Текст книги "Андрей Беспамятный - Кастинг Ивана Грозного"

Автор книги: Александр Прозоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Все, – пожал плечами Андрей. – Голый я к тебе попал, Илья Федотович.

– Да, главное... – Хозяин снова взялся за меч, но на этот раз просто отложил его в сторону, открыл сундук, в котором обнаружился изрядный запас серебра: кубки, покрытые тонкой чеканкой и залитые яркой эмалью, кувшины, украшенные драгоценными камнями, пухлые мешочки с вышивкой – наверное, кошели – блюда, вазы, чаши. Поворошив это добро, боярин достал нечто похожее на поварской черпак среднего размера, но серебряный; сама чаша покрыта арабской вязью снаружи и изнутри, ручка украшена алым продолговатым камнем, похожим на разрезанную вдоль каплю воды. – Вот, держи. Это будет твоя ложка!

– Благодарю, Илья Федотович, – неуверенно ответил Андрей, принимая подарок, и покосился на Умильного, пытаясь понять, шутка это или такое утонченное издевательство: вручать со всей торжественностью застольный инструмент. Хотя – дороговат подарок для шутки.

– Гликерии скажу, – кивнул боярин, – она тебе тряпицу даст, чтобы заворачивать.

По его серьезному тону Матях понял – не шутка. Вручение ложки действительно торжественная процедура вроде принятия присяги. Хорошо хоть, целовать ее, как автомат, никто не требует.

– Так, – закрыл сундук хозяин и перешел к другому. – Поясной набор у меня есть полный. Хотел Дмитрию отдать, да, пока на Литву ходил, он себе сам справил...

Илья Федотович протянул своему новому "сыну" широкий, в полторы ладони, коричневый ремень с наклепанными на него округлыми медными бляхами, с толстой пряжкой, похожей на армейскую – но вместо звезды на ней красовался натуральный мальтийский крест. С ремня свисали несколько более тонких ремешков с кольцами, а еще резные костяные ножны, из которых торчала темная деревянная рукоять, и небольшой мешочек. На двух кольцах держалась продолговатая замшевая сумочка, напоминающая патронташ для СКС, но более длинная и мягкая.

Андрей сразу перепоясался, зацепив штырьки на обратной стороне пряжки за самые крайние дырки ремня, оправил рубашку, убрав складки на ней за спину, и сразу испытал знакомые подтянутость и собранность. Теперь он действительно ощущал себя воином. Куда больше, нежели с пушкой в руках, но голышом.

– Епанча тебе любая мала будет, – продолжал вспоминать боярин. Ввечеру сшить укажу. Саадак не собран, опосля дам. Сапоги... А, засапожник... Кистень... – Он быстрым шагом пересек комнату, распахнул створки сколоченного из досок шкафа. Достал еще один нож – но на этот раз в простых кожаных ножнах и длиной не десять сантиметров, а все тридцать. Последним сержант получил боевой кистень – стальную гирьку, невероятно похожую на обычный строительный отвес, но весом граммов двести, подвешенную на тонкий плетеный ремешок длиной в локоть, прикрепленный к короткой деревянной рукояти. – Теперь, думаю, все. Справу конскую на конюшне подворники дадут, рогатину себе по руке тоже сам справишь, навершие дам, ратовище у себя вырежешь. Да?

Матях неуверенно пожал плечами.

– Я так думаю... – запирая сундуки, почмокал Илья Федотович, – я так думаю, с броней и поддоспешниками, войлочным и кожаным, с шеломом, шапкой бумажной... За снаряжение я на тебя, сын боярский, пять-три рублей* новгородских долга напишу... Нет, – тут же спохватился хозяин, – еще лук потребен. Коли мой возьмешь, полста рублей за все будет. Татарский купить рублей десять за саадак.

* Пять-три рублей – пять над тремя (десятками), то есть тридцать пять рублей. Для сведения – годовое жалованье конного ратника в XVI в. составляло 12 рублей (помимо необлагаемого дохода от земельного надела, естественно).

– А если пищаль взять? – Матях совершенно точно помнил, что пищали в шестнадцатом веке использовались уже вовсю.

– Что ты, кожемяка какой али кабатчик, с зельем баловаться? презрительно фыркнул боярин. – Да и на смотре ратника с пищалью подьячий не зачтет. То для стрельцов баловство.

– А стоит-то сколько? – стало интересно Андрею.

– Две-три куницы, – поморщился Илья Федотович. – Коли зело добротная, то и рубль спросить могут. Ну, захочешь, управишься, купим. Пусть лежит. Но пока у себя не держу. Не надобно. А сейчас пойдем. Снаряжение тут у двери оставь. Заберешь, как на дачу* поедем.

* Дача – земля, данная во владение. Многочисленные дачи (выдачи) земли государями дворянам вокруг главных городов, как для отдыха рядом со столицей, так и для благоустройства территории, привели к тому, что слово "дача" стало синонимом загородного летнего дома.

Поначалу Илья Федотович повел Матяха в домовую церковь – темную часовенку, занимавшую угол жилого дома. Снаружи она узнавалась по шатру с крестом, крытому деревянной остроконечной черепицей, похожей на крупную рыбью чешую. Из дома внутрь вели широкие двери с иконой Богоматери на притолоке. Правда, боярин совсем забыл, что внутри высокого, метра четыре, помещения метров десяти в длину и пяти в ширину стоит восемь гробов, над которыми читает заупокойную службу отец Георгий – со священником Андрей уже познакомился. Возле усопших толпились родственники – мяли в руках шапки мужики, плакали укутанные в темные платки женщины.

Перекрестившись и поклонившись иконостасу, боярин Умильный развернулся, быстрым шагом направился в трапезную. Остановился в красном углу, в котором, перед ликом святого Сергия, чадила масляная лампадка, начал молиться. Андрей, не зная, что делать, стоял сзади, крестясь и кланяясь одновременно с хозяином дома.

Хлопнула дверь, появилась дворовая девка.

– Снеди принесть, Илья Федотович? – кашлянув, поинтересовалась она.

– Детей моих сюда скличь, – не поворачивая головы, приказал Умильный, Гликерию зови и племянницу мою.

"Кажется, начальство подходит к моему принятию на службу весьма серьезно", – мысленно отметил Матях, искоса окидывая взглядом комнату. По размерам она не уступала домовой церкви, но выглядела куда богаче: стены обиты светло-синей тканью, похожей на атлас. Потолок белый, расписан зелеными цветами с разноцветными бутонами. В травяных джунглях бродили неведомые звери, из которых Андрей с большим трудом угадал только льва – по гриве, окружающей почти человеческое лицо, и собаку – по ошейнику. Длинный стол укрывал белый ситцевый наскатерник. Сквозь тонкую ткань просвечивал темный рисунок самой скатерти. Вдоль стен стояло несколько скамей, обитых сверху малиновым бархатом, еще четыре были придвинуты к столу. Единственное кресло с высокой спинкой и вычурными подлокотниками возвышалось с дальнего от дверей торца, спинкой к закрытым матовой слюдой окнам, и предназначалось явно для хозяина.

– Звали, батюшка? – Это появился Дмитрий, наконец-то расставшийся с оружием и доспехами, а потому облаченный в ярко-зеленую шелковую косоворотку с алым воротом и темно-синие шаровары, заправленные в высокие бирюзовые сапоги тонкой кожи. Шапку, в отличие от отца, он не носил, короткие русые волосы были взлохмачены, словно он долго кувыркался на сеновале, изумрудные глаза сверкали радостно и задорно.

"А мне шестнадцатый век всегда казался серым и угрюмым", – подумалось Андрею.

– Садись, – перекрестившись в последний раз, повернулся к столу хозяин дома и указал сыну место справа от кресла. – А ты, боярин Андрей, рядом с ним усаживайся.

Однако, прежде чем сержант успел занять отведенное ему место, дверь хлопнула снова, и Илья Федотович остановил гостя, положив ему руку на плечо:

– Вот, знакомься, боярин. Это супружница моя, Гликерия. Представить тебя по приезде не мог, в беспамятстве ты был. А это дочери, Серафима и Оленька...

При виде трех красавиц Матях просто остолбенел. И не из-за незнания, что делать, а потому, что вблизи хозяйку дома и ее наследниц видел впервые не имели здешние знатные дамы привычки по двору шастать, как простые девки или взятая в примачки племянница. Между тем посмотреть было на что. Невысокие чуть розоватые кокошники, густо усыпанные жемчугом, окаймляли белые как мел лица с ярко-сиреневыми щеками. Толстый слой пудры – или чем они там пользовались? – покрывал кожу такой жесткой коркой, что закрывал лицо от посторонних взглядов не хуже паранджи. К сожалению, этот слой не мог скрыть глаз и улыбок женщин. Под черными изящно выгнутыми бровями на Андрея смотрели глаза, в которых белок был абсолютно черным, черным как сажа, как ночное небо, как совесть европейского правозащитника. Карие зрачки смотрелись в них, как светлые кругляшки. Широкие улыбки открывали ровный ряд черных глянцевых зубов*.

* Черные зубы, почерненные белки, толстый слой румян – из песни слова не выкинешь, такая уж была в XVI в. на Руси мода.

– А-а... – открыл рот Андрей, не решаясь произнести какое-либо приветствие, а в голове стремительно проносились кадры из различных голливудских "ужастиков". Американские вампиры и ожившие мертвецы показались ему в этот миг образцом миловидности и шарма.

– Сюда, рядом с Дмитрием садись. – Илья Федотович вовремя избавил сержанта от мук, обняв за плечи и опустив на скамью.

Супруга села по левую руку от хозяина, девушки – рядом, напротив Матяха. Тот вздрогнул снова и уткнулся взглядом в стол, словно скромный девственник, впервые увидевший женскую грудь.

– Прасковья? Наконец-то! Ну, Никитушка, беги сюда!

Упитанного розовощекого мальчугана хозяин подхватил на руки, прижал к себе. Глазенки у наряженного в суконный длиннополый кафтанчик малыша лет пяти были карие, русые волосы. Матях скосил глаза в сторону девушки, и в этот миг она, одетая в простой сарафан, с платком на плечах и повойником на голове, с бледными бровями и настоящей смугловатой кожей, без всякой косметики, с простыми белыми зубами, показалась ему еще более красивой, чем в первый раз.

– Садись, племянница. – Илья Федотович опустился в кресло, посадил Никиту на колени, и тот немедленно принялся дергать завязки его подбитой горностаем ферязи. – Собрал я вас, чада мои, дабы поведать, что боярин Андрей согласился пойти под мою руку в боярские дети. А посему отныне место его за нашим столом. От меня по правую руку, рядом со старшим сыном моим, Дмитрием Ильичом. Даю я ему на кормление деревню Порез и земли, к ней прилегающие...

Боярские дочери почему-то дружно захихикали, и хозяин решительно хлопнул ладонью по столу:

– А ну, цыц, балаболки! И еще хочу сказать. Боярин Андрей в сече с татарами обеспамятовал, а посему рода-племени своего не знает. Но историю рода, которому отныне предался, он знать обязан. И ты, Никитушка, тоже послушай. О твоих родителях сказывать стану. – Илья Федотович откинулся на спинку кресла, повернув сына к себе лицом и глядя ему в глаза. – Помнить тебе надлежит, из каких корней ты выходишь, как деды наши честь свою блюли и как тебе ее блюсти следует.

Девицы замолкли. Похоже, с памятью предков в этом доме шутить не любили, и случайная ухмылка в неподходящий момент могла сильно выйти боком.

– Когда славные предки наши, Словен и Росс, – чуть прикрыв глаза, словно предаваясь воспоминаниям, начал боярин, – пришли на земли ильменские в три тысячи девяносто девятом от сотворения мира году, увидели они, что земли сии богаты людьми и мехами, деревом и железом. Основали братья город Словенск и Старую Руссу, стали княжить и ходить в походы ратные на запад, и восток, и юг, сея страх великий на египетские и другие варварские страны*. Правили они мудро и долго, и дети их с честью продолжали дело родительское. Летом года шесть тысяч триста сорокового стол от родителя принял князь Новгородский и Русский Гостомысл. Спустя три года отдал он дочь свою Умилу в жены князю соседнему, ориветскому. Вместе с дочерью его поехали самые преданные бояре, коих в землях новых, варяжских и стали именовать "умильными". Много лет жили они у ориветского князя, ходили в походы ратные, отражали натиски немцев безбожных. А в году шесть тысяч триста шестьдесят девятом князь Гостомысл почувствовал близость кончины своей. К часу этому из четырех сыновей его не осталось у стола ни единого. Все полегли ради дел славных, рубежи русские обороняя, варваров укрощая духом своим. Посему послал он вестников к дочери своей Умиле. И сказал ей устами верными, что желает видеть на отчем троне внука своего, нареченного Рюриком. Отпустила Умила детей на родные берега, Рюрика старшего, а с ним братьев Синеуса и Трувора. И дабы сердце материнское успокоить, поплыл беречь Рюрика самый преданный и храбрый из "умильных" бояр, род коего в пределах новгородских так с тех пор и рекли: Умильный. Честь по чести служили отцы наши. С Олегом Вещим ходили хазарам неразумным укорот давать, цареградцев данью обкладывать. Из рук апостола Андрея крещение святое принимали. Как немцы в схизматики из истинной веры подались да на земли Новгородские стали ходить разбойничать, то, Никитушка, славный предок наш Тихон Лукич Умильный в году шесть тысяч восемьсот двадцать девятом вместе с воеводой Лукой к свенам с ответным визитом отправились. Поперва в Финемарнен, опосля на Халоголад**. Да так погостевали, что схизматики страшной клятвой поклялись более с Русью не воевать, и доныне клятву сию хранят***. А как помрачение на князей нашло, Русь святую на куски порвали да нехристей поганых позвали суд над собой вершить, то к басурманам неразумным, в Орду Золотую, предки наши также за данью ходили****. Алексей Тихоныч – со Степаном Лепой, Михаил Алексеевич – с воеводой Анфалом. А в году шесть тысяч девятьсот тридцать первом на озере Котельковском в сече с князем литовским Витовтом отдал живот за отчизну прапрадед мой Даниил Михайлович...

* Здесь и далее история Руси излагается на основании летописей Холопьего монастыря на реке Мологе, хронографа академика М. Н. Тихомирова и "Истории Российской" В. Н. Татищева.

** Ныне – побережье Норвегии от Алты до Нарвина.

*** Ореховский мир, заключенный в 1323 г., продержался аж до Великой Смуты, то есть до конца XVI в.

**** Во время так называемого "Монголо-татарского ига" смоленские, новгородские, устьжанские ватаги ходили грабить Золотую орду каждые два-три года. Сарай сжигали десятки раз, города Болгар и Астрахань постоянно откупались данью. Самыми крупными считаются походы Прокопа и Смолянина в 1375 г. на 70 лодках, поход 1392 г., когда ватажники взяли Казань и город Жукотин. Поскольку в открытом бою монголо-татары оказались не способны противостоять русской рати, ханы были вынуждены ограничиваться многочисленными жалобами московским и владимирским князьям. Упомянутые в романе походы случились в 1363 и 1409 гг. соответственно.

Боярин перекрестился, вытащил из-за пазухи нательный крест, поцеловал его и вернул обратно.

– Дед мой, твой прапрадед, Никита, Порфирий Путиславович ходил с торговыми делами на Обь. Басурман по дороге мечом охаживал, а добычу у чукчей, у Ледовитого моря, на кость и меха выменивал. Также и в аглицкие порты на трех ладьях приходил с товаром, по пути собранным. Правды таить не стану, затмился разум у деда, поднял он меч свой супротив великого князя Иоанна Васильевича. Но вину признал, на кресте святом на верность присягнул и земли сии, на коих мы сейчас обитаем, от государя получил на вечные времена... Помолимся, дети мои, за упокой души славных родителей наших. И пусть даст Господь нам силы оказаться достойными деяний предков, не уронить чести имени своего, земли русской и рода бояр Умильных...

За столом повисла тишина. Под тяжелой дланью отца притих и несколько раз перекрестился даже малолетний Никитка – хотя молитвы, наверное, не произносил. Андрей, следуя общему примеру, опустил голову, шевеля губами, но думал не о Боге, а о себе. Что он мог сказать про свой род? Дед, наверное, сражался честно – потому как в Отечественную пропал без вести. Но то дед по материнской линии. Отец Андрея также "пропал без вести", поссорившись с матерью, когда будущему сержанту не было и четырех годиков. И всей чести что хоть от алиментов не бегал. А что было раньше, с прадедами и прапрадедами – дело темное. Честь рода... Интересно, а бегали бы в двадцатом веке от призыва молодые ребята, если бы каждому из них вот так же смотрели бы в затылок десять, двадцать поколений мужественных воинов? Можно сколько угодно утверждать, что люди разные, что дети за отцов не отвечают, что у каждого свой характер, а в семье не без урода – но Андрей почему-то был уверен, что ни Дмитрий, ни Никита из рода Умильных никогда не окажутся предателями или трусами. Потому что, имея таких предков, лучше умереть, чем предать или струсить.

– Все мы русские, – прервал молитвенное молчание Илья Федотович. Уверен я, боярин Андрей, что и твой род своего прошлого стыдиться не станет. Глаша, милая, раз уж мы собрались, прикажи Тимке, чтобы обедать накрывала. Полдень скоро. А дел насущных несчитано...

День и вправду оказался короток – сперва Матях с хозяином дома отправился на конюшню, где боярин выбрал для него попону, седло, потник, уздечку, попутно объясняя что-то и доказывая качественность упряжи. Увы, сержант в этом деле ничего не понимал, а потому мог только кивать, стараясь делать вдумчивый вид. Потом дородная тетка в красно-синем узорчатом плаще и темной овчиной душегрейке поверх шерстяной кофты с длинными рукавами долго снимала с него размеры тонкой льняной бечевкой. Затем Дмитрий проводил сержанта в деревню Бараши, которую гроза татарского набега каким-то чудом миновала. Там местный умелец снял размер с богатырской ноги Матяха, пообещав стачать сапоги всего за неделю. Заказали пару сапог яловых, на выход, и пару воловьих, для похода. Барчук, так и не спустившийся в крестьянском дворе с седла, довольно долго выговаривал смерду, чтобы тот все делал сам, детям не поручал, и чтобы кожу лучшую взял, не жадничал. Седовласый мужик лет сорока, скинув соломенную панаму с седой головы, покорно слушал, молча кивая и не роняя в ответ ни слова. Дмитрий вскоре выдохся – дал шпоры коню, умчался.

– Будь уверен, боярин, – проводив взглядом нетерпеливого мальчишку, сказал сапожник, – ладные сапоги справлю, сносу не будет.

Матях, поднявшись в седло, неспешным шагом двинулся следом за мальчиком, все еще опасаясь грохнуться с лошади, но уже несколько разобравшись в "органах управления". Все вместе по простоте напоминало большой неуклюжий джойстик: тронул бока пятками – поехали, натянул поводья тормоз, тянешь правый повод – поворачиваешь направо, левый – налево. Главное – не забывать ослаблять повод по мере поворота и вовсе отпускать, когда нужно ехать прямо. Все просто, за исключением пустяка: если ездок ненароком делал слишком резкое или сильное движение, конь мог повести себя самым неожиданным образом, вплоть до вставаний на дыбы или скачков, сбрасывающих ездока в траву. Плюс постоянно колышущееся, а то и жестко пинающее в зад деревянное седло. За полуторачасовую поездку Андрей намял им себе все, что только было можно. А все остальное – натер. В паху тоже нарастала боль из-за постоянно вывернутых в стороны ног. И если, выезжая из усадьбы, сержант подумывал по возвращении разговорить скромницу Прасковью, благо теперь он для нее как бы и ровня – боярский сын все-таки! – то на обратной дороге сержант мечтал только об одном: упасть ничком на свой топчан и не шевелиться до самого утра.

Глава 10

ПОМЕЩИК

– Боярин...

Андрей ощутил легкое прикосновение к плечу, резко поднял голову:

– Кто здесь?

– Вставай, боярин, заутреню проспишь, – хихикнула незнакомая девчонка и прыснула из терема.

– У-у-у... – разочарованно прогудел Андрей, одновременно потягиваясь всеми членами. – Так не договаривались.

Он перекатился на спину, покосился в сторону окна. Через щели вокруг закрытых ставен пробивались красные предрассветные лучи.

"Похоже, отныне я числюсь в списке здоровых, – понял Матях, откидывая одеяло. – Стало быть, Прасковьи с квасом у постельки мне больше не положено, а положено вскакивать ни свет ни заря и бежать, куда труба зовет".

Впрочем, дело привычное – на заставе сержанту тоже всегда первым подниматься приходится, чтобы потом подчиненных подгонять. Андрей натянул портки, ставшие уже привычными мягкие заячьи поршни, рубашку. Расправил складки, стянул ткань за спину, опоясался тяжелым ремнем.

– Коли заутреня, – невольно зевнул он, – значит, день начинается в церкви. Пойдем.

Никакой службы в часовне опять увидеть не удалось – трехдневное отпевание еще не закончилось, поп читал заупокойную. Правда, домочадцы боярина Умильного были все здесь: закутанные в платки дочери, холопы, подворники, девки. Крестились, кланялись.

"Их тут не меньше сотни, – подумал, присоединяясь к общей массе, Андрей, низко поклонился ближайшей иконе. – Богато живет Илья Федотович. На него одного такая толпа трудится. Интересно, а сколько на мою долю перепадет? – Он выпрямился, столкнувшись с пронзительным взглядом худощавого скуластого старца, грозно протягивающего ему распятие с высокого иконостаса. – Кстати, нужно крестиком обзавестись. А то один я тут такой, нехорошо".

Отвесив последний поклон, боярин Умильный повернулся к выходу. Следом заторопились все остальные.

В трапезной на столе уже возвышались блюда с холодными пирогами, кувшины с квасом и самовар с горячим сбитнем. По общему примеру Матях сам налил себе пряного напитка, закусил пирогом с грибами. Вторым ему попался пряженец с луковой начинкой. На горячее две девки принесли глубокую оловянную чашу с купающимся в коричневом соусе мясом, пару крупных караваев. Хозяева повытаскивали ножи, стали отрезать хлеб, накалывать мясо и класть на мягкие ломти. Однако, как приметил Матях, все, кроме Прасковьи, ели только мясо – пропитавшиеся соусом куски остались на столе. Худенькая скромница поступила наоборот – попробовала один хлеб, не притронувшись к скоромному угощению.

– Гликерия, подай квас, – попросил боярин. – Ты без меня погреб и амбары проверь, припасы сочти. Знать надобно, сколько за время набега крепостные наши съели. Что-то, может, прикупить потребуется. А коли что залежалось – отдай сиротам, пока не сгнило, себе потом свежее заготовим. Ты, Дмитрий, опять за старшего. Как отпевать закончат, телеги и лошадей дай смердам, почивших на кладбище отвезти. Вина хлебного для поминок выкати два бочонка. Ты, Никита...

– Можно, я собачек покормлю? – Не дожидаясь разрешения, мальчуган вскочил, пробежался вдоль стола, собирая несъеденный хлеб, и выскочил за дверь.

– Мальчишка, – усмехнулся в бороду Илья Федотович.

– А я, дядюшка, к увечным пойду, – поднялась Прасковья.

– Ты хоть поешь, добрая душа!

– Благодарствую, Илья Федотович, сыта.

– Сыта, сыта... Ай, молодые, – отмахнулся боярин, поднял со стола полотенце, вытер рот, усы, бороду. – Никто родителей не слушает. Да благословит Господь нашу трапезу, да принесет она пользу нашим телам и душам. Мы с тобой, боярин Андрей, в Порез отправимся. Поместье посмотришь, а как вернешься, отводную грамоту составлять станем. Митрий, вели коней оседлать, а мы сходим, железо гостю в дорогу соберем.

При виде деревянного потертого седла, лежащего на спине каурого* скакуна, Андрей мысленно содрогнулся, но виду не показал. Наклонился, прицепил круглый деревянный щит петлей за ремень позади седла, рядом с чересседельной сумкой, бердыш закинул за спину, через плечо, кистень и большущий засапожный нож пока запихал за пояс, ложку, бережно завернув в чистую тряпицу, уложил в поясную сумку. Целиком она не поместилась, ручка осталась снаружи – ну да не пилить же ее из-за этого? Перекинул ногу через седло, осторожно опустился на сиденье, прикусив губу.

* Каурый (масть) – светло-каштановый, рыжеватый.

"У меня там, наверное, синяк от колен до самой поясницы..." – про себя выругался он.

Илья Федотович, поцеловав жену, стремительно взлетел в седло, зачем-то причмокнул, послал коня вперед, в широко распахнутые ворота. Каурый сержанта, не дожидаясь понуканий, помчался следом. Седло несколько раз пнуло больное место. Андрей едва не взвыл и поднялся на стременах. Стало легче лошади шли широким наметом, встречный воздух легко пронизывал тонкую ткань, охлаждая тело. И Матях впервые подумал, что мчаться так по российским просторам – действительно хорошо!

– Мы, служивый, по той дороге пойдем, по которой вотяки уходили, через Святополье в сторону Поляниц, – оглянулся на Андрея боярин. – Взгляну, каково пришлось на тамошних выселках. А в лесу перед Поляницами к Порезу повернем. Прямая дорога, она, конечно, покороче, но подходы к Керзе приболочены, да и река сама неудобная. Верховому пройти можно, но телегу не провести. А от Поляниц дорог много расходится. Анареченская дорога туда подходит. Тем, кто за Урал собирается, на Обь али Печору – прямой путь. А кто из Сибири идет, оттуда али на Хлынов отворачивают, али к Москве, через брод боярина Дорошаты, за Лобань. Ну, и на Волгу поворот имеется, в самую Персию дорога. Это если на юг повернуть и за землями соседа моего, ниже порогов, на струги сесть. Вода, она есть-пить не просит, сама до дальнего берега донесет.

– Странно, когда такой важный перекресток в лесу оказывается. – Андрей настолько расхрабрился, что даже хлопнул своего скакуна по крупу, заставив ускорить шаг и нагнать боярина Умильного.

– А кто тебе сказал, что он в лесу? – засмеялся Илья Федотович. Вокруг Поляниц верст на пять округ давно лес извели. Поля, луга. Сено для купеческих обозов, бараны да кабанчики им на жаркое, постоялые дворы во множестве. Знамо дело, местный люд своего не упустит.

Теперь они ехали бок о бок. Матях то и дело косился на спутника: родовитый боярин, одетый в рубаху из камки, яркого узорчатого шелка, поверх которой, плотно облегая тело, сидел подбитый ватой жилет густого, как крымское вино, бордового цвета, с отороченными густым бобровым мехом воротом и обшлагами; в таких же темных, но зеленых штанах и высоких, до колен, васильково-синих сапогах из тончайшего сафьяна. По причине мирного времени боярин был безоружен – но Матях собственными глазами видел, как в широкий рукав рубашки Илья Федотович опустил продолговатый грузик кистеня, петля от коего осталась на запястье.

Впрочем, на этот раз сержант выглядел ничуть не хуже: синяя рубаха, черные мягкие шаровары, поблескивающий желтыми бляхами широкий пояс. Не князь, конечно, но и не смерд в застиранной рубахе, полотняных портах и с веревкой вместо пояса – Матях на подворников уже насмотрелся.

Дорога, обогнув березовую рощу, вытянулась в прямую линию, надвое рассекавшую изрядно вытоптанный татарами луг, потом повернула вдоль заросшей лебедой канавы, за которой тянулись ровные грядки с капустой – кочаны уже начали завязываться.

– Возов пятнадцать нарежут, – удовлетворенно отметил боярин. – Лепо капуста этим летом уродилась. Еще репы бы собрать, и зимовать можно без опаски.

– Твое, что ли, поле, Илья Федотович? – не подумавши, ляпнул Матях.

– Здесь все мое, – с некоторым удивлением покосился на служивого Умильный. – И три телеги из пятнадцати тоже мои будут.

– Я не про то говорю, Илья Федотович. Мужицкое поле или барщину на нем кто отбывает? – выкрутился Андрей.

– У меня барщины в крепостных грамотах уже, почитай, лет десять не упомянуто, – покачал головой боярин. – Без догляда доброго урожая не собрать. А смотреть некогда. Государь наш, батюшка Иоанн Васильевич, засиживаться по углам не дозволяет. Дел ратных ноне много. Кажинный год походы выпадают али дозоры на Засечной черте. Посему смердам я токмо оброк положил. А на залежные земли страдников посадил.

– Понятно.

– Мороки много, – отрицательно качнул головой Илья Федотович. – Вот округ Москвы помещики многие во страдников и крепостных ни оброка не берут, ни барщины не требуют. Золотом али серебром за землю получают, и все. Мыслю, надобно и мне так поступить. Мельники и кузнецы издавна рублем звонким за место и подъемные откупаются. И мне с товаром хлопотать не надо, и они быстрей поворачиваются.

Сержант не ответил. Андрей устал стоять в стременах, опустился в седло – и ему тут же стало не до разговоров.

Дорога тем временем нырнула во влажную низинку, пробилась сквозь густой ивовый кустарник, вновь поднялась к вспаханному полю, на котором зеленела молодая поросль.

– Федька Тверидин гречу посадил, – одобрительно кивнул боярин, придерживая коня. – Коли ранних заморозков не случится, успеет до осени второй урожай снять. Странно. Похоже, не ходили тут вотяки. Не потоптано ничего. Большой ратью по дороге вытянуться невозможно, обязательно все окрест с землей смешают. Так что, мыслю, целы все выселки у Святополья. И само оно цело. Давай-ка дорогу срежем и по меже до Керзи доскачем. Здесь версты три всего, не более.

Илья Федотович, дав шпоры, стремглав помчался по узкой травяной полоске между полем, засеянным гречей и грядками, над которыми покачивались широкие листья налившийся сладким соком свеклы.

– Господи, за что... – пробормотал Матях, потянул левый повод, поворачивая коня, и с силой пнул его пятками в бока.

Однако едва каурый перешел в галоп, заднице стало неожиданно легче. Седло уже не дергалось под седоком, поддавая ему в седалище, а лишь слегка покачивалось, как у несущегося по шоссе мотоцикла. Скачка продолжалась менее получаса. Когда впереди поднялась стена соснового бора, боярин перевел коня на шаг. Андрей, стиснув зубы, очень плавно подтянул поводья, и его каурый сообразил, сбросил скорость.

– Голову мерину придерживай, – оглянулся Илья Федотович, – не дай воды хлебнуть. Горячие кони.

Сперва Матях не понял, о чем идет речь, но, подъехав ближе, увидел скрытый за высокой прибрежной осокой ручей шириной метра четыре. Прозрачная вода журчала над темными валунами, кружила длинные пряди водорослей, поблескивала боками мелких рыбешек, рыскающих от берега к берегу.

– Керзя, – представил реку Умильный, направляя коня в воду, и вскоре поднялся на противоположный, поросший сосняком берег. – Еще версты четыре до Селитры, торный тракт за ней.

По лесу гнать во весь опор боярин не решался, но скорость все равно держал приличную, и Матях еле успевал уворачиваться от низких ветвей деревьев, несколько раз едва не выпав из седла. К счастью, его скакун, в отличие от автомобиля или мотоцикла, сам догадывался огибать препятствия, которые попадались на пути. А то бы дело без аварии не закончилось. Наконец Илья Федотович остановился, спешился, отпустил подпругу.

– Вот и она, родимая. Давай, служивый, коней напоим да сами червячка заморим. Полпути уже позади.

– А как насчет "горячим коням пить нельзя"? – с облегчением спрыгнул на землю Матях и наклонился, разыскивая пряжку под брюхом мерина.

– Да ты что, служивый? – удивленно приподнял брови боярин. – Мы же с полверсты шагом шли. Выходились кони, остыли. Ты подпругу-то ослабь, не то каурка голову опустить не сможет.

– Сейчас. – Сержант уже нашел пряжку, но все никак не мог разобраться с хитрым захлестом ремня. Наконец тот поддался, повис. Андрей взял коня под уздцы, подвел к ручью в полшага шириной. – Это что, та самая Селитра и есть?