Текст книги "Воля небес"

Автор книги: Александр Прозоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Новгородская измена

Ратный поход года одна тысяча пятьсот шестьдесят девятого от Рождества Христова стал для подьячего Басарги Леонтьева самым доблестным, самым победоносным – и самым бестолковым за всю его жизнь.

Следуя воле государя, шитик «Веселая невеста» с командой из трех десятков холопов, боярина и датского морехода с российским адмиральским патентом, спустился вниз по Волге до Царицына острова, на котором Иоанн Васильевич держал постоянный дозор в полста стрельцов [15]15
  Этот дозор неведомо когда превратился в острог, в 1586 году на его месте была построена крепость Царицын, которая быстро выросла в город, в 1925 году переименованный в Сталинград, а в 1961-м – в Волгоград.


[Закрыть]. Здесь, в месте наибольшей узости между Доном и Волгой, первый ратный корабль русского царства и встал на якорь, готовясь встретить своими пушками могучий османский флот.

Местные стрельцы то уходили в дозоры на западный берег, то возвращались. Команда корабля, не имея лошадей, принять в этом участия не могла, и обходилась лишь тревожными известиями о том, что ушедшие с волока работники частью поломали, частью сожгли все механизмы, восстановить которые, не имея дерева и хороших плотников, будет невозможно.

Потом дозорные рассказывали о том, как тысячи и тысячи османов, киша в степи, словно полчища муравьев, роют со стороны Дона канал к Волге. Спустя некоторое время басурмане рытье бросили и стали выволакивать свои корабли на берег, ставить их на огромные колеса, чтобы везти через степь. А вскорости дозоры пришли с известием о том, что ворог бросил свои неуклюжие старания и отступил, уведя корабли вниз по реке.

Вся доблесть маленького корабля, готового в одиночку биться против всего флота самой могучей державы мира – так и осталась невостребованной.

После таких известий «Веселая невеста» спустилась вниз по реке до Астрахани и постреляла из пушек по османскому войску, осаждающему город. Насколько большой урон удалось причинить ворогу мореходам, осталось тайной – поскольку в помощь осажденным как раз подошла рать князя Василия Оболенского-Серебряного в пятнадцать тысяч воинов и ударила в басурман с такой силой, что прочие стычки значения уже не имели. Османы бежали, и шитику, не способному преследовать врага через степи, оставалось только отправиться в обратный путь.

Возле устья Шексны Басарга сошел на берег, приказав Карсту Роде вести корабль на Вагу, в поместье на зимовку, сам же отправился в Александровскую слободу, дабы отчитаться перед государем. Однако двор оказался в Москве – и подьячий поскакал дальше. В Сергиевом Посаде, остановившись на ночлег на постоялом дворе, из случайно услышанного разговора двух купцов Басарга Леонтьев узнал о том, что в Черном море османский флот попал в шторм и погиб почти полностью вместе с остатками разгромленного войска.

По воле Господа – иначе не скажешь – в Астраханском походе Османской империи сгинуло полтораста кораблей и восемьдесят тысяч турецких воинов. Полная и безусловная победа, к которой приложил руку и он, Басарга.

Вот только хвалиться подобной победой подьячему было как-то совестно…

Однако на этом неожиданные новости не закончились. Уже в столице, въехав в свой московский двор, засыпанный от грязи соломой, подьячий нутром почуял неладное – уж очень все было опрятно, явно не наездами порядок наводился. Боярин бросил скакунов на холопа, забежал на крыльцо…

В доме пахло вареным маслом и чесноком, было тепло и душно. А за столом, в горнице первого этажа, сидела хмельная донельзя княжна Мирослава Шуйская в накинутой поверх шелковой исподней рубахи синей черкеске и задумчиво смотрела на высокий серебряный кубок.

Появление боярина ее ничуть не удивило. Женщина поднялась, слабо улыбаясь, потянулась вперед через стол:

– Басарга! Наконец-то!

– Милая! Да что это с тобой… – Подьячий кинулся вперед, подхватил любимую, которая с готовностью его обняла, положил ее голову себе на плечо, погладил шелковистые волосы: – Мирослава, драгоценная моя, желанная. Что это с тобой, милая?

– Царица преставилась! Похоронили намедни… – Княжна хмыкнула носом: – Что же это такое? Как меня в ключницы, так сразу и царицу в могилу!

– Мария Темрюковна? Умерла? – не поверил своим ушам Басарга. – Да она же молоденькая совсем! По весне веселая была, кровь с молоком! Силой так и брызгала!

– Простудилась в Вологде три месяца тому. В Москву уже в беспамятстве везли. А здесь душу Господу и отдала, дитятко наше невинное… Четверти века не прожила, сгинула. – Отпустив подьячего, княжна потянулась к кубку, выпила.

– Три месяца назад? Как можно простудиться насмерть в середине лета?! – не понял боярин.

– Судьба… – тяжко вздохнула Мирослава. – А все ты, окаянный! «Броню надень, в броне не достанет»! Ой… – Она испуганно зажала ладошкой рот.

– Да вы ума, видно, лишились! – охнул подьячий.

– Да разве с ней поспоришь?! Горяча была, что огонь! Царица! Насилу морду зверю замотать уговорили, дабы клыками не порвал. Так ведь и не порвал, и панцирь выдержал. Да токмо кости девичьи не таковые, видать, как твои, толстые… – Женщина вздохнула и снова взялась за вино. – Ты токмо Иоанну не сболтни. Он ведь ныне злой. Всю свиту медведям тем же скормит и вину прояснять не станет. Царица, как после схватки слегла, сама повелела на простуду ссылаться. Тоже гнева царского опасалась. Думала отлежаться, а ей все хуже и хуже… Опосля и вовсе в беспамятство впала.

Мирослава налила себе еще вина.

– Иоанн злой? – выхватил из ее слов самую главную оговорку Басарга.

– Прикипел он к жене-то. Токмо-токмо от тоски по Анастасии отходить начал. И тут на – молодуха в гроб слегла в одночасье! – Княжна опрокинула в рот очередной кубок. – Кто же тут не огневается? Брата свого, князя Владимира Старицкого, коего из Новгорода от заговорщиков сам же подальше вывел, во гневе пред очи велел доставить, да все, что о заговоре известно по сыску и доносам стало, ему в глаза и объявил. Тот спужался, да тем же вечером с супругою вместе и отравился. То-то Иоанну еще одна радость, вслед за женой брата оплакивать!

– Так ты ныне не при дворе? – с запозданием сообразил Басарга.

– Кому нужна царицына кравчая, коли сама царица в нетях? – горько выдохнула Мирослава. – Свободна я ныне от службы, любый мой… Вот, тебя жду. Поехали в поместье, Басарга? Давай поедем? Давай съездим, милый? Я деточек своих, кровиночек родных, уж год как не видела. Истосковалась…

Княжна устало опустилась за стол, уронила голову на сложенные руки и заплакала. Боярин подошел к ней, сел рядом, обнял за плечи:

– Конечно, поедем, любая моя. Вот токмо государю отчитаюсь о походе своем глупом, тогда и поедем.

Мирослава не ответила. Судя по ровному дыханию, она спала.

Пару дней Басарга провел дома, отдыхая после долгого пути и наслаждаясь ничем не ограниченной близостью со своей любимой, однако на третий день чувство долга взяло верх, и он отправился в Кремль.

В главной крепости Руси было непривычно много стрельцов. Караулы у ворот насчитывали не десяток ратников, а полсотни, еще несколько отрядов, поблескивая бердышами, скучали возле приказных изб, приглядывая за порядком. Если раньше службу несли чуть ли не одни бояре, то теперь их стало явно в меньшинстве.

Впрочем, самого царя по-прежнему охраняли опричники – тоже несшие службу в большем, нежели обычно, числе. Подьячего Леонтьева они знали, равно как и благоволение к нему государя, а потому без лишних задержек провели гостя в глубину дворца, где в хорошо натопленной светелке Иоанн, восседая на троне, совещался с доверенными боярами. Наметанный взгляд Басарги сразу заметил, что меж князем Воротынским и князем Вяземским, малорослым боярином Скуратовым, самодовольным боярином Годуновым и другими опричниками нет бояр Басмановых, ранее от царя почти неотлучных. Может статься, конечно, по делам отосланы. Но подьячий подумал, что и отец, и сын уже под подозрением, и к трону более не допущены…

– Дозволь поведать о службе своей на Волге, государь, – поклонился с порога боярин Леонтьев.

– Оставь, – легким взмахом руки ответил ему Иоанн. Несмотря на жару, правитель был в шубе, словно бы мерз, в то время как остальные стояли в легких ферязях, а Малюта и вовсе в зеленой атласной рубахе. – Ведомо мне все, князь Серебряный отписал. Дело вышло славным и победным. Султан османский ужо послов прислал. Сказывает, знак божий есть в том, что его армии завоевать Астрахань не получилось. Готов он, дабы небеса более не гневить, все Поволжье Нижнее за мною на веки вечные признать. И ты, мыслю, одним из сих знаков божиих оказался.

– Благодарю, государь, – опять поклонился подьячий. – Дозволь, государь, ныне на поместье свое отъехать, отдохнуть после похода.

– Нет, не дозволяю. – Иоанн приподнял руку, поманил его пальцем ближе. – Преданные люди ныне мне рядом, в Москве нужны.

Басарга подошел почти к самому трону, поклонился снова.

– Сокольничий князя Владимира Старицкого, князь Петр Волынский, с тревожными вестями к нам из Новгорода примчался. Там, сказывает, за минувший год преизрядно иноземцев скопилось. Литвины в большинстве своем. Иные лавки открывают, иные женятся, иные торг в окрестных местах затевают, иные так живут. Но мне сии гости не присягают, верными клятве Сигизмунду остаются. Новгородцев презирают, с боярами же тамошними якшаются близко. Знаешь ли ты о сем что-нибудь, мой верный слуга?

– Далек я от Новгорода, государь! – прямо в глаза царю посмотрел Басарга. – Побратим мой, боярин Зорин, там по делам ранее бывал, но уж год как носа туда более не кажет. Сказывал, недоброе там что-то творится, пакостное. Но о подробностях он не ведает и участие в сей мерзости принимать не желает. Съехал ныне от Москвы и Новгорода подальше, и все.

Иоанн многозначительно переглянулся с Малютой Скуратовым, откинул голову на высокую спинку кресла:

– Это верно, пакостное, – согласился он. – Замучили меня новгородцы жалобами. Пишут, не признают иноземцы заезжие веры нашей и обычаев. Оскорбляют их всячески, ссоры и драки затевают. Загнобить, как скот, обещают, когда к власти придут. И вроде бы обязаны безобразие сие местные бояре и посадники пресекать, но заместо защиты люду православному бояре сии иноземцев покрывают, покровительство оказывают. Князь же Волынский сказывает, бояре и вовсе Новгород отринуть от земель русских намерены, королю Сигизмунду клятву принесли и благословение архиепископа новгородского Пимена на то у них уже имеется.

– Коли уже клятву принесли, отчего бунта еще нет? – осторожно поинтересовался Басарга. – Почему за оружие не взялись и о выходе не заявляют?

– Дозволения нет, – криво усмехнулся царь. – Ныне великое посольство Польское и Литовское в Москву отправляется, о мире меня просить. Полагаю, не имея силы ратной, Сигизмунд Август намерен бунтом новгородским меня пугнуть, дабы условия мира удобные на сем выторговать. Пока посольство не приедет, смута не начнется. Сигизмунду в сей затее выгода прямая. Кровь будет литься токмо русская, ляхам же от сего никакого урона, веселье одно. России беда – им мир удобный.

– Тогда чего ждешь ты, государь? В зародыше надобно заговор порушить, пока не полыхнуло!

– Чтобы не полыхнуло, митрополит Филипп должен слово свое умиротворяющее сказать, от глупости сей людей православных предостеречь, Пимена-отступника осудить. А он, боярин, тебя одного средь прочих людей выделяет. Посему именно ты к нему с сей просьбой и поскачешь.

– Слушаю, государь! – с готовностью вскинулся подьячий.

– Не спеши! – остудил его Иоанн. – Прежде чем дело сие зачинать, надобно убедиться, что в спину никто не ударит, когда в Новгород поеду, и самых верных слуг вместе собрать. Самое мерзкое в изменах – так это то, что самый верный соратник, коему доверяешь, как себе, способен, ровно оборотень, в чужака перекинуться. В Москве сыск еще не закончился. Надобно людишек перебрать да проверить. Тебе верю, боярин. И друзья твои слугами верными завсегда себя показывали… Вестника им пошли. Пусть приезжают со всей поспешностью! Но зачем кличешь, не указывай. Здесь узнают.

Однако пошло все вовсе не так, как предполагали в Кремле, и не так, как задумывал король польский и литовский Сигизмунд Август…

* * *

В день святого Саввы, вскоре после полудня, в ворота Басаргина подворья громко забарабанили, а когда Тришка-Платошка отворил ворота, внутрь ворвались несколько опричников в тулупах и зипунах, побежали в дом, ринулись в нижнюю горницу, дыша холодом и роняя с воротников влажные капли.

– Подьячий, ты где?! – во весь голос заорал Григорий Скуратов, скидывая с головы треух. Бритая башка его, так же, как лицо, была бела, словно снег, отчего царский сыскарь походил на покойника.

– Здесь я, чего орешь? – поднялся боярин Леонтьев, как раз сидевший за столом с побратимами.

За минувший месяц Тимофей Заболоцкий и Илья Булданин успели и письмо его получить, и сами добраться, оставив княжну Шуйскую и боярина Зорина присматривать за детьми. «Смутьян» Софоний показаться в Москве не рискнул. Увидев ворвавшихся с оружием людей, служивые тут же обнажили сабли, но Малюта этого словно не заметил:

– Афоня Вяземский, паскуда, письмо Пимену отправил! – выдохнул он. – О планах наших свору литовскую упредил. В любой миг все начаться может! Собирайся, за митрополитом скачем. Государь опричнину скликает, завтра тронется. Мы же митрополита заберем и к походу примкнем.

– Князь Вяземский [16]16
  В наказание за измену князь Афанасий Вяземский, предупредивший новгородских бояр о том, что заговор раскрыт, был отлучен от царя и сослан на Волгу в Городецкий посад.


[Закрыть]предатель?! – изумился подьячий. – Он же государю ближний друг!

– Каждый час на счету, боярин! – поторопил его Скуратов. – Сбирайся, в дороге спросишь! – Но тут же добавил: – Боярский сын Федор Ловчиков его выдал. Как письмо в Новгород от хозяина получил, сразу ко мне примчался, заместо того, чтобы на север скакать. Но он, подозреваю, из гонцов сих не первый…

Слушая опричника, побратимы быстро собирались в дорогу, покрикивая на холопов, и уже через час кавалькада на рысях вылетела на улицу, оставляя остывать темный опустевший дом.

Как люди ни спешили, однако же лошади не могли скакать быстрее, нежели было дано им природой, и не могли идти без остановок. Да и дни зимние коротки, а погода, как назло, установилась снежная, едва наступал вечер – тьма падала, хоть глаз выколи! Но, несмотря на это, полтораста верст маленький отряд промчался всего за четыре для и двадцать третьего декабря спешился возле ворот Отроч Успенского монастыря. Заколотили в ворота:

– Открывай! Слуги царские!

Когда привратник распахнул калитку, Малюта тут же прижал его к стене:

– Покои митрополита Филиппа где? Сказывай!

Благообразный старик трясущейся рукой указал в сторону каменных палат, стоящих напротив Успенского собора. Опричники кинулись туда.

– Куда спешим-то так? – не выдержал боярин Заболоцкий. – Чуть лошадей не загнали. Куда Филипп за лишний час денется?

– В Филиппе половина силы царской, – кратко и тихо объяснил ему Басарга. – Коли заговорщики первыми успеют…

Опричники взметнулись по ступеням на крыльцо, закрутились в сенях, не зная, куда бежать дальше – то ли наверх, то ли в кельях первого этажа смотреть. Как назло, ни одного инока здесь не было. То ли на работы разошлись, то ли служба в церкви шла.

– Все подряд проверяйте! – махнул рукой вдоль коридора Малюта, сам же ринулся наверх. Басарга с побратимами побежали следом.

На втором этаже опричник толкнул первую дверь, вторую, третью – и тут лицом к лицу столкнулся с плечистым рыжебородым боярином в опашне и остроконечной лисьей шапке.

– Стефан Кобылин? – узнал его недорослик. – Где митрополит?

– Да вот, – замялся назначенный охранять Филиппа пристав. – Смотрю, лежит. Не иначе, от жары задохнулся? Перетопили…

– Что-о? – Скуратов кинулся вперед, отпихнув пристава, упал на колени перед постелью, на которой, рядом с распахнутым молитвословом, лежал бледный монах. Приложил ухо к губам, замер, прислушиваясь… Через некоторое время поднял голову и оглянулся.

По его глазам Басарга понял все и, развернувшись, что есть мочи ударил пристава кулаком в лицо:

– Ах ты, паскуда! Тварь! Душегуб! – Подьячий бил и бил Кобылина, пока побратимы наконец не оттащили его от потерявшего сознание предателя.

Малюта же, стоя перед мертвым Филиппом с обнаженной головой, крестился и раз за разом повторял:

– Что же я царю-то скажу, господи? Как царю-то о сем рассказать? Как Иоанну про беду сию поведать…

Опричные сотни подошли к монастырю только через три дня. Царя Иоанна Малюта, Басарга и остальные опричники встретили у ворот, стоя на коленях с повинно склоненными головами. Перед ними валялся связанный по рукам и ногам душегуб, но вернуть Филиппа к жизни это уже не могло. Задушенного митрополита к этому времени успели отпеть и похоронить за алтарем Успенского собора. Все, что оставалось Иоанну, – так это помолиться перед могилой новоявленного мученика [17]17
  История жизни и смерти святителя Филиппа в романе дана согласно исследованию митрополита Дмитрия Ростовского (1651–1709), автора общепризнанного монументального труда «Жития святых». Желающим ознакомиться с судьбой митр. Филиппа следует брать издания XIX века и ранее, поскольку в начале ХХ века, при очередном переиздании данных трудов, житие Филиппа, составленное святым Дмитрием Ростовским, было заменено в них на житие, написанное Стефаном Кобылиным, осужденным за убийство святителя Филиппа на пожизненное заключение в Соловецком монастыре.


[Закрыть].

– Значит, божьего слова, отеческого увещевания вы не захотели, – перекрестился царь всея Руси. – Что же, теперь у меня остался только меч…

* * *

Опричная армия много места на дороге не занимала [18]18
  Говоря про «опричную армию», следует помнить, что «царских людей» исчислялось всего 1500 бояр, из которых около тысячи были чисто царским двором. Таким образом «опричная армия» представляла собой примерно пять сотен телохранителей, а «вся опричнина» – от силы кавалерийский полк.


[Закрыть], больших припасов не требовала, а потому летела быстро, налегке, и к Новгороду домчалась всего через неделю, к сочельнику, шестого января. В первый день по приезде царь всея Руси остановился на Городище, на укрепленном подворье, в котором жили когда-то призываемые править Новгородом удельные князья. Опричные сотни рассыпались, окружая город и перекрывая ведущие из него дороги. Воины личной охраны Иоанна Васильевича знали, что нужно делать, имели места в своих десятках и сотнях. Басарга же был подьячим Монастырского приказа, а потому ни он, ни его побратимы в общем строю не числились и оставались возле государя, в большой свите.

Приготовления заняли два дня. Восьмого января, вскоре после завтрака, Иоанн приказал седлать коней и двинулся в сторону Новгорода. Город встретил его колокольным звоном, на улицы высыпали толпы людей, провозглашающих здравицы, размахивающих руками, выкрикивающих какие-то просьбы и пожелания. Что именно – боярин Леонтьев не знал, поскольку по худородству оказался в самом хвосте колонны, в конце второй сотни опричников. Если бы не высокий скакун и хорошее седло, позволяющее заглядывать далеко вперед – так и вовсе бы ничего из происходящего не понимал.

Немного свободнее стало при подъезде к Волхову: улицы раздались, новгородцы стояли уже не вдоль стен, а разошлись между храмами, и потому отряд смог немного сомкнуться, подтянуть задние ряды вперед. Иоанн с ближней свитой тем временем выехал на мост. Навстречу ему с хоругвями, крестами и молитвами двигался крестный ход во главе с архиепископом Пименом в золотой ризе и в высоком белом клобуке. За ним толпилось еще десятка три священников в рясах разного цвета. Иные – в простеньких, серых, а иные – в расшитых так, что более на ферязь походили, нежели на облачение схимника.

Пимен остановился, что-то произнес, осенил Иоанна крестным знамением. Царь спешиваться не стал, ответил с седла, да так громко, что его, наверное, услышала половина Новгорода:

– Не нужно мне твоего благословения, окаянный Пимен!!! Иди в храм Святой Софии, грехи свои замаливай!

Среди участников крестного хода случилось некоторое смятение, ряды смешались. На некоторое время он превратился просто в толпу. Однако, когда архиепископ развернулся и пошел на людей, те стали расступаться, потом потянулись следом – и порядок восстановился.

На торжественной литургии в честь приезда государя собралась вся новгородская знать, а свободного места в храме имелось совсем немного. Худородные – вовсе не поместились. И потому примерно полторы сотни опричников, смешавшихся с горожанами, пытались услышать хоть что-нибудь во дворе новгородского кремля.

После литургии архиепископ Пимен пригласил царя отобедать в свои палаты, благо это было недалеко. И опять внутрь патриарших палат попали лишь немногие счастливчики. Басарга Леонтьев, притоптывая ногами возле своего коня, оглаживал скакуну морду и мечтал поскорее вернуться обратно на Городище. Больше всего он радовался тому, что догадался надеть валенки. Многие из опричников для гонору напялили сапоги – и теперь, вестимо, проклинали все на свете.

Внезапно из патриарших палат послышался громкий крик, потом еще.

– Никак государь гневается? – неуверенно произнес Тимофей Заболоцкий.

Словно в ответ на его слова на крыльцо вышел Иоанн, повел плечами, поправил саблю и громко провозгласил:

– Приказываю вам, верные слуги мои, выискивать во всем Новгороде иноземцев и прихвостней их, бить без жалости, а добро их предавать порушению и истреблению! [19]19
  О таком приказе сообщает участник «новгородского погрома» Генрих Штаден.


[Закрыть]

Ответом был всеобщий восторженный крик. Толпа заколыхалась, стала быстро рассасываться. Новгородцы, разумеется, кого можно бить, поняли – и ринулись в нужные дома. Но вот заезжие из Москвы опричники покамест что делать не знали. Их выручил Малюта Скуратов, который сбежал вниз по ступеням и стал отдавать четкие и ясные приказы:

– Боярин Мамышев, с сотней на Волховец мчитесь, там винокурни немецкие самовольные. Порушить все, дабы и следов от сей мерзости не осталось! Бутиков и Клешин, вы с князем Волынским отправляйтесь изменников брать. Бояре Колобов и Развозов со мной! Остальные тоже не стойте, помогайте новгородцам заразу истреблять! Сами не знаете, где иноземцы прячутся – так горожане укажут!

Опричники стали подниматься в седла, десяток за десятком вылетать за ворота. И только подьячий Басарга Леонтьев, уже успевший подзабыть, какова на вкус ратная добыча, никуда не рвался. Побратимы, глядя на него, в город тоже не торопились.

– Подьячий, бояре, сюда ступайте! – неожиданно окликнул их государь. – У меня тут слуги вора повязали, надо бы в Москву на суд доставить.

Бояре встрепенулись, получив ясный приказ. Басарга и Илья передали поводья замешкавшемуся Тимофею, побежали вперед, нырнули в непривычно низкие двери патриарших палат, прошли две горницы с высокими сводчатыми потолками. В третьей, возле богато накрытого стола, валялся на полу перевязанный ремнями и вожжами архиепископ Пимен. Как был в архиерейских одеяниях – так его и скрутили.

– Не довезем до Москвы, государь, – усомнился подьячий. – Далеко, холодно. Не доедет.

– Коли так, поперва в Городище доставьте, – скривился царь. – Опосля с обозом отправим.

Едва архиепископ увидел Басаргу, как тут же у него загорелись глаза, он торопливо зашептал:

– Помоги мне! За ворота токмо вывези, за заставы.

– На тебе кровь митрополита, – покачал головой Басарга. – Гореть тебе в аду.

– Да ты же сам супротив него выступал!

– Нет!

– Помоги, или я тебя выдам!

– О чем шепчетесь, Басарга? – громко спросил Иоанн.

– Епископ Пимен обещает выдать тебе мое соучастие в заговоре супротив митрополита! – громко ответил подьячий.

– А-а-а… Ну, пусть потом на дыбе Малюте расскажет, – посоветовал сразу повеселевший государь. – Тот запишет.

– Мирослава Шуйская не была монахиней! – громко крикнул Пимен. – Она беглая расстрига!

– Да, кстати, Басарга, – спохватился Иоанн. – Куда княжна Шуйская исчезла? Кравчая она образцовая, честная и преданная. Я желаю, чтобы и впредь она семье моей служила.

Архиепископ в бессильной злобе с силой ударил головой о каменный пол.

– Вот видишь, святой отец, – присел рядом с ним Басарга. – Ты ради власти хитрил, подкупал, убивал, обманывал. И лежишь теперь в веревках. А я честен был, о службе только думал и даже грехи открыто признавал. И теперь не боюсь ничего и ни на что не жалуюсь.

– Великие слова, подьячий, – обошел стол Иоанн и остановился рядом с пленником. – Запомни их, Пимен. Чтобы остаток жизни своей каждый день вспоминать. И понимать, за что на этом свете земную кару нести будешь, а на том свете терпеть муки адовы. Берите его за плечи и за ноги, бояре, и через седло. Только не прибейте по дороге! Хочу, чтобы весь путь митрополита, все муки Филипповы он в полной мере испытал!

На Городище пленника побратимы довезли без приключений и заперли в людской. Не ради пущего унижения епископа, а потому, что та была теплой. Пимен человек немолодой, в амбаре уличном, на холоде, мог и преставиться. Раз государь желал сохранить ему жизнь – пришлось озаботиться. А запиралась людская хорошо, в самом нутре дома располагалась. Однако пригляд за пленным все же требовался – а потому возвращаться в город побратимы не стали.

Спустя несколько часов возле Городища появилась толпа новгородцев, которые приволокли избитого до беспамятства окровавленного мужика в одной рубахе, даже без порток, постучали в ворота, закричали:

– Эй, люди царские! Мы тут изменника споймали, боярина Федюкова. Тоже с ляхами сношался. Чего делать с ним? Порешить али испрашивать будете?

Опричники и холопы, которые при виде воинственной толпы выскочили с оружием во двор, вопросительно посмотрели на Басаргу, поднявшегося с луком на угловую башню. Тот был подьячим и, выходит, старшим по месту среди маленького гарнизона.

– Мертвого опосля не вернуть, – после короткого колебания решил боярин Леонтьев, – а живого порешить никогда не поздно. Заносите!

Он пересек боевую площадку маленькой башенки, крикнул внутрь:

– Калитку откройте, пусть арестованного затащат. Наготове будьте! Коли ломанутся…

Но новгородцы рваться в крепость и не помышляли. Двое из них переволокли жертву за порог, бросили и тут же, не спросясь, выскочили обратно. Толпа покатилась к городу, помахивая дрекольем и топорами.

Где-то через час новгородцы приволокли еще одного изменника, а уже в сумерках, почти ночью – сразу троих [20]20
  Чтобы узнать о поведении новгородцев во время «погрома», следует вспомнить, что через два года после этих событий, в феврале 1572 года, перед лицом военной катастрофы, Иван Грозный перевез из Москвы в Новгород свою семью и всю царскую казну, оставив их под охраной горожан. Не в Вологду, в которой начал строить новую столицу, не в Белозерск, Суздаль, Галич или иной хорошо укрепленный город – а именно в Новгород. В январе 1570 года новгородцы смогли настолько ярко и однозначно доказать свою преданность Иоанну, что с этого времени именно они стали царскими любимчиками, а Новгород – новой столицей.


[Закрыть].

Волей-неволей Басарга с побратимами и оставшийся в Городище небольшой караул оказались тюремщиками. Задержанных становилось все больше, и вскоре перевалило числом за сотню, их требовалось не только охранять, но и кормить, выводить по нужде – будучи постоянно готовыми к бунту. Маленькому гарнизону стало не до Новгорода, и о событиях в нем опричники узнавали лишь из редких слухов, приносимых творящими суд и справедливость горожанами.

Говорили, что Иоанн учинил скорый суд над пойманными изменниками прямо в патриарших палатах, приказав предать смерти то ли полтораста, то ли две сотни бояр, иных вместе с семьями. Говорили, что награбленного в домах предателей добра оказалось так много, что простую мебель опричники и горожане стали выбрасывать в Волхов как мусор, дабы весной река прочь унесла [21]21
  Об этом факте тоже упоминает Штаден, видевший все своими глазами. Каким образом порченая мебель превратилась в «плавающих женщин и привязанных к ним младенцев» – есть великая тайна исторической науки.


[Закрыть]. Говорили, что Иоанн лично объехал все окрестные монастыри в поисках бумаг с планами изменников. Все же архиепископ во главе заговора стоял, стало быть, в церквях все важное и хранилось. Сказывали, что крестоцеловальная грамота заговорщиков нашлась прямо в храме Святой Софии, то ли за иконостасом, то ли в алтаре [22]22
  Установить сегодня, какое из известий достовернее: о целовальной грамоте заговорщиков, привезенной царю князем Волынским, или о найденной в храме Софии – не представляется возможным.


[Закрыть].

Спустя неделю новгородцы выдохлись. Погром прекратился, новых изменников в Городище они более не тащили. Впрочем, в людской княжеских палат и без того набилось три сотни пленников, так что отдыха караульные не знали. Полтора десятка охраны – попробуй управься со свалившимися хлопотами! Сыск между тем продолжался, но уже одним лишь Малютой Скуратовым, допрашивающим пленных, выискивающим документы, вычисляющим последних, самых ловких и скрытных предателей. Однако, в конце концов, устал и он. В начале февраля опричная армия, теперь уже отягощенная длиннющим обозом с пленниками и добычей, двинулась в сторону Пскова.

Искоренение измены обошлось Новгороду в тысячу четыреста девяносто погибших – большинство из которых, впрочем, были инородцами [23]23
  «… большую часть их составляли поляки с их женами и детьми и те из русских, которые поженились на чужой стороне», – писал Генрих Штаден.


[Закрыть], а также в разорение древнего Ярославова городища и торговых рядов со стороны Волхова. Иоанн повелел построить на этом месте новый царский дворец, в который намеревался переселиться из ненавистной Москвы, а вокруг разбить обширный фруктовый сад.

Во Пскове известие о прибытии царского двора вызвало немалый страх – вестимо, у многих горожан рыльце было в пушку, и после разгрома новгородской измены они предвидели для себя ту же самую участь. Многие бежали, иные молились, простые же псковичи в честь прибытия государя выставили вдоль дороги празднично накрытые столы, дабы опричники огромной царской свиты могли угоститься.

Нового разбирательства ждали и сами опричники – однако дозоров для окружения города Иоанн не посылал, никого не ругал, к наказанию чужеземцев не призывал. Благословение игумена Корнилия принял с благодарностью, после чего вместе с ним и малой свитой царь отправился к Троицкому собору, на литургию. Там он и остался на три дня в гостях у местного юродивого Николая Салоса, проводя время в беседах и молитвах.

Утром четвертого дня опричники, по приказу государя, снялись с лагеря и двинулись из слободы, в которой отдыхали все это время, в сторону Москвы. Царь, молчаливый, с понурой головой, нагнал обоз вскоре после полудня, обошел по обочине и занял место впереди.

В столицу опричный двор вернулся в начале марта. Здесь и завершилась окончательно история новгородской измены: узнав о ее разгроме, посольство Сигизмунда Августа признало поражение в войне и подписало перемирный договор, согласившись на присоединение к России Полоцка, Ситно, Езерища, Усвят и еще нескольких крепостей. Из трехсот отловленных новгородцами изменников Иоанн помиловал и отпустил почти две сотни [24]24
  Точнее – было помиловано 187 человек.


[Закрыть]. Во искупление грехов, вынужденно совершенных в Новгороде при разгроме заговорщиков, Иоанн Васильевич повелел построить в Москве две церкви, в каковые надлежало поместить православные святыни – иконы, кресты, священные книги, изъятые у предателей, преступивших данную своему повелителю клятву.

Призванные из своих поместий бояре распускались по домам, и Басарга с побратимами наконец-то смог отправиться на ставшую уже совсем родной полноводную Вагу.

* * *

Стараниями государя побратимы за зиму нагулялись вдосталь, а потому домой ехали без спешки, каждые три перехода задерживаясь на пару дней в постоялых дворах отдохнуть да выпить. Однако же хорошо отдыхавшие кони шли ходко, и во время переходов по звенящим зимникам одолевали за день по полста верст, а то и более. Посему, несмотря на леность, до Ваги бояре добрались уже к началу апреля.

Усадьба подьячего издалека дала о себе знать частой стрельбой.

Впрочем, побратимов эти звуки ничуть не встревожили – догадывались они, кто порох жжет, не жалеючи. И, понятно, оказались правы: мальчики из сиротского приюта, подобно белкам, скачущие по вантам «Веселой невесты», палили с высоты из пистолетов и коротких пищалей по расставленным на удалении в две сотни саженей снежным бабам.

– А ну, кривоглазые, нешто кулебяки никто сегодня не хочет?! – Веселый голос датчанина Карста Роде было невозможно перепутать ни с одним другим. – Холопы лучше вас стреляют, дармоеды! Кто ни разу не попадет, одну репу сегодня на ужин жрать будет, попомните мое слово! Федька, не мухлюй, я все вижу! Тимоха, у тебя что, руки в длину разные? Третий раз на сажень влево садишь! Коли глаз кривой, так ты им тогда правее наводи! Рыжик, упражнение два делай, не то не зачту!

Мальчишка лет двенадцати, остановившись на вантах на высоте второй реи с тяжелой полупищалью в руках, пропустил ногу меж петель веревочной лестницы, вцепился в оружие двумя руками, неожиданно откинулся вниз головой – шапка свалилась с его головы, покатилась вниз по вантам, подпрыгивая со ступени на ступеньку. В солнечных лучах засветились рыжие кудряшки. Из такого неудобного положения паренек приладил полупищаль к плечу. Грохнул выстрел, одна из снежных баб вздрогнула и покосилась набок.