Текст книги "Мадам Лафарг"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

12

Согласимся, что трудно быть несчастнее бедной Марии. В двадцать один год она потеряла всех ближайших родственников, которые могли бы ей служить опорой. Лишилась она и последней надежды выйти замуж за любимого человека. После того, как имущество деда было поделено, ей досталось весьма скромное состояние – кажется, восемьдесят тысяч франков. Приходилось надеяться на милость какой-нибудь из тетушек.

Ее взяла к себе мадам Гара. Мария прожила в доме семейства Гара уже чуть ли не год[94]94
  Письмо Марии Каппель, воспроизведенное в дальнейшем, относит переданные Дюма события примерно к концу июля 1839 г., так как произошли они «примерно за две или три недели до моего несчастного замужества»


[Закрыть], и вот однажды мой друг по имени Брэндо, директор газеты «Мессаже», зашел ко мне поутру часов в десять и сообщил:

– Сегодня я везу тебя обедать в город.

– Меня?

– Тебя. И никаких возражений. Хочешь ты или не хочешь, поехать придется.

– Надеюсь, к кому-нибудь из знакомых?

– Разумеется, но ты не виделся с ними добрый десяток лет.

– А ты бы не мог сказать, к кому именно?

– Мог бы, да не хочу. Это сюрприз.

– Одежда парадная – черный фрак, белый галстук?

– Именно так, черный фрак, белый галстук. Я заеду за тобой ровно в шесть.

– Зачем так рано?

– До обеда с тобой хотят немножко поговорить.

– Хорошо. Приезжай в шесть.

Без пяти минут шесть Брэндо приехал и усадил меня в карету. Спустя десять минут наша карета уже въезжала в ворота банковского особняка и остановилась у дверей человека, чья подпись была неоспоримой коммерческой ценностью. Один приятель написал мне как-то из Марселя: «Ответь немедленно и подпишись Гара».

Да, меня в самом деле пригласил на обед г-н Гара, а точнее, г-жа Гара.

Два или три раза я встречал Поля Гара в свете, но никогда не был ему представлен и ни разу не говорил с ним.

Мы поднялись на второй этаж. Г-жа Поль Гара распорядилась, чтобы меня немедленно проводили в будуар, там она ждала меня.

И опять меня охватило замешательство. Даже большее, чем в гостиной г-на Лаффита. А как иначе? Я находился у нее в доме, я не мог называть ее на «ты» в присутствии мужа. В присутствии дочери…

– Баронесса, – обратился я к ней.

– Маркиз, – отозвалась она с улыбкой.

– Может быть, нам перейти на английский, он избавил бы нас от многих затруднений? – продолжал я.

– Говори со мной по-французски и так, как привык. Все знают, что мы выросли вместе, никто не обратит внимания.

– А твой муж?

– Представляя тебя, я шепну ему словечко.

– Ну и прекрасно! А теперь позволь тобой полюбоваться.

Брэндо не ошибся: с мадам Гара мы не виделись лет десять. Ей уже было тридцать шесть, на десять лет больше, чем на балу у г-на Лаффита, но она не утратила ни своей красоты, ни свежести.

– Ты давно не бывал в Вилье-Элоне? – спросила она.

– С тех пор, как угощался там утками Монрона.

– Но обо всех наших несчастьях ты знаешь: смерть Каролины, смерть нашего дорогого папочки, несостоявшийся брак Марии…

– С графом Ш(арпантье)?

– Да.

– Я слышал, Мария живет у тебя?

– А что ей остается?

– Я увижу ее?

– Конечно! Мало этого, я очень хочу, чтобы ты с ней увиделся. Ты же знаешь ее романтический склад, она тобой восхищается.

– А тетушка не разделяет чувств племянницы?

– Я никак не привыкну, что имею дело с великим человеком.

– Меня бы не порадовало, если бы ты обращалась со мной как с великим. А что с Марией? Ты, кажется, сказала, что хочешь, чтобы я повидался с ней?

– Да, хочу.

– Я тоже очень хочу с ней повидаться, я не видел ее лет двенадцать, а то и четырнадцать.

– Я поручаю тебе сделать ей внушение.

– Мне? Внушение Марии? И по какому же поводу?

– Честно говоря, не знаю даже, как мне это высказать.

– Высказать что?

Луиза наклонила ко мне голову и сказала шепотом:

– Вообрази себе, она у меня ворует.

– Как то есть ворует?

– Да, именно ворует.

– Ты хочешь сказать, что время от времени она забирает у тебя кольцо или подвеску? Но она права, черт побери! Твоя красота не нуждается ни в каких украшениях!

– Представь себе, она ворует у меня деньги.

– Деньги?! Не может быть!

– На прошлой неделе она украла у меня из кошелька сто франков.

Я взял ее обе ручки в свои.

– Позволь мне кое-что сказать тебе, милая Луиза. Если Мария взяла у тебя из кошелька сто франков, то виновата ты.

– Как это я виновата?

– Очень просто. С твоим-то богатством, имея шестьдесят, а то и восемьдесят тысяч ренты, – как ты можешь позволить Марии испытывать нужду в ста франках?

– Ах, вот что ты имеешь в виду! Неужели ты думаешь, что она у нас в чем-то нуждается?

– Девушки всегда в чем-то нуждаются. И потом, ты не помнишь, что одно время, когда она обедала только льдом и сахаром, у нее была болезненная страсть к воровству? Даже я помню рассказы, как она спускалась на кухню, и если находила там вилку или ложку, то уносила с собой и прятала.

– Но это же деньги! Речь идет о деньгах!

– Так что же ты хочешь, чтобы я ей сказал? У нас на сцене идет сто комедий про племянников, которые обкрадывают своих дядюшек. Теперь у нас появилась племянница, которая обкрадывает свою тетушку.

– Знай я, что ты увидишь тут комедию, а не трагедию, я не стала бы к тебе обращаться.

– Надеюсь, ты не собралась обращаться к королевскому прокурору?

– Нет, по я подумала, что если человек с твоей репутацией, человек, которого она уважает, сделает ей серьезное внушение…

– Я не обещаю тебе, что поговорю с ней очень серьезно, потому что большой серьезности тут не нахожу. Но обещаю поговорить настолько серьезно, насколько смогу. Только прошу разрешить беседовать нам наедине, без свидетелей.

– Нет ничего проще. Я тебе ее сейчас же пришлю. Слышишь, часы бьют половину седьмого? Мы садимся за стол ровно в семь. У тебя целых полчаса.

– Вряд ли мне понадобится больше.

Луиза вышла. Спустя пять минут дверь вновь отворилась, и на пороге застыла Мария.

– Я вижу перед собой друга или судью? – спросила она.

– Друга! Идите же поближе, милая Мария! Я так давно вас не видал!

Я протянул ей обе руки, и она дала мне свои.

– На что смотреть? Я дурнушка по-прежнему.

– Напрасно вы так говорите, Мария! Вы красивы своей красотой, красотой страдания – вы бледны, вы печальны.

– Я не бледна, я желта, как лимон, и не печальна, а пропитана горечью. Я постарела и увяла до времени. С вами говорили обо мне? И рассказали мало хорошего, тетя в первую очередь, не так ли?

– Если ваша тетя чем-то недовольна, то что тут удивительного, Мария? Вы и ваша тетя – две противоположности. Красавица Луиза – само спокойствие, сама мягкость и податливость. Все вокруг ценят ее по заслугам. Она приняла уклад жизни, все условности, всегда следует чувству долга, соблюдает правила, соответствует требованиям общества. Ее жизнь напоминает реку, мирно текущую среди зеленых лугов, душистых цветов, солнца и тени, она не встречает на своем пути никаких препятствий, порогов и скал, о которые разбивалась бы, бурля и пенясь. Вы, Мария, красивы лишь для художников и людей с напряженными нервами. Ваша красота будет всегда под вопросом. Вместо того чтобы подчиниться обществу, укладу, правилам, долгу, вы восстаете против всего, что кажется вам пошлым и глупым, иными словами, против общества в целом. Ваша жизнь не река, а бурный поток. Вам больше, чем кому бы то ни было, нужна поддержка, но, к несчастью, всех, кто мог бы стать вам опорой, у вас отняла смерть. Луиза создана, чтобы быть светской женщиной и царить в гостиной. Вы, Мария, рождены для страдания или гениальности. Рождены быть Рашелью или Малибран, Дорваль или Плеель. Вам нужны борьба и победы. Уезжайте от вашей тети и становитесь артисткой, мой друг!

– Увы! Даже этого я не могу, – отвечала она. – Я слишком стара, мне двадцать два года. В таком возрасте не начинают карьеру артистки. Я обречена, мой добрый друг. Но вот что я хочу вам сказать: среди всех моих несчастий, а они, слава Богу, меня не обходили, среди всех моих разочарований, а мне их, слава Богу, хватало, я часто думала о вас. И мне хотелось прийти к вам и сказать: «Что-то есть во мне. Но что это, я не понимаю. Предназначение это или, напротив, порок, который я не могу разглядеть и принимаю за добродетель? Просветите меня – мой ум, мое сердце, сама я на это не способны. Скажите мне, на что я годна. На земле нет существ ни на что не пригодных. Я не рождена, чтобы быть матерью мирного семейства, оделяя равной любовью свое хозяйство, мужа и детей. Я родилась для бурной неспокойной жизни. Я должна испытывать страсти или описывать их. И у меня, как у всех в этом мире, есть свой путь, своя дорога или тропинка. Вы могли бы помочь мне, потому что вы бы меня поняли. Но в этом доме, рядом с моей очаровательной тетей, моей безупречной кузиной, моим дядей, который с одинаковой тщательностью завязывает галстук и выправляет счета, – к кому мне обратиться? Им кажется, что я говорю на каком-то диковинном языке – готтентотском, ирокезском, гуронском. Все для них становится проблемой, и очень серьезной проблемой. „Дорогой дядя, мне нужно сто франков“. – „Дорогая племянница, я велю принести ваш счет и посмотрю, сколько осталось в вашем активе“.

– Поэтому, нуждаясь в ста франках, вы, милая девочка, предпочитаете взять их из кошелька вашей тети, чем просить их у дяди, не так ли?

– Как? Неужели тетя говорила с вами о подобной ерунде? Это же пустяк, ничтожность!

– Говорила, и очень серьезно, могу вас уверить.

Мария передернула плечами.

– Удивительно! То, что кажется совершенно естественным для одних, пугает и ужасает других!

– Неужели вам кажется совершенно естественным брать деньги из тетиного кошелька, когда они вам нужны?

Она топнула маленькой ножкой по сверкающему паркету и вытерла со лба бисеринки пота.

– Выслушайте меня, Дюма, – сказала она. – Безусловно, я не богата, особенно если сравнивать мое небольшое состояние с состоянием моей тети, но я вовсе не нищая! У меня есть восемьдесят тысяч франков. И хотя я не считаю с виртуозностью кассира в банке, но и моих познаний в счете достаточно, чтобы понять: восемьдесят тысяч франков, положенные под пять процентов, приносят четыре тысячи ренты. Из моих четырех тысяч мне выдают сто франков в месяц на мелкие нужды и туалеты. В год получается тысяча двести франков, значит, остается две тысячи восемьсот. И если я возьму из тетиного кошелька сто франков, то она может возместить себе их из оставшихся двух тысяч восьмисот. Спрашивается, что же тут неестественного?

– Мне бы хотелось, Мария, чтобы вы услышали, что я сказал об этом вашей тете еще до того, как вы мне дали свои объяснения. Поверьте мне, я в самом деле очень хотел бы вам помочь.

– Вы помогли бы мне, – сказала она со вздохом, – если бы вспомнили о предложении, которое сделали мне двадцать лет назад, когда впервые меня увидели.

– Предложил бы вам выйти за меня замуж?

– Так вы помните об этом?

– Конечно, помню.

– С человеком вашего склада я могла бы быть счастлива. Ваша слава могла бы польстить гордости четырех жен. Чего бы вы ни захотели, вы добиваетесь желаемого. Вы любите путешествовать, я могла бы ездить с вами, одевшись в мужское платье. Мы могли быть Ларой и его пажом, но без крови, пятнающей руки Гюльнар[95]95
  В поэме Байрона «Корсар»(1814) Гюльнар, главная наложница в гареме паши Сеида, убивает пашу, чтобы освободить Конрада, корсара, попавшего в плен. В поэме «Лара» паж главного героя Лары по имения Калед – влюбленная в него женщина. Вот что пишет по этому поводу Амеде Пишо, переводчик Байрона на французский язык, в своих примечаниях: «Кто не догадается, что преданный паж, оказавшийся женщиной, и есть та самая Гюльнар, которой корсар обязан своим освобождением?»


[Закрыть]. Чтобы любить, я должна восхищаться. Я могла бы полюбить вас, потому что гордилась бы вами. А в противном случае вы понимаете, как они поступят со мной, спеша изо всех сил от меня избавиться: выдадут за первого встречного. Я уже избавилась от двух женихов: субпрефекта и начальника почтовой конторы. Только Господь знает, кому я предопределена.

– Бедняжка Мария!

– Да, и вправду бедняжка. Ведь желая превратить меня в мою противоположность, пренебрегая тем, что дано мне самой природой, они обрекают на несчастье не только меня, но и того, с кем я буду связана.

– Бегите отсюда, Мария! Ваши четыре тысячи ренты означают независимость, вы уже взрослая, и вы свободны. Кто может навязать вам свою волю? Говорят, вы хорошо играете на пианино, говорят, у вас красивый голос… Возьмите учителя, работайте, пойте. Лучше не выходить замуж и стать артисткой, пусть даже посредственной, чем выйти замуж и стать никудышной хозяйкой дома. Хотите, я увезу вас сегодня вечером?

– Слишком поздно. Если бы мы встретились, когда не состоялось мое замужество с графом Ш(арпантье), все было бы по-другому: в отчаянии я была готова на любые крайности. Но с тех пор я стала трезвее и приняла решение: Диана Вернон выйдет замуж за субпрефекта или начальника почты. А если и это положение для меня слишком высоко, я стану королевой табачной лавочки и почтовых марок. Смотрите – лакей, стол накрыт и нас ждут к ужину. Возьмите меня под руку и пойдемте в столовую.

Я взял ее под руку.

Спустя неделю я узнал, что она вышла замуж за хозяина железоплавильного завода по фамилии Лафарг.

13

Я увиделся с Марией, но не знал, приехала она в Париж по настоянию своих тетушек или, напротив, сама пожелала выбрать именно здесь себе супруга.

Мария не ведала, откуда берутся женихи, которых ей одного за другим представляли. А загадка разрешалась просто: их поставляло брачное агентство Фуа[96]96
  Фуа и Си, «специальное агентство по заключению браков, ул Бержер, 17» («Коммерческий альманах», 1839)


[Закрыть].

Мадам де Мартенс в качестве опытной дипломатки взяла на себя тонкую задачу довести брак Марии до благополучного конца. На расспросы Марии, удивленной столь неожиданно возникшей конкуренцией, мадам де Мартенс объяснила, что она по своим делам связана с очень богатым коммерсантом и встречает у него в доме много молодых холостых промышленников.

Познакомить Марию с очередным претендентом было решено на концерте, куда должны были прийти мадам Гара вместе с племянницей, а мадам де Мартенс собиралась представить г-на Лафарга как одного из своих друзей.

«Было это, – пишет Мария Каппель, – в среду, я впервые увидела г-на Лафарга. Погода стояла великолепная, ни облачка в небесной лазури, ни тени дурного предчувствия у меня на душе.

Господи! Почему же печальный ветер, что плачет порой вместе с нашей земной юдолью, не жаловался в этот день, пробуждая ответное эхо в моем сердце? Почему не послали молнию грозовые тучи и не разбудили меня ото сна? Не осветили разверзающуюся пропасть своим синеватым светом? И вы, прекрасные звезды, глядящие с небесного свода, вы мерцали надо мною, но ни одна не упала с небес на землю смертельным предзнаменованием для бедной Марии!»[97]97
  с. 173


[Закрыть].

Мария Каппель нашла г-на Лафарга очень уродливым и, что еще хуже, нестерпимо вульгарным. Второе отвращало ее куда сильнее первого. Однако ее подвижный ум, всегда бегущий реальности, мгновенно отвлекся от неприятного впечатления, она забыла обо всем, слушая музыку, позволив мелодии унести на своих крыльях чувствительную душу.

На следующий день действительность вновь напомнила ей о себе. Марию позвали к мадам Гара, и племянница увидела тетю едва ли не погребенной под горой рекомендательных писем, свидетельств о состоянии денежных дел, отзывов от кюре и мэра о праведной жизни и добром нраве г-на Лафарга.

Г-н Готье, депутат Узерша, в своем письме расточал похвалы характеру г-на Лафарга и подтверждал его необычайно прочное финансовое положение в качестве предпринимателя и промышленника. Он писал, что, будучи связан с ним узами близкой дружбы, смотрит на него как на сына; состояние Лафарга ему хорошо известно, и оно одно из самых прочных и значительных в Лимузене, вдобавок г-н Лафарг обладает весьма редкими достоинствами, которые, безусловно, ведут к успеху – благородным сердцем и безупречной честностью. «Сударь, счастлива будет та молодая женщина, которая доверит ему свою жизнь, – заканчивал достойный депутат перечисление блестящих добродетелей г-на Лафарга, – Будь у меня дочь, я был бы горд и счастлив увидеть его своим зятем».

Ошеломленная потоком похвал великодушию, прочному состоянию, удивительным душевным качествам г-на Лафарга, Мария не решилась вспомнить о его уродливости и вульгарных манерах, которые были ей так неприятны при первой встрече.

«В пятницу тетя отправила г-ну Лафаргу ответ, если не окончательно положительный, то, по крайней мере, благосклонный. Когда я вошла в гостиную, они сидели вдвоем и доверительно что-то обсуждали, мое появление ничуть им не помешало.

– Теперь вам нужно пойти к нашему нотариусу и получить у него все необходимые сведения, – говорила тетя.

– Необходимые сведения! Да они мне совсем не необходимы! После того как я познакомился с мадемуазель Марией, денежные вопросы вообще ничего для меня не значат.

Меня тронуло его бескорыстие, я ощутила к г-ну Лафаргу благодарность. Я протянула ему руку, а он заговорил о своей матери: она готова была любить меня, как дочь. Затем стал делиться своими планами па будущее. Сказал, что Легландье стоит несколько в стороне, но он, Лафарг, часто приглашает к себе гостей и каждую весну ездит по делам в Париж, так что будет привозить меня повидаться с родными.

На следующий день г-н Лафарг принес нам счета своего завода; годовой доход колебался от тридцати до тридцати пяти тысяч франков; когда же департамент достроит дорогу на Узерш и прекратится дорогостоящая доставка руды на мулах, доход завода непременно возрастет. Расширить производство позволит внесенный мной капитал, и тогда ежегодный доход будет составлять уже пятьдесят тысяч.

В воскресенье г-н Лафарг пришел обедать в особняк Гара. Когда я вошла в гостиную, тетя и наш гость посмотрели на меня с таинственным видом, потом мне показали план большого красивого завода и цветную картинку чудесного замка. Его синяя черепица сливалась с синевой неба, фасад с белой террасой выходил в парк, разбитый в виде симметричных квадратов с бордюрами из подстриженного бука и с фонтанами в стиле рококо посередине. Позади замка виднелся фруктовый сад, на лужайке посреди сада – живописные развалины старинной готической церкви. Оказалось, что сад вырос когда-то вокруг картезианского монастыря, от которого теперь остались одни развалины. Вела к замку длинная аллея из тополей, а огораживала сад и парк извилистая, пенистая быстрая речка, благодаря напору ее воды работал завод. Я невольно вскрикнула от изумления, увидев все эти чудеса.

– Замок ваш, мадемуазель, – сказала мне тетя, соединяя наши руки – мою с рукой г-на Лафарга. – Да, замок твой, дитя мое. Мы, не спросив твоего согласия, сократили долгие приготовления и уже сегодня напечатали объявления о свадьбе.

Мне стало страшно…»[98]98
  с; 176


[Закрыть].

Но как же не поддаться уверениям, обещаниям, лихорадке покупок, что так возбуждающе действует на юную невесту? Мария окончательно смирилась с предстоящим браком. Она доверилась замку с синей черепицей, доверилась фруктовому саду с живописными развалинами, напоминавшими ей Лонпон, доверилась речке, помогавшей работать заводу и обегавшей вместо ограды парк и сад. Ей даже удалось забыть о печати грубой вульгарности, какой природа отметила лицо г-на Лафарга, словно бы предупреждая об опасности.

И вдруг ей открыли то, что до этого от нее скрывали и что могло бы разорвать состоявшуюся помолвку. Но предоставим слово самой Марии.

«Как-то я вместе с тетей де Мартенс ходила по магазинам и выбирала оправу для ожерелья из бирюзы. Тетя заставила меня купить массивное золотое кольцо с печаткой, она хотела, чтобы я подарила его жениху, выгравировав внутри дату нашей первой встречи, мое имя и его. Вернувшись, мы показали тете Гара купленную печатку и объяснили, кому мы ее купили. Тетя Тара выглядела взволнованной.

– Дитя мое, – сказал она, – я должна сообщить тебе новость. В ней нет ничего противоестественного, но она тебя огорчит: г-н Лафарг – вдовец.

Известие поразило меня как громом. Второй брак казался мне чем-то кощунственным. Я говорила и про себя, и вслух, что никогда не решусь на брак с вдовцом. И вот через три дня я должна подписать мой брачный контракт и занять место спящей в гробу супруги. Первое мое желание было немедленно разорвать помолвку. Я поддалась второму и заплакала. Тети принялись утешать меня и ласкать»[99]99
  с. 182


[Закрыть].

Если бы бедная Мария знала, какую жизнь прожила та, место которой она собиралась занять! Свидетельские показания отца несчастной молодой женщины на суде дают представления об этой жизни[100]100
  Заседание суда 7 сентября 1840 г., см. «Газетт де Трибюно» от 10 сентября, с. 1101-1102


[Закрыть]. Г-н Куаншон де Бофор, отец первой жены г-на Лафарга, был приглашен на судебное заседание 7 сентября. Занимая свое место, он сказал: «Я должен предупредить суд, что сужусь с семейством Лафарг. Я проиграл процесс в Бриве и подал апелляцию в Лимож.

Председатель[101]101
  Г-н Барни , член Королевского суда в Лиможе


[Закрыть]: Не означает ли это, что вы не чувствуете себя вправе давать свидетельские показания?

Свидетель: Я предупредил об этом заранее, чтобы не возникло подозрения, что я свидетельствую в свою пользу и мои показания недостаточно беспристрастны. Я в себе не сомневаюсь, но я – человек прямой, не люблю экивоков и все говорю начистоту.

Председатель: Можете ли вы сообщить суду, из-за чего вы судитесь с семьей Лафарг, а также есть ли кроме денежных интересов и более деликатные мотивы, которые побудили вас обратиться в суд?

Свидетель: Я прожил в Легландье три дня и уехал после очень серьезных ссор с моим зятем. Спустя несколько месяцев после женитьбы на моей дочери г-н Лафарг сообщил мне, что у него сорок тысяч долга, и признался, каким образом он выбирал себе жену, а главное – тестя.

– Мне непременно нужно было найти кого-то, кто помог бы поправить мои финансовые дела, и я предпочел, чтобы это были вы, – сообщил он мне.

– Благодарю за предпочтение, – только и мог сказать я.

Я ушел из дома, чтобы немного опомниться после такой новости, и отправился побродить по окрестностям. Возвращался я со стороны завода и возле него заметил свою дочь и зятя, они о чем-то спорили. Дочь плакала. Лафарг, заметив меня, повелительным жестом приказал жене удалиться, а сам направился ко мне. Подошел с улыбкой и сообщил, что у него есть возможность разбогатеть.

– Оставьте меня в покое, – ответил я, передернув плечами. – Уверен, что возможности ваши недобросовестны, а будущее богатство сомнительно.

Из Легландье я уехал после большой ссоры, желая только одного: больше никогда не переступать порога этого дома.

Председатель: Ваша дочь была счастлива с г-ном Лафаргом?

Свидетель: Нет, г-н председатель. В Легландье все постоянно ссорились друг с другом, но от меня это скрывали, хотя я догадывался о неблагополучии. Как-то я сам стал свидетелем ссоры.

Дверь в комнате, где мы с Лафаргом разговаривали, была открыта, и я услышал, как в соседней комнате спорили г-жа Лафарг-старшая и моя дочь.

– Послушайте, – предложил я, указав зятю рукой на соседнюю комнату.

Он ответил с бесстыдным равнодушием.

– А что? Я ничего не слышу.

– Как это ничего не слышите? Ну так прислушайтесь получше!

– Ах это? Пустяки! Успокойтесь. Стоит мне появиться, и споров как не бывало!

В самом деле, он вошел в комнату дочери, и спор тут же стих. Но по этому случаю и по тысяче других я мог убедиться, что замужество стало большим горем для моей девочки».

Думается, что родственницам Марии Каппель нужно было бы отправиться за сведениями именно к этому человеку.

«10 августа, в субботу, – пишет Мария Каппель, – нотариус и мужчины нашего семейства собрались, чтобы договориться о статьях брачного контракта. Я, ничего не понимая в юридических терминах, не чувствовала себя обязанной вникать в эти тонкости и, стоя у окна, беседовала о литературе с г-ном де Шамбином, моим бывшим нотариусом. Он тоже был тут не у дел – его оригинальный ум волновали совсем другие проблемы, а вовсе не пункты контрактов и завещаний. Наступила тишина, и я поняла, что стороны наконец договорились, соглашение достигнуто. Когда меня попросили подписать контракт – плод изощренных умственных усилий двух нотариусов: один вкладывал весь свой здравый смысл в то, чтобы продать подороже, а другой соответственно, чтобы купить подешевле создание, сотворенное по образу и подобию Божию, – губы мои кривила презрительная усмешка, а щеки алели от стыда.

Внезапно мне сообщили, что заключить брак в понедельник невозможно, и так, будто мы обо всем давно договорились, предложили немедленно ехать в мэрию. Мне не дали ни секунды на размышление, нарядили в самое красивое платье, помогли сесть в карету, а потом проводили в темную комнатенку – секретарь, вышедший нам навстречу, скривился, изображая любезный прием. Он открыл толстенные регистрационные книги, и наши свидетели начертали в них свои имена, а главное, титулы. Затем нас повели мрачными коридорами в зал с пыльными драпировками, над которыми царил галльский петух, там нас ждал человек, опоясанный лентой с кодексом законов в руках. До поры до времени я обозревала диковинки, которые меня окружали, потом не слушала обращенные ко мне положенные комплименты, следя за плавным покачиванием в зеркале огромного пера у меня на шляпе, но когда мне нужно было ответить «да», я очнулась от бесчувствия, похожего на летаргию, и поняла, что отдала свою жизнь, что эта жалкая комедия законности закует цепями мои мысли, волю, сердце… Слезы, хоть я их и прятала, душили меня, я чуть было не лишилась чувств в объятиях сестры»[102]102
  с. 182-183


[Закрыть].

Мария Каппель спустилась на первую ступеньку лестницы, ведущей в темницу…