Текст книги "Изнанка"

Автор книги: Александр Бялко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

История после истории

В следующее воскресенье в Погорске прошли выборы мэра. Уже в понедельник Гурченко сдал дела в Покровске и полностью переехал на работу в Погорск, к Докину. Тем более, там тоже было чем заняться. Висело нераскрытое убийство зама главы города.

Что касается убийства мэра Покровска, то расследование не окончено до сих пор. Сменились два главных следователя, а следствие не продвинулось ни на шаг. Оно и не продвинется, пока не найдут синюю папочку Гурченко, где кое-что есть, вы сами об этом знаете. Гурченко – неплохой следователь. По делу об погорском убийстве он нарыл столько, что Докин пошел под суд, но до него не дожил. При странных обстоятельствах повесился на рукаве тюремной робы в самом охраняемом тюремном изоляторе страны. И все только потому, что следователи прокуратуры нашли папочку.

Я очень люблю, когда в конце книги пишут, что же произошло с действующими лицами потом. Как Пушкин «Пиковую даму» закончил: Лиза быстро вышла замуж, а Германа свезли в сумасшедший дом. Но летописец не властен над временем и не знает, что станется с героями повести сегодня и что будет с ними завтра.

В августе покровцы выбрали себе нового мэра. Им стал Стоянов, который не просто включился в борьбу, но и уверено победил. За него проголосовало больше 80 % покровского народа. За его конкурента, Качера, проголосовало меньше 7 %. Качера через полтора года провалили и на выборах в городской совет, не за горами и то время, когда его выгонят и из директоров школы.

Ирина благополучно родила мальчика. Участвовать в избирательной компании с грудным ребенком не очень-то сподручно, поэтому Ирина снова пришла к Стоянову уже на инаугурацию в Дом ученых. Губернатор вручил Стоянову удостоверение, академики и министры на сцене жали ему руку, а он прочел без ошибок клятву главы города. Приехал даже мэр Погорска Докин. Как-никак Погорск – районный центр. Тоже говорил слова и жал руку.

Депутат Бездриско попал под новый избирательный закон, когда всех депутатов выбирают по партийным спискам. Болезнь его все еще не прошла, и он все также маниакально ненавидит Стоянова, считая его виноватым во всех своих неудачах.

Профессор Шварц по-прежнему изучает затмения, но все больше работы за него выполняет Кузнецов, который защитил диссертацию и стал кандидатом наук.

Бизнес у Львова расцвел, и он теперь крупный предприниматель, участвует в больших проектах, мелочевкой не занимается.

Студентка-практикантка Людмила окончила институт в Москве, стала врачом в частной элитной клинике. Вышла замуж и счастлива. Счастлив ли ее муж, не знаю, ведь красивая жена – не твоя жена, говорит народная мудрость.

В эпоху стабильности спрос на нитки падает. Падает и производство ниток в Покровске. Геморроев подумывает продать фабрику под застройку и перебраться наконец в Ниццу, в свою скромную десятикомнатную квартирку с видом на море.

Летом того года ушел из жизни Максимов, унеся с собой многое, что помогло бы в расследовании убийства Потерянова. Умер он счастливым, после того как его сын принес с выпускного вечера аттестат зрелости.

А город растет, строится, новые люди делают его историю, а новые летописцы ее напишут.

Следующее затмение ожидается 29 марта 2006 года, но это уже другая история.[3]3
  Хотел бы обратить внимание читателей на дар предвидения у Парамона Черноты. В предсказанный им день затмения снова был убит мэр. Это произошло в подмосковном Дзержинске. – Прим. А.Б.


[Закрыть]

Парамон Чернота
Обратная сторона телевизора

Между ложью и правдой очень небольшая разница.

Существенно их отличает только то, что ложь обязана придерживаться правдоподобия, а правда – нет.

Марк Твен (перевод автора)

Случай в тумане

Рассказ я хотел бы начать с первого марта 1998 года, хотя описываемые события происходили и до и после этой даты. Просто этот день оказался из тех редких дней, которые меняют наше прошлое. Они столь же редки, как и дни, меняющие наше будущее. К счастью, прошлое изменилось только в жизни журналиста Парамона Черноты. Он в это время работал в одной очень значительной газете. Не буду ее называть, чтобы не создавать ей рекламу. Парамон работал на радио, потом на телевидение, наконец попал в газету. И пусть ему было уже за сорок, он все еще верил, что лучшее ждет его впереди, ничего не боялся и ни за что не держался, кроме своего жизненного призвания – журналистики.

1998 год начинался трудно. Во всем ощущалось предчувствие кризиса. Правда, что за кризис и как к нему готовиться, никто не знал. Просто в воздухе витал какой-то запах гнили, как в давно заброшенном доме. Заходишь туда, глаза видят обычное помещение, а нос предостерегает: ступишь на середину комнаты – провалишься в тартарары.

Год кое-как пересилил зиму, и по календарю началась весна. Но только по календарю. На улице стояла мерзкая погода. Вроде бы и температура перевалила за ноль, но было мокро, холодно, и в воздухе висела не то изморось, не то туман. Небо затянуто ровной серой пеленой, так что увидеть солнце не представлялось никакой надежды. Настроение у Парамона тоже было мерзкое. Когда в конце рабочего дня он достал из редакционного холодильника бутылку хорошей, не паленой водки, никто его не поддержал, сославшись на дела, обстоятельства и работу. Это вывело Парамона из себя. Вообще-то сотрудники называли его Пашей, чтобы не дразнить редким именем. Так вот, Пашу взбесило отношение коллег к этому дню. Паша достал бутылку вовсе не потому, что любил выпить или был алкоголиком. Три года назад, когда убили Станислава Веткина, самого известного журналиста в стране, все говорили, даже президент, что будем помнить друга, а вот прошло всего три года, и всем некогда. Даже для маленькой заметки не нашлось места в газете!

Для Паши Веткин был не просто убитый журналист. Это был друг, близкий человек. Они познакомились довольно давно, до того, как Стас стал звездой телеэкрана. И даже когда Стас стал главой крупнейшей телекомпании в России, а Паша, в очередной раз разругавшись с начальством, опять поменял работу и снова начал все с нуля, Станислав не забыл его и не отгородился начальственной стеной из замов и секретарш. Дел было и у того и у другого по горло, и виделись они случайно, на каких-то журналистских мероприятиях. Сейчас Парамон до смерти жалел, что они виделись так редко. Кто бы знал!

Упрямый Паша в одиночестве налил себе рюмку – все равно на поминках не чокаются. Выпил с горем пополам и закрутил бутылку. Пить не хотелось, домой идти было незачем, жена работала много и приходила поздно. Паша решил прогуляться пешком до метро. Редакция располагалась на улице Правды, хотя она была тогда не улицей, а тупиком. Паша часто шутил, объясняя, как проехать в редакцию: «Тупик правды».

От большой тоски и отсутствия дел Паша решил пойти пешком к метро «Белорусская». В мокрой грязи почти не отражались слепые огоньки уличных фонарей. Туман и лужи не позволяли погрузиться в печаль, которая подобала сегодняшнему дню.

Спустившись в давку метро, он попал как раз в час пик. Обычно с работы он так рано не уходил. Вагоны были набиты мокрыми хмурыми москвичами, возвращавшимися с работы. Проехав несколько остановок, Парамон не выдержал и полез к выходу. Выбрался он на «Новокузнецкой». В белесом тумане у метро играла веселая музыка. Он решил прогуляться, а поскольку убийство Веткина не выходило из головы, он сразу вспомнил, что здесь неподалеку Стас жил, здесь же его и убили. Паша был слишком сентиментален для нормального журналиста. Холя и лелея свою тоску, он пошел по знакомому маршруту. Здание Министерства радио и телевидения все еще светилось большими окнами. Там он впервые познакомился со Стасиком, когда тот работал на иновещании. Это было радио на заграницу – наш ответ «Голосу Америки». По скрипучим и кривым паркетным коридорам пробегал Стас без толку почти пять лет своей жизни. Тот, кто первый раз приходил сюда, не мог найти этот огромный дом. Дело в том, что его официальный адрес почему-то был по Четверговой улице, а на самом деле он стоял по Кузнечной, параллельной. Пройдя здание Министерства радио и телевидения, Паша миновал ряд домиков, оставшихся со времен Островского. Справа тянулась серая стена сталинского жилого дома, напоминавшая о том, что в Замоскворечье жили и после Островского. На той же стороне он увидел посольство, занимающее красивый особняк, а напротив – дом времен Брежнева, где снимали любимый фильм «Иван Васильевич меняет профессию». На первом этаже его располагался магазин «Радиолюбитель», в котором Паша покупал себе первый диктофон для работы. Переплатить пришлось раза в три. Рядом, на остановке трамвая, стояла церквушка, а прямо за ней – особняк городской прокуратуры времен Екатерины. Значит, и до Островского в Замоскворечье кипела жизнь, решил про себя Паша, довольный такой незапланированной экскурсией, в которой он был сам себе экскурсоводом.

Пройдя еще немного и отметив про себя доходные дома начала ХХ века, он вдруг обратил внимание на невзрачный одноэтажный особняк пушкинской поры. Паша давно знал, что этот особняк купил для своей фирмы олигарх Пересовский, но никогда не задумывался, что он расположен так близко от дома Веткина. Веткин жил, говоря языком экскурсовода, в образце строительства хрущевской эпохи. Хрущевки бывают не только пятиэтажные. Строили тогда и девяти-, и двенадцатиэтажные дома. С такими же узкими и неудобными лестницами и крошечными квартирами. В таком доме номер 39 по Кузнечной улице и жил Стас Веткин. Прикинув расстояние, Паша понял, что Веткин из окна мог видеть, что делается у Пересовского в офисе.

Паша вошел во двор. Ничего интересного дом собой не представлял. Таких домов тысячи. Если бы не погода, можно было бы посидеть под фонарем на лавочке у подъезда и погрустить, подумал Паша, глядя на простую дверь, куда в последний раз вошел Стас и откуда он ушел в последний путь. Еще немного погрустив, он решил, что теперь пойдет к ближайшему метро «Павелецкая», а оттуда – сразу домой. Никого вокруг не было. Он помнил этот подъезд, заваленный цветами три года назад. Сейчас ни одного человека, ни одной веточки цветов. Тишина такая, как будто три часа ночи, а не восемь вечера.

Паша побрел к метро. Только двое двигались навстречу ему из тумана. Шли они не спеша и не прогуливаясь, типичной московской деловой походкой, по которой отличишь коренного москвича в любой точке мира. Они очень спокойно разговаривали на ходу, и чем ближе походили к фонарю, тем отчетливее Паша понимал, что одного из них точно знает. Подойдя совсем вплотную, он окончательно убедился, что это Стас Веткин. Тот тоже узнал Пашу, слегка кивнул и прищурил глаза под толстыми стеклами очков. Природная интеллигентность Стаса проявила себя: он не мог не поздороваться со знакомым хотя бы глазами, пусть это и было смертельно опасно. Паша посмотрел на второго. Его он точно никогда не видел, профессиональная память не могла обмануть. Паша, ошалевший, застыл на месте, провожая пару взглядом, а те в прежнем темпе прошли к дому и скрылись в подъезде. Когда способность соображать вернулась, Паша быстрым шагом пошел по направлению к метро. Проходя мимо дома Пересовского, он размышлял о том, что никто и никогда не узнает правды, потому что он, Паша, будет молчать.

Дома он ни слова не сказал жене о сегодняшней встрече. Спросил, как отметили годовщину сотрудники телевидения, и, узнав, что никак, достал водку и выпил, не чокаясь, с женой. Обычно после этого Паша становился разговорчив, но сейчас он ушел в себя и надолго замолчал. Жена, зная его сентиментальность, подумала, что он переживает за Веткина. Она тоже помнила Стаса и не приставала с разговорами.

Второй день весны

Наутро Паша пришел в редакцию и сел за рабочий стол раньше всех, когда нормальные московские журналисты еще нежатся в постели. В комнате стояли еще два стола, за которыми работали женщины. Разбирая свой стол, заваленный бумагами, Паша нещадно выбросил все ненужное, подвинул поудобней компьютер и начал думать. Прежде всего надо собрать данные о самом убийстве. Что он знал о нем? Да ничего. Убили – и это главное. Как убили – неважно. Профессиональное любопытство заглушила настоящая скорбь. Это же он отметил в материалах коллег, писавших про убийство Веткина. Однако в море эмоций и шока он разыскал несколько подробных описаний. Это были не наши журналисты, и им было все равно, кто такой Веткин.

Первое, что бросалось в глаза, – стрелял непрофессионал. Какой же профессионал попадет в плечо, вернее, даже в предплечье первой пулей. Второе – Стас был кандидатом в олимпийскую сборную по бегу, это что-нибудь значит. И при таком преимуществе он не смог убежать по лестнице от преследующего его киллера. Получалось, что киллера надо искать в сборной страны по бегу. Пуля, по результатам баллистической экспертизы, попала в плечо сверху. Это было бы логично, если бы киллер ждал Стаса на лестнице, выше жертвы. Но зачем тогда Стасик бежал вверх, к квартире, а не выскочил на улицу, что было бы естественно? Бежать вверх он мог только через киллера. Что, киллер любезно пропустил его, а потом стал стрелять? Тогда бы пули были пущены снизу. Почему он не поехал, как обычно, на лифте? В-третьих, жена Стаса Меланья зачем-то вымыла лестницу в подъезде сразу после убийства и ушла в офис Пересовского через дорогу от дома.

Кроме того, вся страна ломала голову над загадкой, почему Стаса хоронили в очках. Тут тоже была существенная неувязка. Говорили, что это его любимые очки, но любимые очки разбились на лестнице, когда он падал раненный, и не могли быть в гробу.

И наконец, самое интересное: соседи не могли точно вспомнить, когда Веткин пришел домой. Одни говорили – в семь, другие – в девять. Веткин был настолько знаменит и заметен, что перепутать его с кем-то очень трудно. Следствие решило, что все-таки в девять, поскольку в это время он приехал на машине и в это же время его убили. Впрочем, ничто не мешало ему прийти раньше, без машины.

В кармане пиджака убитого лежала тысяча американских долларов. Странная сумма. Для мелких расходов многовато, а для серьезных дел – это почти ничего. Веткин был уже на таком уровне, что мелкие покупки для него делали помощники, а для крупных он пользовался счетами в банках и кредитными карточками.

У Паши возникли серьезные подозрения. Чтобы проверить их, требовалось время и возможность встретиться с кругом лиц, знавших Стаса и общавшихся с ним в последние дни.

По коридору мимо Пашиной комнаты, которая никогда не закрывалась, пробежал зам главного редактора. Не здороваясь и не удивившись, что сотрудник с утра уже на месте, он крикнул на бегу:

– Чернота, когда сдашь правку статьи?

Паша как хороший журналист занялся правкой, чтобы от него отстали, вспоминая по ходу, к кому можно сейчас пойти в «Останкино», чтобы начать собирать информацию.

Видимо, кто-то из предков Парамона был немцем, иначе не понять, почему он все свои дела осуществлял последовательно и настойчиво – не по-русски.

К часу дня редакция наполнилась народом. Пришли его соседки по комнате, тяжело дыша, как будто перед уходом домой, а не в начале рабочего дня. Паша довел статью до совершенства и отнес ее заму главного редактора. Взглянул на часы. Если в газеты сотрудники приходят к обеду, то на телевидение – после обеда. В третьем часу он не выдержал и позвонил в «Останкино». Там у него была хорошая знакомая, еще по факультету журналистики, – Ирина Сивкина.

– Алло! Здравствуй, Ира, это Паша.

Ушки соседок по редакции навострились. В комнате стало неожиданно тихо.

– Да, Паша, привет. Как дела?

– У меня есть задание от газеты, связанное с телевидением. Можно с тобой проконсультироваться?

У Паши давно висел материал, связанный с телевизионными делами, до которого он никак не мог добраться, да и начальство не торопило.

– Пожалуйста, я целый день на работе.

– Вот и прекрасно, а как сегодня?

– Что-то срочное?

– Не совсем, но все-таки.

Паша посмотрел на застывших женщин-коллег.

– Приходи после обеда. Мы сидим все там же, на одиннадцатом этаже, если не забыл еще.

– Не забыл. А с пропусками у вас все так же строго?

– Нет, уже не так строго. Но паспорт не забудь.

– Хорошо, буду через час. Пока.

– Пока.

Глядя, как торопливо собирается Паша, его старшая соседка не могла не спросить:

– К подружке?

– Да, но по делу. Зам главного давит. Надеюсь на помощь друзей.

– Давай-давай, – ехидно напутствовала она.

Уже через час Паша был у входа в телецентр. Все те же вращающие двери, все так же враждебно смотрит бюро пропусков, как будто никого чужого не хочет пускать в волшебный мир телевизора. Такие же хмурые милиционеры на входе проверяют документы, и такая же громкая толпа у лифтов. В «Останкино» традиция: в лифтах надо говорить много и громко, надо смеяться. Все постоянные сотрудники так и делают. Это чтобы пришлые люди видели, в каком веселом и беззаботном мире пребывают те счастливцы, которые попали на телевидение. Лифты – еще и источник информации, так сказать, канал связи между громадным количеством редакций и телеканалов, которые между собой практически не общаются.

– Ты слышал, такого-то снимают с должности?

– Нет, а ты откуда знаешь?

– Из его редакции в лифте говорили.

Когда кого-то назначают, увольняют или начинается новый проект, весть об этом разносится исключительно через останкинские лифты. Причем не только в своем мире телевидения, но и по всей стране.

– Видел, бригада новостей в Кремль поехала?

– Говорят, президент правительство в отставку отправил.

– Да что ты! С какой радости?

– Смотри за новостями.

Обо всем этом думал Паша, вталкиваясь в лифт и нажимая одиннадцатый этаж. Все те же веселые разговоры, шум, секретарши с бумагами к начальству, задумчивые журналисты, которых он отличал по глазам, и масса другого народа, о чем говорящего и чем занятого – непонятно.

К одиннадцатому этажу в лифте почти никого не осталось, он вышел и побрел по знакомым коридорам. Все было как и десять лет назад. Вот и комната, где сидел Веткин со своими коллегами. Справа читальный зал, где поругавшиеся с начальством сотрудники читали для психотерапии «Советскую энциклопедию». Слева – кабинет главного редактора, не знаю, как он теперь называется. А вот и комната, где сидело человек восемь самых молодых и подающих надежды. Сейчас тут осталась одна Сивкина. Надежды остальных во что-то материализовались.

– Здравствуй, Ириша! Ты все такая же.

Парамон не врал: Сивкина и вправду не сильно изменилась.

– Стараемся, но время берет свое. Ты сразу лучше расскажи, зачем пришел, не вешай лапшу на уши. То от тебя три года ни слуху ни духу, а то бегом прибежал.

– Ну, врать не буду. Хочу на телевидение устроиться.

– А я ведь говорила тебе, что телевидение – это наркотик. Кто раз попробовал, уже с этой иглы не слезет.

– Да что я пробовал? Журналистом пару репортажей сделал и все! Журналистика она и в Африке журналистика – так нас с тобой учили.

– Ну не скажи! Это затягивает. Хотя что мы с тобой спорим? Я прямо сейчас позвоню в редакцию Тормошилова...

– Самого Тормошилова?

– А что такое? Ему нужен ассистент режиссера на новую передачу «Татами – мозгами».

– Ира, я же ничего в режиссуре не понимаю, тебе ли не знать, мы же вместе учились!

– Если ты такой наивный юноша, что думаешь, что ассистент режиссера занимается режиссурой, тогда тебе действительно надо поучиться. А поучиться лучше всего у Тормошилова. Вот Варлам Строганов, например.

– Из передачи «Песен воз»?

– Не просто из передачи, а ведущий передачи, любимец всей страны. Начинал у Тормошилова осветителем. Бебики носил по студии, а сам смотрел, как Тормошилов работает. Вот и научился без отрыва от бебиков.

– Кто такие бебики?

– Это лампочки такие, малый свет.

– Ну вот видишь, я самых простых вещей не знаю!

– Не мудри. Хочешь работать на телевидении – все выучишь. Или вот Виталька Прокуроров, тот вообще у Тормошилова постановщиком начинал.

– Режиссером-постановщиком?

– Какой ты все-таки дурак, Парамон! Режиссер-постановщик – это высшая должность. Это сам Тормошилов, а постановщик – это тот, кто декорации ставит и гвоздями прибивает. Еще их монтировщиками называют, кто как. Вот Виталька и таскал декорации, а сам учился. А сейчас, смотри, у него своя передача, он депутат и все такое.

– Ладно, звони. А платят там хорошо?

– Уж не хуже, чем в твоей газете. Сам договаривайся о деньгах. Но предупреждаю: Тормошилов в работе – зверь. Будет тяжело.

– Не привыкать. Давай звони.

Должен в этом месте напомнить читателям, что в то время мобильные телефоны были неслыханной роскошью. Договаривались с простых телефонов, просили перезвонить и ждали звонка. Пока Ира искала нужного человека, Парамон думал о том, правильный ли он совершает шаг. Наконец нужный человек ответил, встречу назначил на завтра, и от сердца отлегло. Можно было просто поболтать, но засевшая в мозгу мысль не давала Паше покоя.

– Ты помнишь, вчера три года было Веткину. Вы отмечали?

– Так, как-то никак. Кстати, а ты в курсе, что Веткин, когда пришел с радио сюда, первым стал у Тормошилова работать?

– Нет, я не знал.

Паша понял, что это судьба. Где еще поближе поговоришь с людьми, как не на работе!

– Так вот знай. А вы в газете хоть помянули?

– Я один стопку водки хлопнул и все. А не знаешь, что говорят? Как следствие продвинулось за эти годы?

– Да никак. А что не ясно? Все знают, кто убил, но никто ничего не раскроет.

– Как знают, кто убил?

– А ты что, не знаешь? Все «Останкино» говорит.

– И кто?

– Да Леша Двубаш.

– Господи, а он-то при чем?

– Как, ты не знаешь? У него с Меланьей Веткиной роман. Еще при живом Веткине начался. Вот они его и грохнули.

– Какие-то ты страшные вещи говоришь. Мне не верится!

Ирина почему-то перешла на шепот и подвинулась к Черноте.

– В Библии есть пророчество. Если мужчина убивает мужа, чтобы обладать женой, на него падает проклятье Бога. Все «Останкино» знает, что Двубаш болеет. Говорят, рак у него, не выживет. Проклятье на нем!

Против таких сильных аргументов возразить было нечего. Паша заспешил обратно, поблагодарил Ирку и обещал почаще встречаться. Однако избавиться от мыслей про Библию не мог. У Паши была старая журналистская выучка: он должен полностью проверить достоверность информации. Вместо того чтобы ехать домой, он вернулся в редакцию. У завхоза в кладовке лежало штук десять Библий, их приносили соседи из какого-то религиозного журнала. Не заходя к себе, Паша открыл кладовку, взял хороший экземпляр Библии и пошел на рабочее место. Его не ждали. Женские вещи: пудреницы, тени, помада – вперемежку с листками каких-то статей были разложены по его столу. Дамы удивленно собрали их и продолжили работу. В обязанности Пашиной соседки входило отвечать на звонки читателей, и она непрерывно тарахтела по телефону.

Весь этот редакционный дурдом не смущал Пашу. Он сел на свое место, сдвинул все лишнее и раскрыл Библию. Дверь в коридор не закрывалась, и Пашин стол было видно снаружи. Все пробегающие по редакции с удивлением останавливали взгляд на Паше, держащем толстую черную книгу с надписью «Библия» и большим золотым крестом на обложке. Выражение Пашиного лица соответствовало читаемой литературе.

Зам главного в очередной раз заглянул в комнату и, увидев эту картину, по привычке спросил:

– Когда сдашь правку статьи?

– Уже лежит у вас на столе, – не отрываясь от текста, произнес Паша.

– Сейчас посмотрю.

«В секту какую-то парень попал, – подумал зам главного редактора. – Жалко. Хотя главное – пусть работает хорошо, а остальное – дело личное».

В редакцию приходили и уходили люди, непрерывно звонил телефон, по коридору сновала масса народа. Паша читал. В комнату заходили приятели – рассказать историю или анекдот, громко хохотали с соседками. Телефон разрывался от звонков. Паша читал. Прибегал зам главного, дал новое задание. Паша кивнул, не отрываясь от чтения.

В какой-то момент он понял, что великий юморист Марк Твен вовсе не шутил, когда писал про мальчика из немецкой семьи, который выучил Библию и сошел с ума. Паша прочел всего лишь треть, но близок был к герою Марка Твена. Наконец во второй книге Царств, в главе 11 он нашел, что искал: «Однажды под вечер Давид, встав с постели, прогуливался на кровле царского дома и увидел с кровли купающуюся женщину; а та женщина была очень красива. И послал Давид разведать, кто эта женщина? И сказали ему: это Вирсавия, дочь Елиама, жена Урии Хеттеянина. Давид послал слуг взять ее; и она пришла к нему, и он спал с нею». Потом Давид, как верховный главнокомандующий, отдает приказ послать этого несчастного Урию на войну (видно, тот был военным), причем пишет в письме так: «Поставьте Урию там, где будет самое сильное сражение, и отступите от него, чтоб он был поражен и умер». Естественно, генералы так и сделали. Урия погиб, штурмуя какой-то город. Гонец пришел докладывать царю: «Одолевали нас те люди и вышли мы в поле, и мы преследовали их до входа в ворота; тогда стреляли стрелки со стены на рабов твоих, и умерли некоторые из рабов царя; умер также и раб твой Урия Хеттеянин». «И услышала жена Урии, что умер Урия, муж ее, и плакала по муже своем. Когда кончилось время плача, Давид послал, и взял ее в дом свой, и она сделалась женою и родила ему сына. И было это дело, которое сделал Давид, зло в очах Господа».

Теперь Паша не читал, а смотрел в потолок. История была и похожа, и непохожа. Давид все-таки начальник, царь, а Леша Двубаш, наоборот, – заместитель у Веткина. У Давида, судя по предыдущим книгам, жен и так хватало, как у короля Саудовской Аравии. Сходилось только то, что расправились с мужьями любовники чужими руками. Пашу удивило еще и то, что столько безобразий творилось на страницах Библии, но Бог не вмешивался. Бога задел почему-то именно этот эпизод. Больше для порядка, чем из интереса Паша, продолжил чтение. С преступлением все более или менее понятно, надо узнать про наказание.

Бог не стал лично общаться с Давидом, а послал к нему пророка Нафана. В современной версии, видимо, эту роль выполняла Ирка Сивкина. Нафан, передавая волю Божью, сказал: «...не отступит меч от дома твоего во веки, за то, что ты пренебрег Меня и взял жену Урии Хеттеянина, чтоб она была тебе женою. Так говорит Господь: вот, Я воздвигну на тебя зло из дома твоего, и возьму жен твоих пред глазами твоими, и отдам ближнему твоему, и будет он спать с женами твоими пред солнцем; ты сделал тайно, а Я сделаю это пред всем Израилем и пред солнцем... Господь снял с тебя грех твой; ты не умрешь; но как ты этим делом подал повод врагам Господа хулить Его, то умрет родившийся у тебя сын».

Паша был возмущен. Мы все привыкли, что сын за отца не отвечает. И при чем тут только что родившееся дитя? Тем не менее, через семь дней ребенок умер от болезни. Одно ясно: самого царя Давида болезни обошли. Паша полистал Библию. Давид еще долго попадался на страницах книг Царств. Версия Сивкиной в библейском прочтении никуда не годилась. Здоров Двубаш или болен, его из списка подозреваемых пришлось убрать.

Время было уже позднее, редакция опустела. Надо бы пойти домой, выспаться. Завтра предстояла тяжелая встреча с самим Тормошиловым и, возможно, в связи с этим, – смена жизненного пути. Надо бы подготовиться.