Текст книги ""Орлы Наполеона""

Автор книги: Александр Домовец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Присев к столу, Мартен быстро набросал записку мэру Сен-Робера с просьбой найти повозку, двух человек в помощь и какой-нибудь ледник или погреб для сохранения тела. Записка была вручена Пифо с наказом без повозки и всего остального не возвращаться.

– Мы вам ещё нужны? – спросил Сергей. Откровенно говоря, находиться в компании с убитым Звездиловым было ему неприятно.

Сержант задумался.

– Да, в общем, нет, – решил он. – Опознание провели, осмотр тела тоже, а протокол можно и потом подписать. Езжайте домой и доктора забирайте, только мне шарабан пришлите обратно. Я тут пока вещи покойника осмотрю и вообще… А Пифо и вовсе на денёк задержится. Может, на два.

– Почему? – спросил любопытный Фалалеев.

– Так он родом из Сен-Робера, – объяснил Мартен. – Женился на девушке из нашей деревни, вот к нам и перебрался. А так-то он тут свой. Пусть походит, осмотрится, со знакомыми поговорит, с родственниками. Он мужик с головой, да и глазастый. Может, какую-то зацепку найдёт. Может, вспомнит, где этот кинжал видел…

– Логично, – оценил Сергей. – Ну, не будем вам мешать.

Сержант занялся осмотром вещей Звездилова, на которые указала мадам Прежан. Сергей с Фалалеевым направились к выходу. Однако в дверях их остановил возглас Мартена:

– Мсье Белозёров!

Оглянувшись, Сергей увидел сержанта, склонившегося над раскрытым тёмно-коричневым саквояжем Звездилова. На глазах Белозёрова Мартен извлёк из недр сумки револьвер. Взвесил на ладони. Искоса посмотрел на опешившего Сергея.

– У вас в России все художники ходят с оружием? – спросил с интересом.

В гостиницу вернулись к полудню. Отобедав, Сергей собрал всех своих в номере и рассказал про опознание. Фалалеев, оседлавший стул, дополнял рассказ деталями.

Выслушав Сергея, Долгов хватил кулаком по столу и в сердцах обронил:

– Вот не было печали…

– Ты о чём? – поинтересовался Фалалеев.

– Да всё о том же! Убит не абы кто – подданный Российской империи. Значит, тело придётся отправлять домой. Это дело муторное и хлопотливое. Надо телеграфировать в посольство.

– Да и мне в министерство тоже, – заметил Марешаль. – Убийство иностранного гражданина на территории Франции – происшествие чрезвычайное. Будем соболезновать и извиняться.

– Не о том говорите, господа, – сердито сказал Сергей, поднимаясь. – Соболезнования, извинения, доставка тела – это всё, конечно, важно. Однако второстепенно. Надо понять главное: зачем Звездилов здесь появился, почему в одно время со мной и, наконец, кому и за каким чёртом понадобилось его убивать. Нелепый был человек, бездарный, но, в общем, безобидный, царство ему небесное…

– Ну, насчёт безобидного я бы поспорил, – задумчиво произнёс Марешаль, разглаживая мизинцем аккуратные усики. – Безобидные с револьверами в саквояже не разъезжают.

– Да, револьвер… Опять же, какого чёрта?

Сергей энергично прошёлся по номеру (Фалалеев опасливо убрал ноги). Неожиданно вспомнилась последняя встреча со Звездиловым в Академии. Отказ устроить его выставку. Тяжёлый разговор. Ненависть в глазах живописца-неудачника… да, ненависть. Яростное пожелание провала его, Белозёрова, парижскому вернисажу. Это с одной стороны.

С другой, – Звездилов поехал вслед за Белозёровым во французскую глушь и скрытно поселился поблизости. Был при этом вооружён. Здесь же нашёл внезапную смерть. При этом, разумеется, никому не мешал, – да и кому в этом медвежьем углу мог помешать только что появившийся иностранец… Или всё-таки мешал? Но кому?

Сергея охватило дедуктивное вдохновение, не раз помогавшее разобраться в запутанных ситуациях.

И разгадка, несложная, впрочем, сразу пришла сама собой. Ситуация стала ясна, хотя и не до конца.

Сергей коротко рассказал Долгову и Марешалю о конфликте со Звездиловым, о завистливой ненависти, которую живописец-неудачник питал к нему.

– И сюда он приехал, чтобы свести счёты со мной, – закончил убеждённо. – Больше ему тут делать было нечего.

Сотоварищи некоторое время молчали, обдумывая сказанное. Затем Долгов откашлялся.

– Звучит, я извиняюсь, дико, – сказал задумчиво. – Желание убить из-за творческой ненависти? Не из-за денег, не из-за женщины, а вот так, – ты рисуешь лучше, а я хуже? Как-то, знаете ли, трудно поверить…

– А я верю, – энергично произнёс Марешаль. – Ты, Борис, просто далёк от богемного мира. Там такие страсти кипят, – Отелло не снились. Серж прав. Конечно, этот Звездилов хотел его убить. Ну, представь: ты всю жизнь рисуешь, считаешь себя гением. А президент академии художеств Белозёров в глаза объявляет тебя бездарностью. При этом сам Белозёров знаменит, успешен, купается в заказах. А ты страдаешь без признания… Даже боюсь представить, что в голове у Звездилова после того разговора творилось. Гнев, зависть, ненависть… – Марешаля аж передёрнуло. – Рехнулся он, вот и всё. И в конце концов решил посчитаться с обидчиком. По-моему, всё логично.

– Ну, допустим, – нетерпеливо сказал Долгов. – Но почему именно во Франции, а не дома, в России?

– Тоже мне загадка, – неожиданно подал голос Фалалеев. – Махнул в Париж, чтобы увидеть, как выставка провалится. Мол, не примут французы русскую живопись ни за какие коврижки. (Сергей вспомнил собственные опасения и кивнул.) После провала, само собой, мечтал позлорадствовать, поиздеваться над Сергеем Васильевичем. На том бы и успокоился. А выставка, глянь, пошла "на ура". Опять Белозёров на коне! Тут его, болезного, окончательно и переклинило. Из газет узнал о нашем отъезде в провинцию, да и кинулся следом. А револьвер купить не проблема. В Париже на каждом углу оружейные лавки, так?

– Это да, но…

– Никаких "но". Устроился под боком, в соседней деревушке, нанял лошадь и оттуда прискакал, чтобы подстеречь Сергея Васильевича.

Сергей с уважением посмотрел на помощника. Ай да Фалалеев! Не самая сложная дедукция, но дедукция.

Долгов поднял руки вверх.

– Убедили, сдаюсь. Всё сходится. – Искоса глянул на Сергея. – Знать бы ещё, кто убил Звездилова.

– Кто бы это ни был, – медленно сказал Марешаль, – он отвёл от Сержа смертельную угрозу. Хотя и самым жестоким образом…

Взъерошив пшеничный чуб, Сергей вымученно усмехнулся.

– Вот не знал, что у меня во Франции есть неизвестный друг.

– Выходит, что есть, – убеждённо сказал Марешаль. Прищурился. – Кто бы это мог быть?

Сергей с тяжёлым вздохом уставился в потолок.

– Не постигаю… Но, во всяком случае, это человек из местных.

– Почему?

А вы подумайте… Чтобы забраться ночью в чужой дом, его надо знать, верно? Где лучше перемахнуть ограду, можно ли снаружи открыть окно, как расположены внутри комнаты. Опять же, Звездилов приехал только три дня назад. Кто, кроме местным, мог о том прослышать? В общем, человек со стороны отпадает. Не вышло бы у него убить, во всяком случае, аккуратно и без шума. Разве что…

Сергей замолчал.

– Говорите, говорите, – нетерпеливо произнёс Марешаль.

– Разве что убийца был в сговоре с хозяйкой, – медленно сказал Сергей. – Тогда, конечно, он может быть кто угодно. Хоть парижанин.

– Ну, это уже, не в обиду, чистая фантазия, – возразил Долгов и даже привстал в знак несогласия. – Зачем хозяйке участвовать в убийстве своего жильца, поганить кровью собственный дом? Сколько же ей должны были заплатить за такое злодейство?

– По-моему, Борис прав, – поддержал Марешаль, качая головой. – И вообще, друзья, не примите за цинизм, но какая нам с вами разница? Мы же не полицейские и расследованием не занимаемся. Главное в другом: для Сержа опасности больше нет. Лично я покойного живописца оплакивать не собираюсь. С какой стати? Как это у вас говорят… за что боролся, на то и напоролся.

– Воистину, – с чувством сказал Фалалеев.

– А значит, отныне Серж может спокойно рабо тать. Вот это важнее всего. Так?

Сергей молча кивнул. Мутная история… ну, и черт с ней. Звездилова он не жалел. При мысли, что безумец мог исполнить свой умысел, и он, Сергей, сейчас лежал бы в каком-нибудь погребе с пулей в голове, пробивало холодное бешенство. И запоздалый страх пробивал. Ведь Настенька могла овдоветь, а дети осиротеть… И жизнь – интересная, кипучая, полная любви и творчества, – оказывается, висела на волоске…

Были у Сергея кое-какие мысли, как провести расследование, но он решил оставить их при себе. Пусть Мартен сам разбирается. В конце концов, тут чужая страна и чужие порядки. Его дело – написать французский цикл и вернуться в Россию. А несомненный успех парижской выставки сгладит тягостные воспоминания.

– Час от часу не легче! Значит, на Белозёрова было покушение?

Всё так же уютно трещали поленья в большом камине, всё так же высокие окна просторного кабинета были плотно задёрнуты шторами. Да и собеседники были те же – хорошо одетые мужчины, один постарше, а другой помоложе. Однако на этот раз обычно спокойный старший был нескрываемо раздражён. Вопрос молодому собеседнику он подкрепил ударом ладони по ручке кресла.

– Я просил бы вас не беспокоиться, – кротко ответил тот, сидевший напротив. – Собственно, до покушения дело не дошло. Хотя надо признать, что опасность была и, возможно, нешуточная.

– Кто же этот негодяй, который охотился на Белозёрова?

– Представьте себе, тоже русский художник. Только бездарный и не признанный. Можно сказать, халтурщик. Смертельно завидовал Белозёрову и в конце концов решил убить талантливого собрата на почве творческой ревности. Если без деталей, то так.

– К дьяволу детали! Я должен быть уверен, что Белозёров не пострадает, слышите? Ни при каком раскладе!

– Вы можете быть совершенно уверены.

– В условленный день и час он нам нужен целым и невредимым.

– Всё так и будет. Кстати, хочу обратить ваше внимание: опасность уже ликвидирована… вместе с халтурщиком.

– Да? Вот это хорошо.

Старший откинулся в кресле, словно вспышка эмоций сожгла силы. Прикрыл глаза.

– Не хотите ли коньяку? – предложил молодой собеседник заботливо.

– Не хочу, – отрезал старший. – Налейте лучше русской водки. И помните! – С этими словами наклонился к собеседнику: – Я жду подарка ко дню рождения!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Наконец-то они остались наедине: художник и замок на воде…

Ради этого Сергей встал ни свет ни заря и быстро привёл себя в порядок. Мадам Арно, спозаранку готовившая завтрак для жильцов, благословила на дорогу куском хлеба с маслом. Завершив скромную трапезу чаем, Сергей вышел из гостиницы и быстрым шагом устремился через деревню и луг к реке.

Даже в ярких лучах утреннего солнца израненный столетиями Ла-Рош выглядел усталым и сумрачным. Ну да: поживи с его… При мысли, сколь многое видели и перенесли эти обшарпанные стены и башни, невольно замирало сердце. И как хорошо быть с древней крепостью один на один. Друзья и помощники – это замечательно, однако творчество не застолье. Оно требует уединения. Вот и сбежал, не в обиду им… Какая тишина!

Сергей поудобнее сел на поросший травой пригорок, достал альбом и приготовил карандаши. Ну, с богом…

– Мсье Белозёров!

По зелёному лугу грациозной походкой шла мадам Лавилье в светлом платье. В одной руке несла сумку, другой приветливо махала Сергею. Чёрт бы её побрал!

Внутренне рыча, Сергей вынужденно отложил альбом, поднялся и приветствовал соседку по гостинице сдержанным полупоклоном.

– А что вы здесь делаете в такую рань? Вам не спится? – поинтересовалась женщина, подходя ближе.

"Да тебе-то какое дело?"

– Сплю я нормально, мадам. А встал пораньше, чтобы поработать без помех, – сухо сказал Сергей, указывая на альбом.

– Ну, конечно, конечно, как я не сообразила! – Очаровательно улыбнулась. – И много успели нарисовать? Можно ли посмотреть?

– Нельзя. Ничего ещё не успел. А вам, похоже, точно не спится.

Мадам Лавилье весело засмеялась.

– У меня со сном тоже всё хорошо, уверяю вас. Просто привыкла купаться по утрам. Прихожу, пока никого нет и стесняться некого.

– Купаться? Но ведь только начало мая. Вода же холодная.

– Ну и что? Я такую люблю. Я вам не какая-нибудь неженка, я женщина крепкая. Бодрит замечательно, весь день потом порхаешь, просто порхаешь. – Бро сила на Сергея лукавый взгляд. – Как будем делить берег, мсье?

– Никак, мадам, – сурово сказал Сергей, подбирая альбом. – Оставляю вам его в безраздельное пользование. Купайтесь на здоровье, стесняться некого. А я пошёл.

Не было в этот миг ругательств, которые он про себя не адресовал назойливой соседке, явившейся так не вовремя. И стоило вставать с первыми лучами солнца, чтобы вместо работы болтать с этой ранней купальщицей!

Мадам Лавилье придержала его за рукав.

– Нет-нет, об этом не может быть и речи. Мы друг другу не помешаем. Я сейчас спрячусь вон за ту иву и буду чувствовать себя в полном одиночестве. А вы отойдите немного в сторону и спокойно работайте поодаль. – Многозначительно посмотрела на Сергея снизу вверх. Жгучие чёрные глаза искрились усмешкой. – Я могу рассчитывать на вашу скромность, мсье, не так ли?

– Можете, – отрезал Сергей, поворачиваясь спиной.

Отойдя в сторону, уселся с альбомом в руках и попробовал сосредоточиться. Не получалось. Сначала за ивой мадам Лавилье шуршала одеждой. Затем, судя по всплескам, зашла в воду. Мелодично вскрикнула – привычка привычкой, а вода холодная. Потом поплыла.

Сергей краем глаза увидел в воде светловолосую головку. Усилием воли заставил себя вернуться к рисунку. Спустя некоторое время увлёкся и ушёл в работу.

Но вот минут через десять у берега раздался всплеск. Невольно покосившись, Сергей тут же поспешно отвернулся. Однако цепкий взгляд художника успел схватить волнующую картину: обнажённая мадам Лавилье медленно выходит из воды. Глаза, чёртовы мужские глаза, увидели между ветвями ивы и по достоинству оценили пышную грудь женщины, её стройные ноги, широкие бёдра и тёмный треугольник внизу живота, оттенённый сметанно-белой кожей. Какая натурщица "ню"[27]27
  Ню (фр. nu – сокращённое от фр. nudite «нагота, обнажённость») художественный жанр в скульптуре и живописи, изображающий красоту и эстетику обнажённого человеческого тела.


[Закрыть] могла бы из неё выйти!.. Мелькнула идиотская мысль: интересно, что делает её малахольный муж со всем этим богатством?

Сергей со злости саданул кулаком ни в чём не повинный пригорок. Только "ню" ему не хватало с утра пораньше! Вот ведь француженка… Представить себе русскую женщину, которая беззаботно купается голышом невдалеке от постороннего мужчины, фантазии не хватает…

Пошуршав одеждой, мадам Лавилье появилась из-за ивы – посвежевшая, с каплями воды на волосах, с румянцем во всю щёку и приятной улыбкой на ярких губах.

– Ах, до чего же замечательно искупаться поутру! – сообщила она, усаживаясь на траву рядом с Сергеем. – Как тут ваша работа, продвигается?

– Увы, мадам, что-то не очень, – мрачно сказал Сергей, поигрывая карандашом.

– Да? Ну, значит, сегодня вдохновение прошло мимо. Смиритесь.

"Какое, к чёрту, вдохновение! Ты же работать не даёшь!"

– А у меня к вам просьба, мсье, – сказала женщина, делаясь очень серьёзной.

– Чем могу?..

– Видите ли, мы с вами в некотором роде коллеги.

– Я тоже художница. Правда, начинающая.

Сергей похолодел.

– И вот я подумала: если рядом оказался признанный мастер кисти, то это не случайно, – трогательно лепетала мадам Лавилье. – Это знак судьбы. Вы должны оценить мои наброски и дать полезные советы. Над чем работать, в каком направлении совершенствоваться… Ну, вы понимаете.

"Должен?!"

Терпение лопнуло. Но прежде, чем Сергей, набрав полную грудь воздуха, успел дать отповедь настырной женщине, та проворно достала из сумки альбом и буквально впихнула в руки художника. При этом она искательно заглядывала в глаза, а миловидное лицо рдело от волнения.

Сергей обречённо раскрыл альбом и принялся машинально листать страницы. Как часто в салонах ему подсовывали работы великосветских любителей с просьбой дать оценку, высказать мнение, вынести вердикт… И всякий раз он терялся. Хвалить, как правило, было нечего, а врать он не умел. Вернее, умел, но не любил. Сказать же прямо, что предложенные рисунки безнадёжно дурны и созданы рукой дилетанта, язык не поворачивался – обижать людей он любил ещё меньше, чем врать…

Сергей с минуту небрежно переворачивал страницы альбома, мельком просматривая карандашные этюды. Потом оторвался и внимательно посмотрел на мадам Лавилье. Снова вернулся к альбому, – на этот раз эскизы подверглись тщательному изучению. Здесь были наброски натюрмортов, пейзажей, портретов. Наткнувшись на один из рисунков, высоко поднял бровь и было открыл рот для реплики, но промолчал.

– Ну, как? Что скажете? – с нетерпением и опаской спросила женщина.

– А вы знаете, неплохо, – медленно сказал Сергей.

Душой при этом ничуть не покривил. Рисунки, само собой, выходили пока сырые. Однако просматривался хороший любительский уровень, имеющий все шансы перерасти в профессиональный. У мадам был хороший глаз, твёрдая рука, чувство меры и пропорции. Ощущалось даже нечто вроде художественного почерка. И если одарённая самоучка не бросит рисовать, да ещё возьмёт уроки у хорошего мастера, то у неё вполне может сложиться яркая творческая карьера.

Всё это Сергей объяснил женщине, тщательно подбирая слова. В общении с начинающим автором важно не перехвалить. Но даже скупое поощрение произвело вулканический эффект. Мадам Лавилье по-девчоночьи взвизгнула, порывисто обвила его шею рукой и расцеловала в обе щёки, не забыв и губы. (Надо полагать, гонорар за консультацию.) Потом вскочила на ноги и, вырвав альбом, побежала в сторону деревни.

Сергей несколько растерянно смотрел ей вслед. До чего же взбалмошная женщина и, кажется, легкомысленная. На эту мысль наводил рисунок в начале альбома.

То был портрет Марешаля, и притом недурно выполненный. Само по себе это не удивило: если уж приходишь к мужчине в номер по ночам, почему бы и не нарисовать… Но ведь рисунок мог увидеть муж и задуматься, а почему, собственно, сосед по гостинице привлёк такое внимание жены. Или мужа из-за возраста и болезней поведение супруги уже не беспокоит?

Было в портрете француза нечто странное. Что-то в нём мимолётно зацепило, что-то привлекло особое внимание. Но что именно, Сергей сообразить никак не мог. Ну и чёрт с ним… Какое, собственно, ему дело ему до похождений мадам Лавилье? Пусть хоть на голове ходит. Работать надо. Уже третье мая, а замок Ла-Рош всё ещё не зарисован, во всяком случае до той степени, когда можно перейти от альбомных эскизов к холсту.

Выбросив женщину с её мужем и любовником из головы, Сергей решительно взял карандаш и принялся набрасывать очертания донжона.

Сотоварищи, как и следовало ожидать, появились в самый разгар работы. И кто после этого будет отрицать существование закона подлости?

– Сергей Васильевич, голубчик! – завопил ещё издалека Фалалеев, семафоря одной рукой. (В другой была корзина с торчащими из неё горлышками бутылок.) – Ну, что же вы от нас убежали? Небось, к тому же не пивши, не евши!

Сергей обречённо закрыл лицо ладонями. Хорошие, милые люди… Если бы только знали, как они ему мешают…

– Сергей Васильевич, мы же договаривались, что один вы ходить не будете, – строго заметил Долгов, приблизившись. – Как маленький, ей-богу.

– Так это мы когда договаривались? Теперь-то ситуация изменилась, опасаться нечего, – возразил Сергей.

– Опасность есть всегда, – философически изрёк Марешаль. – Например, где гарантия, что тройка пострадавших крестьян не бросит полевые работы и не заявится побеседовать с обидевшим их русским художником? Да мало ли что ещё может случиться в чужой стране… Так что вы уж от нас не убегайте.

– А вы меня не отвлекайте от работы, – огрызнулся Белозёров.

– Кто отвлекает? Кто отвлекает-то? – заволновался Фалалеев. – Я вот вам завтрак принёс. Сейчас накрою, перекусим, и работайте дальше на здоровье.

Сказано – сделано. Верный помощник проворно расстелил на траве скатерть и разложил нарезанные хлеб, сыр, колбасу. Украсил импровизированный стол тремя бутылками.

– Не рано ли? – усомнился Сергей, глядя на соблазнительные сосуды.

– В самый раз, – авторитетно заявил Фалалеев. – В тутошнем вине крепости почти и нет. Пьёшь-пьёшь, а всё никак не напьёшься… А не хотите, так и не надо. Пейте воду. Вон, целая река за спиной.

– Нашёл дурака…

С этими словами бывший гусар с удовольствием принял из рук помощника полный стакан.

Аппетитно жуя свиную колбасу, Марешаль сообщил, что накануне вечером получил телеграмму из министерства с информацией для Белозёрова. Сообщали, что выставка по-прежнему идёт с большим успехом. Можно сказать, с аншлагом. Министерство будет просить художника продлить запланированный срок работы вернисажа.

– Уж вы не отказывайте, Сергей Васильевич, – сказал Фалалеев, разливая. – Уважьте хозяев.

Сергей пообещал уважить. Выпили за дружбу между Россией и Францией.

Настроение стремительно улучшалось. После завтрака, разомлев, Сергей растянулся на траве и бездумно уставился в синее небо с белыми облаками. Думал о Настеньке и сыновьях, о своём доме думал, где в любимом саду под тёплым натиском весны сейчас распускаются первые листья. Как же теперь всё родное и близкое далеко… Ну, ничего. Ещё пара недель французской чужбины – и обратно к себе, в Россию. Там всё своё, там дел немерено…

Не заметил, как задремал. Всё-таки встать сегодня пришлось ни свет ни заря. Хотя с точки зрения работы польза от раннего подъёма оказалась мизерной. Спасибо мадам Лавилье и сотоварищам…

– Сергей Васильевич, просыпайтесь! Пойдём в гостиницу!

То был голос Фалалеева. Открыв глаза, Сергей подивился: пока он спал, поднялся ветер, небо затянуло тучами, и вот-вот могли сорваться первые капли дождя. Гладь реки вспенилась волнами, шумно бившими в стены замка.

Начали собирать остатки завтрака. Налетевший порыв мощно рванул из рук Фалалеева скатерть, еле удержал. И вдруг…

Сергей сначала не понял, что это.

Остановился. Прислушался. Увидел побледневшее лицо Фалалеева, высоко поднятые брови Марешаля, расширившиеся глаза Долгова. И лишь потом сообразил, что ему не чудится, и друзья слышат то же самое.

Замок выл.

Выл, словно… а, собственно, кто? Сравнить этот вой было не с чем. Не человеческий, не животный… Но свистящий, запредельный, потусторонний. Как будто крепость восстала из ада, и вслед ей несутся нечестивые звуки преисподней.

– Что это? – пробормотал Долгов.

– Святая Богородица, спаси и сохрани! – жалко вскрикнул Фалалеев, мелко крестясь.

Новый порыв ветра, сильнее прежнего, опрокинул корзину с посудой, далеко унёс скатерть, выпущенную Фалалеевым из ослабевших рук. и, вторя ветру, замок взвыл с новым ожесточением. Чувствуя, что в голове мутится, Сергей невольно зажал уши.

Нервы натянулись, как бурлацкая бечева. Неистовый вой надрывал сердце до спазма, до боли. Ломал рассудок. Рвал душу в клочья. С головой накрыла волна слепого, первобытного ужаса, и было это невыносимо.

– Пошли отсюда! – хрипло скомандовал Сергей.

Какое там "пошли"! Бежали, охваченные паникой, стыдясь собственного страха и не в силах ему противостоять. Страх гнался по пятам, хватал за плечи, трепал волосы.

– Я больше не могу! – простонал Фалалеев, останавливаясь и хватаясь за сердце.

Сергей молча взял его под руку, Долгов под другую. Перешли на шаг. В деревню вошли уже неторопливо, степенно, словно и не было только что пережитой жути. Остановившись возле гостиницы, достали папиросы.

– Честно говоря, я порядком струхнул, – сказал Марешаль с натянутой улыбкой.

– А то мы не заметили, – буркнул Фалалеев, зажигая спичку всё еще дрожащими руками. – У меня и сейчас поджилки трясутся.

– Так что это было?

Вопрос задал Сергей – себе самому, но и другим тоже. Случившийся ужас в голове никак не укладывался.

– Что было… – повторил Долгов, жадно глотая табачный дым. – А может, на самом деле ничего не было?

– Как так?

– А вот так. Морок это был, наваждение.

– Да кто ж его навёл-то, морок этот? – возмущённо взвизгнул Фалалеев.

– А замок. Замок и навёл.

Сергей лишился дара речи и только расширил глаза.

– Очень интересно, – озадаченно сказал Марешаль. – Но зачем замку устраивать наваждение?

– Чтобы нас отпугнуть. Прогнать, словом. Не хочет он, окаянный, чтобы его рисовали.

Сергей нахмурился.

– Вы это серьёзно?

– А хрен его знает, – мрачно сказал Долгов. – Если можете придумать что-то ещё, поделитесь.

– Но это же сущая мистика!

– А всё ли на свете познано? – огрызнулся Долгов.

Тут Сергей невольно вспомнил мсье Дюваля с его невероятным даром ясновидения. Это ли не мистика? Но сам Дюваль объяснял свои способности лишь особыми врождёнными свойствами мозга, и только. Ничего мистического он в себе не ощущал… Может быть, всё-таки ужасный вой объясняется неким естественным образом?

Наступило молчание, прерванное Марешалем.

– Вообще-то версию Бориса проверить несложно, – сказал задумчиво. – Надо только расспросить кого-нибудь из местных жителей. Случалось ли нечто подобное раньше? Если да, то Борис неправ. Мы здесь ни при чём, замок проявляет дурной характер сам по себе. Если же нет и эту адскую какофонию Ла-Рош устроил специально в нашу честь… тогда не знаю, не знаю…

Фалалеев хлопнул француза по плечу.

– Гениально! Обязательно расспросим, – поддержал он. – Да вот Сергей Васильевич и расспросит.

– Почему я? И кого?

– С Жанной поговорите. Она девушка местная, неглупая, враз расскажет, как есть. Вам интересно, а ей приятно. – Фалалеев подмигнул Белозёрову. – Видел я, как она на вас поглядывает. Ничего не утаит.

Марешаль деликатно хмыкнул.

– Язык у тебя, Семён Давыдович, как помело, – сказал Сергей недовольно. – Кто там на меня поглядывает? Придумаешь тоже…

– Да вы не переживайте, Сергей Васильевич, подбодрил Фалалеев. Мы Настасье Петровне ничего и не скажем. Сделал страшные глаза. Могила!

Случай поговорить с Жанной выдался в тот же вечер, когда девушка пришла звать на ужин. Выглядела она бодрой и оживлённой, словно и не стоял за плечами день в работе и хлопотах, улыбалась приветливо и чуть смущённо.

– У вас какое-то событие, Жанна? – заметил Сергей, надевая пиджак. – Прямо сияете.

– Ну, что вы, мсье, какое там событие, – сказала девушка, мило покраснев. – День выдался хороший, вечер тёплый, и сама жива-здорова. Что ещё человеку надо?

– Ну, человеку много чего надо… А я вот вас хотел спросить.

– Спросите. Если знаю, отвечу…

Тщательно подбирая слова, Сергей рассказал о происшествии возле замка. О том, что четверо взрослых крепких мужчин испугались до бегства, он умолчал – стыдно было. Закончил вопросом: случались ли такое раньше? Или им просто померещилось?

На удивление, Жанна легко и просто подтвердила, что во всякую непогоду замок визжит и воет, и тогда находиться рядом с ним страшно. Так было, сколько себя помнит, да и покойная мать рассказывала о том же. Почему? Ну, этого не знает никто. В деревне поговаривают, правда, что в бурю и ветер собираются в замке не упокоенные души воинов, которые в разные времена погибли, защищая Ла-Рош от вражеских набегов. А собравшись, жалуются друг другу, что не похоронили их когда-то по-христиански. Кого просто в Луару сбросили на корм рыбам, кого наскоро закопали, чуть присыпав землёй, чтобы под ногами не путался… И теперь несчастные призраки, оставшиеся без положенных могил, зависли между небом и землёй…

– За это у нас в округе замок не любят, боятся его, – закончила девушка негромко. – Норовят стороной обойти. И то, если день хороший. А если, не дай бог, буря какая-нибудь или дождь с громом, то и на пушечный выстрел никто не подойдёт.

– Ну, вот и разобрались, – сказал Сергей с улыбкой, испытывая облегчение. – Призраки там или не призраки, это меня не касается. Я, в конце концов, не местный. Рисовать буду только в хорошую погоду, и всё.

Жанна посмотрела пристально.

– Так вы всё-таки решили остаться? – спросила то ли с огорчением, то ли с осуждением.

– Решил, решил. Работать надо.

– Но я же вам говорила…

– Я помню, Жанна, и очень благодарен за вашу заботу. Но вы же слышали, что в соседней деревне погиб человек. Это был мой враг. Он и приехал сюда, чтобы убить меня. Не надо бы вам этого говорить, и знать это вам ни к чему… Но я хочу, чтобы вы не беспокоились, – добавил быстро, видя, что у девушки задрожали губы. – Ума не приложу, кто с ним рассчитался. Но в любом случае опасности больше нет. Забудьте!

Девушка без приглашения села на стул, словно подкосились ноги.

– Как же нет опасности, если она с каждым днём всё ближе, – произнесла жалобно, и в глазах блеснули слёзы. – У меня, правду сказать, дар слабее, чем у матери или бабки. Его, может, почти и нет. Но я же чувствую, чувствую… Ну, как вам это объяснить, чтобы поверили?

– Да верю я, верю, – сказал Сергей, повышая голос. Настойчивость девушки начала его раздражать. – Но, понимаете ли, жить вообще опасно. Допустим, спускаюсь по лестнице, оступился, – глядь, нога сломана. Или вышел за ворота, зазевался, а меня повозка сбила. Может же такое быть? Вот вам и опасность.

Жанна вскочила, как подброшенная пружиной, и отчаянно замотала головой, аж каштановые пряди выбились из-под чепца.

– Это совсем другое. Совсем! – Правой ладонью медленно и легко коснулась волос, плеч и груди художника. (Сергей вдруг почувствовал мимолётный озноб.) Левой рукой при этом водила в воздухе, словно трогала что-то. Неожиданно, тихо вскрикнув, отшатнулась, отступила на шаг и упала на колени.

– Уезжайте, мсье! Ради всего святого уезжайте! Ради вашей жены и сыновей! Не делайте её вдовой, а их сиротами!

Закрыла лицо. Разрыдалась. Поражённый Сергей поднял её с колен и, достав из кармана платок, бережно вытер слёзы.

– Жанна! Откуда вы знаете, что у меня есть жена и сыновья? Я вам про то не говорил, – заметил негромко.

– Это не трудно, мсье… Это-то не трудно. Трудно понять, откуда опасность. Не разберу… Как будто рядом с вами кто-то чужой. Чёрная тень какая-то.

И вот-вот эта тень вас накроет с головой. И тогда – конец.

Сергей вздохнул и, посмотрев на девушку сверху вниз, спросил проникновенно:

– Жанна, дорогая… Что ж вы меня всё хороните? Чем не угодил?

– Напрасно шутите, мсье, – печально сказала девушка. – Не могу я вас убедить, а время истекает. Тень-то всё гуще. Может, ещё день-другой, и поздно будет… – Умоляюще заломила руки. – Ну, на что вам наш замок? Что вы в него так вцепились? Езжайте домой и рисуйте свои замки, российские. Там вы в безопасности, а здесь…

Девушка дрожала, как от озноба. На бледном личике, влажном от невысохших слёз, застыло горестное выражение. И уже не в первый раз, глядя на неё, Сергей ощутил острую жалость. Будь Жанна чуть помоложе (или он чуть постарше), она годилась бы ему в дочери, и, видит бог, не хотел бы он для своей дочери, такой судьбы: жизнь в глухомани и телесное уродство, а значит, неизбежное, до конца дней, прозябание в одиночестве. Добрая, странная, безропотно несущая свою беду… И помочь-то нечем. Сергей уже решил, что, уезжая, подарит девушке деньги – хорошую сумму. Просто так. В благодарность за беспокойство о нём. Возможно, деньги хоть немного скрасят её безрадостную жизнь. Только не начеканили ещё столько монет, чтобы хватило купить счастье…