Текст книги "Изабелла Баварская. Приключения Лидерика. Пипин Короткий. Карл Великий. Пьер де Жиак"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Отдав распоряжения и почувствовав, что он отдохнул, Баязет приказал привести ему свежего коня; он пожелал осмотреть поле битвы, ибо ему доложили, что его люди жестоко пострадали в этом бою, хотя он сам не верил, чтобы горстка христиан могла нанести его армии большой урон. Итак, он отправился на поле боя и тут убедился, что ему сказали лишь полуправду: рядом с одним убитым христианским бойцом лежало тридцать турок. Вне себя от ярости, Баязет проговорил:

– Да, нашим людям пришлось тяжко, христиане дрались как львы; но даю слово: оставшиеся в живых поплатятся за это. Пошли!

По мере того как Баязет продвигался вперед, он все больше дивился храбрости и ловкости врага. Он достиг того места, где упали друг на друга де Ла Тремуй и его сын, – вокруг них лежала груда мертвых тел. Баязет последовал путем, пройденным Жаном Венским, – он был устлан трупами. Наконец он достиг места, где погиб этот славный рыцарь, прикрыв собой знамя Божьей Матери, его окоченевшие пальцы так крепко сжимали древко, что пришлось их отрубить, чтобы высвободить знамя.

Два часа потратил Баязет, в последний раз осматривая поле боя, и затем удалился в свою палатку; он проклинал христиан, победа над ними обошлась дороже, чем любое поражение. Наутро, едва он приоткрыл створки двери, как увидел поджидающих его военачальников: они хотели знать, что делать с пленными, – прошел слух, что отрубят голову всем, кто бы ни попросил милости. Но Баязет прикинул, какую выгоду может он извлечь, подарив жизнь знатным сеньорам. Он кликнул толмачей и приказал узнать, кто из уцелевших самые богатые и знатные: переводчики ответствовали, что самыми знатными назвались шесть рыцарей: Жан Бургундский граф Неверский – глава войска; Филипп д’Артуа граф д’Э, Ангерран де Куси; граф де Ла Марш; Анри де Бар и Ги де Ла Тремуй. Баязет пожелал увидеть их, и ему их привели; они поклялись верой и законом, что говорят правду, что это их подлинные имена. Тоща Баязет сделал знак графу Неверскому приблизиться к нему.

– Если ты тот, за кого себя выдаешь, – сказал Баязет через переводчика, – то есть если ты Жан Бургундский, я дарую тебе жизнь – не из-за твоего имени или выкупа; просто некий некромант предсказал, что ты один прольешь больше христианской крови, чем все турки, вместе взятые.

– Базаак, – ответствовал граф Неверский, – не делай для меня этой милости, мой долг – разделить судьбу тех, кого я привел к тебе; если ты положишь за них выкуп, то и я заплачу за свою жизнь, а если ты их осудишь на смерть, я умру вместе с ними.

– Я сделаю так, как угодно мне, а не как хочешь ты, – отвечал султан и повелел отвести пленников обратно в палатку, служившую им тюрьмой.

Пока султан раздумывал, те ли это сеньоры, за кого они себя выдавали, к нему ввели рыцаря, служившего у его брата Амурата и знавшего немного по-турецки. Это был де Хелли. Баязет видел его однажды и припомнил его. Хорошо ли де Хелли знает пленных рыцарей, спросил Баязет. Де Хелли отвечал, что как бы мало они ни значили во французском рыцарстве, он, наверное, сможет сказать султану, кто эти люди. Тоща Баязет велел проводить его к ним, но запретил разговаривать из боязни сговора и обмана. Де Хелли достаточно было одного взгляда – он тут же узнал их. Он быстро повернулся к Баязету – тот потребовал назвать пленников, – и сказал, что пленники султана – граф Неверский, Филипп д’Артуа, Ангерран де Куси, граф де Ла Марш, Анри де Бар и Ги де Ла Тремуй, – то есть самые знатные и богатые сеньоры Франции, а некоторые даже состоят в родстве с королем.

– Ну что ж, – сказал султан, – их жизнь спасена. Пусть они станут по одну сторону моей палатки, а остальные – по другую.

Приказ Баязета был незамедлительно исполнен. Шестерых пленников поставили справа от султана. Минуту спустя они увидели, что ведут остальных. Триста их собратьев, осужденных на смерть, шли, раздетые по пояс; одного за другим их подводили к Баязету, тот с хладнокровным любопытством разглядывал их, потом делал знак увести. Тот, кого он отсылал, проходил сквозь строй солдат-иноверцев, стоявших с обнаженными саблями, – и через минуту от него оставались лишь бесформенные куски. Все это происходило на глазах у графа Неверского и пяти его соратников.

Случилось так, что среди осужденных на смерть оказался маршал де Бусико; его также подвели к Баязету, и тот послал его умирать, как и других. И вдруг Жан Бургундский заметил де Бусико, он покинул свою группу и направился к султану: преклонив перед ним колено, он стал жестами умолять Баязета пощадить маршала, ибо тот был в свойстве с королем Французским и мог заплатить немалый выкуп. Баязет в знак согласия наклонил голову; де Бусико и Жан Бургундский кинулись друг другу в объятия, после чего Баязет сделал знак, чтобы расправа продолжалась, – это длилось ровно три часа.

Когда упал последний христианин, испустив тот же предсмертный крик, что и другие: “Господи Иисусе Христе, смилуйся надо мной!” – когда все лежали мертвые, Баязет пожелал, чтобы весть о его победе дошла до короля Французского. Он велел привести графа Неверского, де Хелли и двух других сеньоров, которые остались целы и невредимы, и, обратившись к графу, спросил, на ком из трех рыцарей он остановил бы свой выбор, если понадобится привезти выкуп за него и его собратьев. Граф указал на де Хелли, двое других тотчас же упали мертвыми.

Написав письма: граф Неверский – герцогу и герцогине Бургундским, де Куси – своей жене, остальные сеньоры – своим родственникам и казначеям, – они вручили их Жаку де Хелли. Баязет сам начертал путь, которым должен был следовать посланец, обязав его ехать через Милан, дабы известить о победе турок герцога Миланского. Баязет также заставил Жака де Хелли поклясться своей верой, что, выполнив поручение, он вернется обратно.

В тот же вечер Жак де Хелли пустился в дорогу.

Опередим его на пути во Францию и посмотрим, какие позиции заняли различные партии после того, как мы покинули их. Никто не догадывался, отчего король вновь впал в безумство. Одетта все время держалась в тени, ее влияние на короля проявлялось лишь в том, что она творила добро доступными ей средствами; она старалась стушеваться, когда другие фаворитки лезли из кожи вон, чтобы быть все время на виду. Поэтому она и ушла безвестно, и никто, кроме короля, не заметил, что с неба королевства скатилась самая ясная звезда.

Что касается герцога Орлеанского, то его роман с королевой продолжался, но любовь занимала теперь в его сердце довольно мало места и не могла потушить в нем огонь тщеславия, как прежде, когда король впервые лишился рассудка. То ли из расчета, то ли по движению души, но он воспользовался подавленностью короля и добился освобождения Жана Лемерсье и де Ла Ривьера; благодаря его настоятельным просьбам де Монтегю снова был приглашен управлять королевскими финансами: его воспитатель герцог Бурбонский не уставал превозносить достоинства воспитанника, умалчивая о его недостатках; герцог Беррийский, с которым легко можно было договориться при помощи денег, получил от племянника значительную сумму и, в свою очередь, обещал, если только потребуется, оказать ему поддержку. Совет, завороженный приятными манерами, умом, плененный красноречием герцога, позволил ему, можно сказать, в самом лоне своем сформировать партию, составившую противовес власти герцога Бургундского.

Разногласие между принцами усугублялось, каждый ставил на карту все, что у него имелось в наличии, лишь бы потопить противника. Карла, ослабевшего душой и телом, его подданные тянули всяк в свою сторону, король был не в силах противопоставить всей этой сумятице твердую волю и тем покончить с раздорами. И вдруг, когда мятежный брат был занят тем, чтобы насолить другому, страшная весть поползла по Франции, общее горе объединило всех.

Триста рыцарей и оруженосцев, которые, как мы уже говорили, разбрелись по всей стране, в момент, когда развертывались описываемые события, одним махом достигли границ, и каждый своей дорогой, которая казалась ему короче, добрался наконец до Валахии. Но там на них обрушилось столько бед и всяких напастей, что многие, не выдержав, умерли. Валахи уже прослышали о победе турок и не боялись несчастных беглецов, впускали их в город, с виду радушные и гостеприимные, но на следующий день оказывалось: у одного украли оружие, у другого – лошадь; те, кого выпроваживали, дав хлеба и денег, были счастливчиками, но этой милости удостаивались лишь знатные особы, тех же, кто не принадлежал к старинному и знатному роду, раздевали догола и нещадно били. Натерпелись они горя в Валахии и Венгрии: им приходилось вымаливать кусок хлеба, заклиная Богом, добывать ночлег – пускали их лишь на конюшню, и укрывались они лохмотьями, которыми делились с ними самые попранные и неимущие. Так они добрались до Вены, где добрые люди обласкали их, дали одежду, денег на дорогу. Вскоре они вступили на землю Богемии, и в этой маленькой стране им были изъявлены мелкие знаки внимания, в которых они так нуждались. На их счастье, немцы оказались жалостливее жителей Валахии и Венгрии, иначе несчастные, страдая от голода и лишений, давно бы устлали путь во Францию своими трупами. По дороге они рассказывали о постигшем французское войско несчастье, и так мало-помалу достигли границ Франции, а некоторые – и Парижа.

Однако в Париже и слышать ни о чем не желали: слишком уж печально было то, о чем они поведали, чтобы поверить им просто на слово. Мало того, некоторые заявляли, что эти люди – обманщики, ничтожные искатели приключений, играющие на струнах жалости; на всех перекрестках уже громко говорили, что этих болтунов надо повесить или бросить в воду. Но вновь прибывшие снова подтверждали слова своих собратьев, и печальные новости, упорно распространявшиеся в народе, дошли наконец до ушей знати. Болезнь не помешала королю понять, что произошло, и чело его нахмурилось еще больше. Было приказано пресечь слухи, поскольку точных сведений не было, а первого рыцаря, вернувшегося из похода, какого бы чина и звания он ни был, привести к королю.

И вот в канун Рождества Христова, когда знатные дамы и господа – в числе коих были королева, герцог Орлеанский, герцоги Бурбонский, Беррийский и Бургундский, граф де Сен-Поль – собрались вокруг короля, дабы отпраздновать рождественскую ночь, объявили о прибытии всадника, приехавшего прямо из Никополя и принесшего точные сведения о графе Неверском и о войске. Всадник был тут же проведен в залу, где веселилась напудренная и разодетая толпа. Всадником этим был Жак де Хелли. Он передал королю и герцогу Бургундскому письма, которые были с ним посланы, и поведал о том, о чем мы уже рассказали.

ГЛАВА XIII

Нетрудно представить, как омрачил высокое собрание печальный рассказ; среди присутствовавших не было человека, у кого не погиб или не был взят в плен друг или родственник: кто-то потерял сына или брата, кто-то – любимого супруга. А король Французский потерял всю свою прекрасную, огромную кавалерию.

Поплакав о мертвых, стали думать, как вызволить из плена живых. Решили послать к Баязету нарочного и склонить вождя неверных к переговорам, – но для этого нужно было выяснить, что султану больше всего по вкусу. Прослышали, например, что ему очень нравится ловля птиц и что ежегодно его друг сеньор Галеас Миланский посылает ему белых соколов. Тогда раздобыли дюжину прекрасных, хорошо выдрессированных кречетов, за которых заплатили золотом, ибо эта порода птиц редка. Де Хелли заметил, что Баязет любит ковры, и посоветовал присовокупить к первому подарку ковер с вытканными на нем человеческими фигурами – одно из тех прекрасных изделий, которые умеют изготовлять только в Аррасе. Герцог Бургундский сам отправился в Аррас и купил там великолепный ковер, воспроизводивший всю историю великого царя Александра Македонского, который, по словам Баязета, был его предком. К этим подношениям добавили мелкие поделки из золота, сработанные лучшими мастерами, реймское полотно, брюссельский шарлах, дюжину сильных борзых и десяток прекрасных лошадей в бархатных попонах, сверкавших золотом и слоновой костью.

Поскольку миссия де Хелли была закончена, он распрощался с королем и герцогом Бургундским, намереваясь сдержать слово, данное Баязету, и вновь предать себя в его руки. Герцог Филипп просил сеньора де Хелли самого доставить подарки султану, ибо он рассудил, что Баязет с большим удовольствием примет их от того, кого он сам выбрал посланником, но храбрый рыцарь ответил: неизвестно, какая ему уготована судьба, может статься, он никогда уже не вернется во Францию. А посему с ним вместе отправились, дабы по возвращении сообщить о результатах посольства, де Вержи, управитель графства Бургундского, де Шатоморан, который так успешно провел некогда переговоры с Англией, и де Лериген, управитель Фландрского графства. Госпожа де Куси послала за своим мужем и двумя братьями рыцаря Робера Дена из Камбрези, в сопровождении свиты из пятерых дворян и оруженосцев. Это посольство должно было проехать через Милан и, по совету герцогини Валентины, запастись письмами к султану Баязету от герцога Галеаса. В знак благодарности за такую услугу король Французский позволил этому сеньору украсить свой герб королевскими лилиями.

Как только послы отбыли, герцог и герцогиня Бургундские занялись сбором денег для выкупа пленников; они покинули Париж и удалились в Дижон, чтобы самим определить сумму налога, которым они намеревались обложить своих вассалов.

Таким образом, вся власть перешла в руки герцога Орлеанского. Он немедленно и очень ловко воспользовался обстоятельствами, так что король полностью доверил ему управление государством и дал ему право замещать его, когда он сам будет не в состоянии управлять страной.

А в это время в Англии вспыхнула революция, и Франции предстояло испытать на себе ее влияние.

Граф Дерби, приезжавший, как мы помним, на празднество, устроенное в честь королевы Изабеллы, чтобы помериться силой и ловкостью с герцогом Орлеанским, был, как известно, сыном герцога Ланкастера и пользовался мощной поддержкой в Англии. Его отец недавно скончался, оставив богатое наследство, однако король Ричард вопреки закону отказал графу в праве наследования: он боялся, как бы благодаря огромному состоянию у графа не появились новые сторонники. Граф Дерби на сей раз оказался во Франции не как королевский посланец, а как изгнанник. Небольшая стычка графа Дерби с графом Ноттингемом стала для короля достаточным предлогом, чтобы удалить из Англии того, в ком он видел своего врага.

Этот несправедливый по отношению к графу Дерби акт оказал действие прямо противоположное тому, на какое рассчитывал король; вся знать и духовенство приняли сторону изгнанника. Народ, раздавленный налогами, страдавший от набегов ратников – им не платили, и они пробавлялись грабежом, нападая то на земледельцев, то на торговцев, – народ, уставший от этих напастей, роптал и, казалось, только ждал случая, чтобы присоединиться к знати и выступить против короля. Граф Дерби тоже ждал подходящего случая, и таковой вскоре представился. Ричард отправился в поход на Ирландию, а граф тем временем получил письмо, где говорилось, что если у него хватит мужества, чтобы поставить голову против королевства, то настало время переплыть пролив. Граф Дерби немедля распрощался со своим кузеном герцогом Бретонским, который приютил его, и отплыл из Гавра; спустя два дня и две ночи он высадился в Равенспуре, в Йоркшире, находящемся между Холлом и Брэнтоном.

Его путь к Лондону был сплошным триумфом – так ненавидели короля Ричарда. Жители городов отворяли ворота и, преклонив колени, протягивали ему ключи, менестрели сопровождали его шествие хвалебными песнями, женщины бросали к его ногам цветы. Когда Ричарду все это стало известно, он вернулся вместе с войском в Англию и остановился у стен столицы. Но его солдаты отказывались сражаться за него, и это вынудило короля сдаться в плен. Его препроводили в Лондонскую тюрьму. По делу короля было проведено следствие, он был низложен обеими палатами, а граф Дерби провозглашен королем Генрихом IV. Он получил корону и скипетр из рук того, кого лишил власти.

Эту новость принесла во Францию госпожа де К у си, приближенная королевы Изабеллы; бедняжка, познавшая в любви одно лишь разочарование, а в обладании властью – одно лишь горе, возвращалась во Францию вдовой при еще живом, но осужденном на смерть муже. Каждый понимал: короне Франции брошен вызов, и это не должно остаться безнаказанным, – но что было делать, когда в стране не хватало ни денег, ни людей. Герцога Орлеанского огорчала эта беспомощность, но он был настолько взбешен наглостью графа Дерби, что послал к нему своего герольда Орлеана и начальника своих герольдов Шампаня, чтобы от своего имени вызвать его на поединок. Герцог предлагал драться до последнего, не щадя друг друга, а место и оружие предлагал выбрать королю. Генрих IV ответил отказом.

Что касается герцога Орлеанского, то он был таким управителем, который, по словам мудрого историка Ювенала, сам нуждается в управителе; чтобы ни он сам, ни королева ни в чем не имели нужды, герцог придумывал все новые налоги: не успевали собрать один, как уже следовал другой. Выкачав все из простого люда, герцог взялся за духовенство. И, не желая, чтобы его сочли вымогателем, герцог объявил о займе. Эта мера разделила духовенство на два лагеря: одни отказались от взносов, и только силой у них удалось изъять из амбаров четверть собранного урожая; другие же, прихлебатели и подпевалы герцога Орлеанского, изгнали из общины тех, кто не подчинился приказу. Регента подобный скандал отнюдь не привел в восторг, раскол в духовенстве побудил его огласить новую сумму, общую для всех: для знати, духовенства и народа. С этим якобы согласились герцоги Бургундский, Бурбонский, Беррийский, в чьем присутствии, как уверял регент, и был подписан эдикт.

Однако герцоги Бурбонский и Беррийский заявили, что на них ссылались напрасно; герцог же Бургундский был занят выкупом своего сына и, услышав, что граф Неверский возвращается в Париж, решил тоже отправиться туда, дабы самому уличить во лжи своего племянника.

Узнав, что герцог Бургундский тронулся в путь, герцог Орлеанский смекнул, что при таком повороте событий ему несдобровать, и тут же от имени короля издал новый указ, отменявший предыдущий, – якобы на этом настаивали и королева, и он сам. Но это не остановило герцога Филиппа; в акте отступления он усмотрел признание в слабости своего противника и решил этим воспользоваться. Едва прибыв в Париж, он свиделся с герцогами Бурбонским и Беррийским, которые, так же как и он, были скомпрометированы; самым почтительным образом они попеняли королю и добились созыва Совета. Совету надлежало выбрать, кому из двух герцогов управлять страной, а чтобы у него не были связаны руки присутствием претендентов, герцог Филипп согласился не появляться на ассамблее, но при условии, чтобы там не было и его племянника.

Герцог Орлеанский согласился, хотя и предполагал, что решение будет не в его пользу: за ним охотно признавали качества, присущие славному и смелому рыцарю, но в большинстве случаев отказывались видеть в нем человека государственного ума, – вот почему он был скорее раздосадован, нежели удивлен, когда ему сообщили, что партия герцога Бургундского взяла верх, что ему советуют заниматься своими делами и не лезть в чужие.

Итак, соперники оказались лицом друг к другу с новой занозой в сердце, но до этого заноз было уже так много, что одной меньше, одной больше, не имело, как им казалось, значения. Герцог Орлеанский как будто бы нашел утешение в открытом и настойчивом ухаживании за графиней Неверской, невесткой герцога. Так он мстил за свое поражение. Позже мы увидим, как отомстил за себя граф Неверский.

С выкупом у Баязета пяти пленников – а их осталось только пять – все было улажено. Пять, потому что де Куси умер в плену, о чем не переставали сокрушаться его друзья. Султан вернул свободу Жаку де Хелли, всячески превознося его мужество и верность слову. И вот в день отбытия на родину, каковое было разрешено султаном, рыцари пришли к нему прощаться. От имени своих друзей и от себя лично граф Неверский выразил признательность султану, ибо он обращался с ними с надлежащей учтивостью. Тогда Баязет сделал знак приблизиться к нему; граф хотел преклонить колено, но Баязет удержал его, взяв за руку, и сказал по-турецки, а переводчик перевел на латынь такие слова:

– Жан, мне известно, что у себя на родине ты всеми почитаемый человек. Ты сын благородных родителей, у твоего отца предки королевской крови. Ты молод, и, возможно, по возвращении на родину тебя начнут порицать, насмехаться над тобой за то, что произошло, – ведь этот поход был как бы твоим посвящением в рыцари, а ты, дабы уйти от позора, созовешь великое множество людей для нового, как вы называете, крестового похода. Если бы я боялся тебя, то заставил бы, равно как и твоих друзей, поклясться своей верой и своей честью никогда не выступать против меня. Но мне это ни к чему, возвращайся к себе на Запад и поступай, как тебе заблагорассудится. Можешь опять собрать огромную армию и опять пойти на меня, я встречу тебя во всеоружии, и ты увидишь, готов ли я для новой битвы. Предупреждаю не только тебя, но всех, кому ты сочтешь нужным это передать. Я рожден для ратных подвигов. Мое дело – завоевывать.

Сказав так – и тот, кто слышал эти слова, вспоминал их всю жизнь, – Баязет передал пленников сеньорам Метленскому и Абидосскому, которым было поручено вести переговоры, что они и сделали как нельзя лучше. Люди султана проводили их до самых галер и оставили только тогда, когда увидели, что якорь поднят. Флотилия взяла курс на Метлен, куда и прибыла без всяких происшествий.

Там их ждали с нетерпением. Им был оказан пышный прием женой губернатора, которая состояла в свите императрицы Константинополя. Она довольно наслышалась о Франции и была польщена, что ей досталось принимать знатных господ. Она велела приготовить для них самые роскошные покои дворца, и там, вместо старых, истрепанных костюмов, они нашли новые, в греческом духе одежды, сшитые из лучших восточных материй. Не успели они переодеться, как возвестили о прибытии маршала Родосского Жака де Бракмона. Он должен был препроводить рыцарей на остров Родос, где их с радостным нетерпением ждал великий приор. Рыцари распрощались с сеньором и сеньорой Метленскими, которые так радушно приняли их, и отплыли на остров Родос. В плавании они находились всего несколько дней, на берегу их уже ожидали самые знатные сеньоры острова – им не терпелось засвидетельствовать свое почтение французским рыцарям; сами хозяева были столь же набожны, сколь воинственны: на их одежде был вышит белый крест в память о страстях Христовых, и они поддерживали любую вылазку, любой выпад против неверных.

Великий приор, а вслед за ним самые знатные рыцари разделили между собой честь принимать графа Неверского и его соратников; они даже предложили гостям деньги, в которых те очень нуждались, и Жан Неверский принял от них для себя и своих друзей тридцать тысяч франков, записав их как свой долг приору, несмотря на то, что треть, если не больше, была поделена между его собратьями.

Во время их пребывания в городе Сен-Жан, где они ждали галер из Венеции, внезапно заболел и отошел к праотцам де Сюлли мессир Ги де Ла Тремуй. Смерть словно вцепилась в этих людей, уже видевших себя на краю могилы; казалось, она напоминала, что упасть туда гораздо легче, чем выбраться: не так давно они похоронили де Куси, и вот уже закрыл глаза де Ла Тремуй. Над всеми будто нависло проклятье: возможно, ни одному из них не суждено увидеть родную землю. Они похоронили друга в церкви св. Иоанна Родосского, исполнив свой последний печальный долг по отношению к нему, – теперь их осталось четверо, и они поднимались на суда, прибывшие из Венеции, которые вошли в порт, когда они хоронили товарища.

Лоцману было наказано, чтобы на пути в Венецию он останавливался у каждого острова; так и усталость меньше бы чувствовалась, да и граф смог бы посетить земли, лежащие между Венецией и Родосом. Вот почему путешественники высаживались в Модоне, Корфу, Левкаде и в Кефалонии – здесь они оставались несколько дней: женщины этого острова были так прекрасны, что путешественники приняли их за нимф и оставили у чаровниц большую часть золота, взятого в долг у приора Родосского совсем на другие цели.

С большим трудом удалось оторвать их от этих фей; в конце концов они покинули остров, ибо впереди лежало еще несколько островов, которые тоже надо было осмотреть. Итак, они вновь поднялись на суда и с помощью где весел, где ветра достигли Рагу за, а затем Зары и Паренцо, там они перебрались на более легкие суда, потому что у берегов Венеции море так мелко, что крупные галеры там не могут пройти. В Венеции графа Неверского уже ожидали люди, посланные ему навстречу герцогом и герцогиней. Вскоре прибыли де Ожье и де Хелли вместе со всем своим домом, за ними следовали фургоны, нагруженные золотой и серебряной посудой, роскошными одеждами и разным бельем. Жан Бургундский тронулся в путь со всем надлежащим сеньору его ранга великолепием и вошел во Францию скорее победителем, нежели побежденным.

Спустя какое-то время после возвращения в своем Халском замке на семьдесят четвертом году жизни скончался Филипп Смелый, и, таким образом, регентство перешло к герцогу Орлеанскому.

Граф Неверский стал герцогом Бургундским.

Ровно через одиннадцать месяцев умерла герцогиня, и Жан Бургундский стал графом Фландрии и Артуа, сеньором Саленским, палатином Малина, Алоста и Талманда, то есть одним из самых могущественных христианских князей.

ГЛАВА XIV

Это событие сразу высветило разногласия, существовавшие между двумя домами. До сих пор разлад принцев был как бы окутан неким политическим флером, ибо следовало с почтением относиться к возрасту герцога Филиппа и принимать во внимание осторожность, которая обусловливалась этим возрастом; но этому флеру суждено было исчезнуть. И вот обнажились все обиды, обиды мелкие, частные: тщеславие, уязвленное самолюбие, ненавидящая любовь – все живые, кровоточащие раны. Они схватились, как разъяренные противники. Будущее не сулило ничего хорошего, в воздухе витало что-то грозное, страшное, казалось, вот-вот грянет гром и хлынет на землю кровавый дождь.

Однако пока ни тот, ни другой не выказывали открыто своей ненависти. Герцога Бургундского удерживали в его владениях почести, оказываемые ему подданными. Занятый этими заботами, он лишь изредка бросал на Париж взгляды, в которых читалась жажда мести.

Герцог Орлеанский, всегда беспечный, ничуть не интересовался тем, что делает герцог Бургундский; его любовь к Изабелле вдруг разгорелась с новой силой; в свободное время он развлекался учеными диспутами с докторами права, юристами и придумывал, как бы снова поднять налоги. Только так он и вмешивался в управление страной.

Между тем дела в королевстве шли все хуже. Перемирие с Англией на деле не соблюдалось, и хотя от открытой войны государства воздерживались, тем не менее отдельные стычки и вылазки, с молчаливого одобрения обоих правительств, обагряли кровью то побережье Англии, то какую-нибудь провинцию во Франции. Молодые люди из Нормандии числом двести пятьдесят человек, предводительствуемые де Мартелем, де Ла Рош Гийоном и д’Аквилем, не испросив соизволения ни у короля, ни у герцога Орлеанского, пустились в плавание в сторону Англии, высадились на острове Портленд и разграбили его; но жители, оправившись от первого испуга и сообразив, что противник малочислен, набросились на него: часть захватчиков была убита, а часть взята в плен.

Со своей стороны, бретонцы тоже атаковали англичан – на сей раз с согласия правительства, но эта вылазка также потерпела неудачу; возглавляли поход Гильом Дюшатель, де Ла Жай и де Шатобриан; Гильом Дюшатель был убит.

Тоща его брат Танги, возглавив четыре сотни молодых дворян, высадился близ Дартмута и прошел по округе, залив ее кровью и все сжигая на своем пути. Таким образом, Гильом был отомщен грудой мертвых тел и грандиозным пожарищем.

Вот-вот должна была вспыхнуть настоящая, не знающая пределов война. Один молодой англичанин, находившийся в изгнании, попросил убежища у французского двора. Его звали Овен Глендор, он происходил из древнего галльского рода и был сыном Жана Галльского, связанного узами братства по оружию с французскими рыцарями и погибшего на службе у короля Карла. Молодой англичанин умолял защитить его от Генриха Ланкастера; этот голос застарелой ненависти Франции к Англии отозвался эхом во всем королевстве, настолько громким, что был услышан повсюду. Решено было снарядить мощную флотилию в Брестском порту, командиром этой восьмитысячной армии назначался граф де Ла Марш, который, как мы уже говорили, сражался в Никополе с Жаном Бургундским.

Англичане, проведав об этих приготовлениях, решили положить им конец, прежде чем французы их закончат. Они не медля высадились близ Геранда с намерением захватить его, возлагая надежды на внезапность нападения. Но де Клиссон был начеку. Хоть он и потерял меч коннетабля, у него оставался его собственный, и он крепко держал его в руке. Он забил тревогу, и на его клич тут же примчался Танги Дюшатель с пятьюстами копьями. Граф де Бомон, возглавлявший вылазку, был убит ударом топора, оставшиеся в живых англичане, те, кого не взяли в плен, поспешили отплыть восвояси.

Между тем флотилия уже стояла под парусами. Все рыцари были в сборе, ждали только главу экспедиции. В тщетном ожидании прошло пять месяцев: граф де Ла Марш за балами, картами, костями совсем забыл о воинских доспехах.

Эта неудавшаяся экспедиция очень дорого обошлась государству и послужила герцогу Орлеанскому лишним предлогом, чтобы повысить налоги.

На этот раз герцог Бургундский, который вовсе не дремал, как полагали многие, велел своим подданным налогов не платить.

Герцог Орлеанский, чьи права не распространялись на владения герцога Бургундского, нашел способ отомстить ему: он женил герцога де Гельдра, смертельного врага герцога Бургундского, на кузине короля мадмуазель д’Аркур. Удар пришелся в самую точку: в день свадьбы в залу, где происходило празднество, вошел гонец и в присутствии всех гостей бросил вызов герцогу де Гельдру от имени графа Антуана Бургундского, который должен был наследовать герцогство Лимбургское. Герцог де Гельдр поднялся, сбросил свадебное облачение на руки гонца, чтобы тем выказать ему свое уважение, и принял вызов.