивала, чтобы охрана замка была доверена ему? А каков наглец! Бернар, уж не голубого ли цвета на нем шляпа?

– Это цвет королевы.

И тут как раз де Бурдон оказался так близко от них, что они услышали слова песенки, которую он напевал; это были стихи Алена Шартье в честь королевы. Встреча с королем и графом не прервала занятия молодого человека, ибо он счел ее недостаточным для этого поводом, – он удовольствовался лишь тем, что отступил немного в сторону и легким наклоном головы приветствовал короля.

От гнева кровь ударила графу в голову, вернув ему на мгновение былую силу; он резко осадил лошадь и громовым голосом вскричал:

– А ну-ка, живо на землю, несмышленыш! Так не приветствуют того, кто представляет целое королевство! Спешивайтесь и приветствуйте короля!

Вместо того чтобы последовать приказу, де Бурдон пришпорил коня и в мгновение ока оказался футах в двадцати от короля. Тут он отпустил поводья, и лошадь побежала мелкой рысью, а он продолжал напевать песню, которую прервала внезапная встреча с Карлом VI.

Король сказал несколько слов Бернару, тот, повернувшись к маленькому отряду, в свою очередь, сказал прево Танги, державшему подле себя двух стражников в полном вооружении:

– Арестуйте этого молодого человека. Так хочет король.

Танги подал своим людям знак, и они бросились догонять де Бурдона.

Их приготовления не ускользнули от внимания молодого человека, хотя он лишь изредка оглядывался и как будто не заботился ни о чем. Однако, увидев, что к нему устремились два стражника, чьи намерения не вызывали у него сомнений, он осадил коня и повернулся к ним лицом, – они были всего в десяти шагах от него.

– Эй, уважаемые, – крикнул он, – ни шагу вперед; если вы пришли по мою душу, то лучше бы вам было молиться за свою сегодня утром.

Стражники молча продолжали наступать.

– Так, так, господа стражники, – продолжал де Бурдон, – сдается мне, что его величество король любит турниры на больших дорогах.

Стражники были уже так близко от рыцаря, что им оставалось только протянуть руку, чтобы схватить его.

– Прекрасно, господа, – сказал он, понукая своего верного друга отъехать назад, – прекрасно, дайте мне только взять разгон, и я к вашим услугам.

При этих словах он подстегнул лошадь, и та пустилась бешеным галопом, как будто он вверял ей свою жизнь. Стражники от изумления застыли на месте; провожая де Бурдона взглядом, они понимали, что преследовать его бессмысленно, они даже не крикнули ему, чтобы он остановился. Но каково же было их удивление, когда спустя минуту-другую они увидели, что шевалье развернулся и возвращается назад.

Де Бурдону понадобилось всего несколько минут, чтоб подготовиться к бою; впрочем, приготовления были незатейливы: развевавшийся шарф был намотан на левую руку и служил защитой от ударов, в правой руке он держал короткий меч с позолоченными бороздками для стекания крови. Поводья он натянул и привязал к луке седла, так что руки оставались свободными – обстоятельство, которым он собирался сейчас воспользоваться; лошадь послушно повиновалась всаднику, отзываясь на каждое движение шпор, впившихся ей в бока.

Мгновение стражники колебались, стоит ли затевать бой, – ведь им было приказано арестовать де Бурдона, а не убивать его, однако меры защиты, принятые последним, ясно указывали на то, что он не намерен предаться им в руки живым.

Всадник же, увидев, что они колеблются, напустил на себя еще более решительный вид.

– А ну, голубчики, смелее, смелее! – крикнул он. – Сейчас мы увидим, да помогут нам в этом Бог и Михаил Архангел, как прольется кровь!

Стражники выхватили из ножен шпаги и бросились на противника, соблюдая некоторую дистанцию между собой, дабы каждому атаковать его со своей стороны. Де Бурдон, бросив, на них стремительный взгляд и поняв, что легко проскочит между своими врагами, вонзил шпоры в бока лошади, и она понеслась с быстротой ветра. В нескольких шагах от себя он увидел острие мечей, быстро пригнулся к шее лошади, приняв почти горизонтальное положение, словно хотел подобрать что-то, и, вцепившись правой рукой в лошадиную гриву, левой ухватился за ногу одного из своих противников, приподнял его и перебросил через круп лошади, так что мечи врагов проткнули лишь воздух.

Обернувшись, тот, кто проявил такие чудеса ловкости, увидел, что повергнутого им стражника, не сумевшего высвободить ногу из стремени, волочит за собой его лошадь; испуганная бряцанием оружия, подскакивающего на камнях, она пустилась вскачь; крики несчастного напугали ее еще больше. Все наблюдавшие за схваткой затаили дыхание и не спускали глаз с всадника, волочившегося по земле. Они вздрагивали всякий раз, как железо со звоном ударялось о камни, и простирали вперед руки, словно могли остановить бег лошади. А она, вздымая пыль, набирала скорость, и каждый раз удар железа о булыжник высекал огонь. Отрезок пути, который она пробежала, был усеян обломками доспехов, сверкавших на солнце. Вскоре ужасающее лязганье стало менее слышным – то ли потому, что отдалилось, то ли потому, что все доспехи были содраны, осталась одна живая плоть – и вот всадник и лошадь, словно видение, исчезли за поворотом дороги, о котором уже шла речь. Все разом вздохнули, и тут во второй раз Бернар д’Арманьяк произнес:

– Танги Дюшатель, арестуйте этого человека, король повелевает.

Услышав приказ, второй стражник с яростью, утроившейся из-за ужасной смерти товарища, бросился к де Бурдону; что касается последнего, то он, по всей видимости, был поглощен зрелищем, которое мы только что описали; его взгляд был устремлен туда, где за поворотом исчезли всадник и лошадь; ясно было, что он не верит в серьезность битвы, которую ему навязывали. Он отвлекся от созерцания лишь тогда, когда над его головой сверкнуло нечто вроде молнии: то был меч, который вращал в руке второй его противник, прежде чем начать бой. Меч был на расстоянии ладони от головы де Бурдона, и до смерти ему оставалось не более секунды. Один прыжок – и он очутился рядом со стражником; тот приподнялся на стременах и занес обе руки над головой, готовясь нанести удар. Шевалье схватил его левой рукой и с силой, которую в нем не подозревали, пригнул к своему плечу его голову, сжал ему руки, затем кинул всадника на круп лошади и быстро оглядел это закованное в железо тело, чтобы найти уязвимое место. Так как стражник находился в полусогнутом положении, то край шлема приподнялся – как раз настолько, чтобы тонкое лезвие меча де Бурдона могло туда проникнуть. Меч прошелся по этому месту дважды, дважды обагрившись кровью, и когда шевалье отпустил голову и руки всадника, которые он придерживал свободной левой рукой, то из-под забрана вырвался вздох, который оказался последним.

Де Бурдон стоял посреди дороги, повернувшись лицом к королевскому отряду и нагло усмехался: он дважды одержал победу. Дюшатель не решался отдать новый приказ об аресте де Бурдона, он подумывал о том, чтобы самому выполнить эту миссию, но тут граф д’Арманьяк, устав ждать, сделал знак, чтобы ему дали дорогу; гигант медленно двинулся на врага; в десяти шагах от него он остановился и сказал:

– Шевалье де Бурдон! – В голосе графа нельзя было различить ни малейшего намека на волнение. – Шевалье де Бурдон, именем короля – ваш меч! Вы отказались вручить его простым солдатам, но, может быть, вы сочтете для себя не столь зазорным отдать его коннетаблю Франции.

– Я отдам его только тому, – высокомерно отвечал де Бурдон, – кто осмелится отнять его у меня.

– Безумец! – прошептал Бернар.

В тот же миг быстрым, как мысль, движением он отцепил от седла увесистую палицу, о которой мы упоминали раньше, и, раскрутив ее над головой, метнул во врага. Со скоростью камня, брошенного из катапульты, палица со свистом пролетела разделявшее противников расстояние и, словно ствол подрубленного дерева, опустилась на голову лошади. Смертельно раненная, она поднялась на дыбы, постояла минуту, раскачиваясь, и рухнула вместе со всадником – тот, бездыханный, распластался на земле.

– Подберите этого мальчишку, – сказал Бернар.

И он спокойно вернулся на свое место подле короля.

– Он умер? – спросил король.

– Нет, ваше величество; кажется, он просто лишился чувств.

Танги подтвердил слова коннетабля. Он принес бумаги, найденные у де Бурдона; среди них имелось письмо, адрес на котором был написан рукой королевы, – король конвульсивным движением схватил его. Сеньоры из почтительности удалились на некоторое расстояние, не спуская глаз с короля. По мере того как Карл VI читал письмо, он менялся в лице. Несколько раз он даже отер пот со лба. Кончив читать, он смял письмо, разорвал его на мелкие кусочки и разметал их по ветру. Затем глухим голосом произнес:

– Де Бурдона – в темницу Шатле, королеву – в Тур! А я… я отправляюсь в Сент-Антуанское аббатство. Вряд ли у меня достанет сил вернуться в Париж.

И впрямь, король был очень бледен, его била дрожь, казалось, он вот-вот лишится чувств.

Спустя минуту, следуя приказу, свита короля разделилась на три группы, образовав, таким образом, треугольник: беззаветно преданный Бернару Дюпюи и оба капитана повернули к Венсену, чтобы передать королеве приказ об изгнании; Танги Дюшатель вместе с пленником, все еще бывшим без чувств, возвращался в Париж, а король, возле которого остался д’Арманьяк, поддерживавший его, чтобы он не упал, направился в Сент-Антуанское аббатство, дабы испросить у монахов убежища и спокойно предаться там молитвам.

ГЛАВА XVII

В то время, как двери Сент-Антуанского аббатства открываются для короля, а двери тюрьмы Шатле – для шевалье де Бурдона; в то время, как Дюпюи делает остановку в четверти мили от Венсена в ожидании подкрепления, которое посылает ему Танги Дюшатель, – перенесемся с читателем в замок, где в настоящее время пребывает Изабелла Баварская.

В ту тревожную эпоху, когда шпаги скрещивались на балу, когда среди празднества проливалась кровь, Венсен был одновременно и укрепленной крепостью, и летней резиденцией. Обойдя вокруг крепости, мы увидим опоясывающие ее широкие рвы; бастионы в каждом углу; подъемные мосты – их поднимают каждый вечер, и они скрежещут своими тяжелыми цепями; часовых, стоящих на крепостных валах, – таков суровый облик крепости; тут ничего не пожалели, чтобы обеспечить надежную защиту.

Внутри картина меняется; правда, на высоких внутренних стенах вы еще заметите часовых, но беззаботность, с какой они несут свою службу, их интерес к играм в первом внутреннем дворе, кишащем солдатами, а отнюдь не к тому, что делается вдали, на равнине, где может появиться враг, их нетерпеливое желание поменять лук и стрелу на стаканчик с игральными костями, – все это не оставляет никаких сомнений насчет их значения, – они скорее дань заведенным обычаям, их присутствие не продиктовано необходимостью. Перейдем из первого дворика во второй – там уже не будет ни одного солдата. Во втором дворе сокольничие высвистывают соколов да дрессируют собак пажи, иногда пройдет конюший с лошадью; слышны смех, крики, свист, снуют проворные и говорливые девицы, пересмеиваются с сокольничими, дарят улыбку пажам и обещающий взгляд конюшему и, словно видения, исчезают за низкой сводчатой дверью, вырубленной против двери, ведущей в первый двор и служащей входом в апартаменты. Проходя в дверь, девушки с почтительной кокетливостью склоняют голову, но не потому, что по обе стороны стоят скульптуры святых, а потому, что прислонившись к этим скульптурам, сидят, закинув ногу на ногу, два элегантных сеньора, разодетых в велюр и Дамаск – де Гравиль и де Жиак, – и беседуют об охоте и любви. При взгляде на них вы не скажете, что эти беззаботные лица уже отмечены роковым знаком, который начертал сам перст судьбы: им уготовано умереть молодыми. Астролог, изучая линии на их белых пухлых ладонях, пообещал бы им долгую, беспечальную жизнь; однако спустя пять лет копье англичанина пронзит насквозь грудь первого, и не пройдет восьми лет, как воды Луары сомкнутся над трупом второго.

Оказавшись по ту сторону двери, поднимемся по лестнице с резными перилами, отворим овальную дверь на первом этаже и пройдем, не задерживаясь, через комнату, которую ныне назвали бы передней; таким образом, идя на цыпочках и сдерживая дыхание, подойдем к гобелену, затканному золотыми цветами, отделяющему первую комнату от второй, откинем его и увидим зрелище, заслуживающее, сколь бы подробным ни было предшествующее описание, особого внимания.

В квадратной комнате, образующей первый этаж башни, в которой она расположена, на широком в готическом стиле ложе с резными колоннами спит прекрасная, хотя и не первой молодости женщина; на нее падает слабый свет, с трудом пробивающийся сквозь тяжелые, с золотым шитьем портьеры, скрывающие от глаз стрельчатые окна-витражи. Впрочем, царящий в комнате полумрак кажется скорее данью кокетству, нежели просто случайностью.

И впрямь, полумрак смягчает округлость форм, придает матовый блеск гладкой коже руки, упавшей с кровати, подчеркивает изящество головки, склонившейся на обнаженное плечо, и сообщает особую прелесть распустившимся волосам, разбросанным по подушке и ниспадающим вдоль повисшей руки до самого пола.

Думаем, читатель уже узнал в описанной даме королеву Изабеллу, на лице которой годы наслаждений оставили не столь глубокий след, как годы скорби – на челе ее мужа.

Спустя мгновение губы красавицы разомкнулись и причмокнули, словно в поцелуе; ее большие черные глаза открылись, и на миг в них появилось выражение мягкости вместо обычной жестокости, каковое обязано было, очевидно, какому-нибудь воспоминанию, а точнее, воспоминанию о любовном свидании.

Слабый свет дня отразился в ее утомленных глазах яркой вспышкой. Она тотчас же прикрыла их, приподнялась на локте, пошарила в изголовье кровати, нашла зеркальце из полированной стали и с удовольствием посмотрелась в него, затем, поставив его на стол на расстоянии вытянутой руки, взяла серебряный свисток и дважды извлекла из него нежные звуки; словно утомленная этим усилием, она откинулась на подушки, и вздох ее свидетельствовал не столько о грусти, сколько об усталости.

При звуке свистка портьеру, закрывавшую вход в комнату, откинули, и показалась головка девушки лет девятнадцати-двадцати.

– Ваше величество королева звали меня? – спросила девушка кротким, испуганным голосом.

– Да, Шарлотта, войдите.

Девушка ступила на ажурную, тонкого плетения циновку, заменявшую ковер, и, едва касаясь ногами пола, заспешила к королеве; видно было, что для нее это привычно, ибо ей не раз приходилось хлопотать возле своей прекрасной и властной повелительницы, когда та спала.

– Вы точны, Шарлотта, – сказала королева, улыбаясь.

– Это мой долг, ваше величество.

– Подойдите ближе.

– Государыня желает встать?

– Нет, просто немножко поговорить.

Шарлотта покраснела от удовольствия, так как хотела просить королеву об одной милости и как раз сейчас ее повелительница была в добром расположении духа, а в такие минуты сильные мира сего бывают милостивы.

– Что за шум во дворе? – продолжала королева.

– Это переговариваются пажи и конюшие.

– Ноя слышу и другие голоса.

– Это мессиры де Жиак и де Гравиль.

– А нет ли с ними шевалье де Бурдона?

– Нет, ваше величество, он еще не приезжал.

– И ничто нынешней ночью не нарушило покоя замка?

– Ничто. Только незадолго до рассвета часовой заметил какую-то тень у стены. Он крикнул: “Кто идет?” Человек – это был человек – спрыгнул по другую сторону рва, хотя расстояние было огромное, а стена высока; тогда часовой выстрелил из арбалета.

– И что же? – сказала королева. Краска сошла с ее щек.

– О! Раймон так неловок. Он промахнулся. А утром он увидел свою стрелу в ветвях дерева, в лесу.

– А-а! – протянула королева, облегченно вздохнула и прошептала: – Сумасшедший!

– Да, не иначе как безумец или шпион, ведь девять из десятерых оказываются убитыми. Особенно удивительно, что это уже в третий раз. Мало приятного для тех, кто живет в этом замке, не так ли, ваше величество?

– Да, дитя мое. Но когда дворецким замка станет шевалье де Бурдон, такого больше не случится.

Чуть заметная улыбка скользнула по губам королевы, кровь, отхлынувшая было от щек, постепенно возвращалась к ним, видимо, эта бледность была вызвана глубоким волнением.

– О! – продолжала Шарлотта. – Мессир де Бурдон – храбрый рыцарь.

Королева улыбнулась:

– Так ты любишь его?

– Всем сердцем, – простодушно отвечала девушка.

– Я скажу ему, Шарлотта, он будет рад.

– О государыня, не надо, не говорите. У меня к нему одна просьба, но я никогда не осмелюсь…

– У тебя?

– Да.

– Что за просьба?

– О ваше величество…

– Смелее, скажи мне.

– Я хотела бы… Нет, не могу.

– Да говори же.

– Я хотела бы испросить у него место конюшего.

– Для себя? – сказала, смеясь, королева.

– О!.. – произнесла Шарлотта, покраснев и опустив глаза.

– Но твой пыл вполне может ввести в заблуждение. Так для кого же?

– Для одного молодого человека…

Шарлотта говорила так тихо, что ее едва было слышно.

– Вот как! Кто же он?

– Бог мой… ваше величество… Вы никогда не удостаивали…

– Да кто же он наконец? – с оттенком нетерпения повторила Изабелла.

– Мой жених, – поспешно ответила Шарлотта.

Две слезы задрожали на ее длинных темных ресницах.

– Ты любишь его, дитя мое? – спросила королева так мягко, как может только мать спросить дочь.

– О да… на всю жизнь…

– На всю жизнь! Ну что ж, Шарлотта, я беру на себя твою заботу, я сама испрошу это место для твоего жениха, чтобы он всегда был рядом с тобой. Я понимаю, как сладко ни на миг не разлучаться с тем, кого любишь.

Шарлотта бросилась перед королевой на колени и стала целовать ей руки. На лице королевы, обычно таком высокомерном, появилось выражение ангельской кротости.

– О! Как вы добры! – говорила Шарлотта. – Как я вам благодарна! Пусть отведет от вас всякую беду десница Господа Бога и святого Карла. Благодарю, благодарю… Как он будет счастлив!.. Позвольте мне сообщить ему добрую новость!

– Так он здесь?

– Да, – кивнула Шарлотта. – Да, я сказала ему вчера, что, вероятно, шевалье будет назначен дворецким Венсена; он всю ночь думал об этом, а наутро прибежал ко мне рассказать о своем намерении.

– Где он сейчас?

– За дверью, в передней.

– И вы осмелились?..

Черные глаза Изабеллы сверкнули; бледная Шарлотта, стоявшая на коленях, заломила руки и откинула голову назад.

– О, простите, простите, – шептала она.

Изабелла размышляла:

– А будет ли этот человек преданно служить нам?

– После того что вы мне обещали, государыня, он пройдет ради вас по горячим угольям.

Королева улыбнулась:

– Позови его, Шарлотта, я хочу его видеть.

– Сюда? – спросила бедная девушка, у которой страх сменился удивлением.

– Сюда, я хочу говорить с ним.

Шарлотта сжала обеими руками голову, словно желая удостовериться, что она на месте, потом медленно поднялась, с удивлением посмотрела на королеву и по знаку своей повелительницы вышла из комнаты.

Королева сдвинула занавески, закрывшие кровать, просунула между ними голову и перехватила ткань под подбородком, уверенная в том, что ее красота не поблекнет от света, который отбрасывала ей на щеки пылающая красным пламенем материя.

Едва она проделала этот маневр, как дверь отворилась, и вошла Шарлотта в сопровождении своего возлюбленного.

Это был красивый молодой человек лет двадцати – двадцати двух, с открытым бледным лицом, широким лбом, живыми голубыми глазами и каштановыми волосами. Он был одет в сюртук из зеленого драпа, по локоть открывающий рукава рубашки; панталоны того же цвета плотно обтягивали мускулистые ноги, на поясе из желтой кожи висел кинжал с широким клинком, рукоятка кинжала была отполирована благодаря привычке обладателя оружия то и дело хвататься за нее; в руке он держал фетровую шапочку, похожую на наши охотничьи фуражки.

Сделав два шага, он остановился. Королева бросила на него быстрый взгляд: знай она, что перед ней человек, коему предначертано за какой-нибудь час изменить лицо нации, она бы не ограничилась столь беглым осмотром. Но сейчас ничто не говорило о необычном назначении юноши, и королева увидела в нем лишь красивого молодою человека, бледного, робкого и влюбленного.

– Как вас зовут? – спросила королева.

– Перине Леклерк, ваше величество.

– А кто ваш отец?

– Эшевен Леклерк, хранитель ключей от ворот заставы Сен-Жермен.

– А чем занимаетесь вы?

– Я продавец оружия в Пти-Пон.

– И вы хотите оставить ваше занятие, чтобы поступить на службу к шевалье де Бурдону?

– Я готов отказаться от всего, лишь бы видеть Шарлотту.

– А вы справитесь с новой службой?

– Ни с одним из видов оружия, которое я продаю, будь то палица или кинжал, арбалет или копье, я не управляюсь так хорошо, как с доброй лошадью.

– А если я добьюсь для вас этого места, будете ли вы мне преданны, Леклерк?

Молодой человек, глядя прямо в глаза королеве, твердо сказал:

– Да, государыня, если это не будет противно моему долгу перед Богом и его величеством королем Карлом.

Королева слегка нахмурилась.

– Отлично, – произнесла она, – можете считать, что дело сделано.

Влюбленные обменялись взглядом, полным несказанного счастья.

Но тут до них донесся невообразимый шум.

– Что это? – спросила королева.

Шарлотта и Леклерк бросились к окну, выходившему во двор.

– О Боже! – вскричала девушка в страхе и одновременно с удивлением.

–* Да что там? – повторила королева.

– О ваше величество! Двор полон стражников, они разоружили весь гарнизон. Мессиры де Жиак и де Гравиль пленены.

– Это, видимо, дело рук бургундцев? – предположила королева.

– Нет, – отвечал Леклерк, – судя по белому кресту, это арманьяки.

– О! – сказала Шарлотта. – Да вот их вожак – господа Дюпюи. А с ним два капитана. Они, должно быть, спрашивают, где апартаменты королевы: им показывают на эти окна. Они направляются сюда… вошли, поднимаются наверх.

– Прикажете их арестовать? – спросил Леклерк, наполовину вынув кинжал из ножен.

– Нет-нет, – с живостью ответила королева. – Молодой человек, спрячьтесь в этой комнате, возможно, вы мне понадобитесь, если никому не известно, что вы здесь, в противном случае вы погибли.

Шарлотта подтолкнула Леклерка к полутемной каморке, находившейся за изголовьем ложа королевы. Королева спрыгнула с кровати, набросила просторное платье из парчи, отделанное мехом, ее волосы падали с плеч и спускались ниже пояса. В тот же миг Дюпюи, сопровождаемый двумя капитанами, вошел в комнату и откинул портьеру. Не снимая головного убора, он сказал, обращаясь к Изабелле:

– Ваше величество, вы моя пленница.

Изабелла издала возглас, в котором ярость смешалась с изумлением; ноги у нес подкосились, и она без сил опустилась на кровать. Затем, взглянув на того, кто осмелился произнести столь непочтительные слова, она сказала с язвительной усмешкой:

– Да вы с ума сошли, Дюпюи.

– К несчастью, рассудок потерял его величество наш король, – отвечал Дюпюи, – иначе, сударыня, я бы уже давно сказал вам то, что вы услышали только сейчас.

– Я могу быть пленницей, но я пока еще королева, да и не будь я королевой – я женщина, так снимите же шляпу, мессир, ведь сняли бы вы ее, разговаривая с вашим повелителем – коннетаблем, ибо это, конечно, он послал вас сюда.