Текст книги "Алый флаг Аквилонии Спасите наши души"

Автор книги: Александр Михайловский

Соавторы: Юлия Маркова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Вот один из британцев решил отойти погадить, стесняясь делать это на глазах у товарищей. Обратившись лицом в сторону костра, он успел спустить штаны, присесть... и в этот момент ощутил, как его рот зажимает чужая мозолистая рука, а глотку от уха до уха перехватывает холодная отточенная сталь. Готов. Минус один.

Другие солдаты, заметив, что их приятель что-то слишком долго отправляет естественные надобности, сначала принялись шутить по этому поводу, но потом, когда стандартный набор шуток закончился, а их товарищ все не появлялся, стали окликать его по имени – мол, Том Поуп, куда ты делся. Потом четверо солдат встали и пошли проверить, что случилось. Лишь у одного обормота в руке имелся обнаженный револьвер¹⁷, остальные были вооружены устрашающего размера ножевидными штыками от винтовок, оставив свое оружие составленным в козлы – и именно это обстоятельство побудило младшего унтера Неделина форсировать начало операции. Единственной его заботой было, чтобы при стрельбе случайно не задеть местных, которые со связанными за спиной руками сидели на земле, чуть в стороне, в тени раскидистого дерева.

Привстав на одно колено, младший унтер срезал всех четверых одной очередью из своего пистолета-пулемета Федорова, и в этот же момент выстрелы полукругом загрохотали по всему восточному краю поляны. Несколько вражеских солдат опрометью кинулись к своему оружию, но были скошены короткими очередями «Мадсенов». А выхватившего револьвер и пытавшегося командовать офицера не насмерть, в плечо, подстрелил вольноопределяющийся Кариметов, после чего тот упал на землю и притворился мертвым. Весь бой, больше похожий на избиение младенцев, продолжался не более двух минут – и вслед за тем наступила тишина, прерываемая только стонами и проклятиями раненых британцев.

И тогда морские пехотинцы императрицы Ольги вышли из леса и принялись править недоделки, одиночными выстрелами в голову делая еще живых врагов мертвыми. Жалости к неприятелю при этом не испытывал никто -это чувство у бойцов младшего унтера Неделина предназначалось для местных женщин и подростков обоих полов, которые, будто скотина, были привязаны за ноги к вбитым в землю кольям. Немедленная кара обошла стороной только подстреленного офицера: ему перевязали плечо и дали хлебнуть бренди из собственной фляжки. Кариметов задал пленному несколько обычных в таких случаях вопросов, и получил вполне однозначные ответы, после чего дальнейший допрос был приостановлен до прибытия капитан-лейтенанта Голованова. Пленный назвался лейтенантом Аланом Тейлором, командиром взвода в пятом батальоне Норфолкского пехотного полка британской армии, в полном составе пропавшего из своего мира двенадцатого августа тысяча девятьсот пятнадцатого года во время ожесточенного сражения англо-французского десанта с турецкими войсками.

Помимо шанцевого инструмента и прочего носимого имущества, включая каски-тарелки, трофеями морских пехотинцев стали двадцать две винтовки Ли-Энфилда с ножевидными штыками, два пулемета Льюиса, которыми солдаты врага не успели воспользоваться, а также три револьвера при некотором запасе патронов ко всему этому арсеналу. Захваченных британцами местных морские пехотинцы пока развязывать не торопились, дожидаясь прибытия Наты, чтобы та объяснила беднягам, что к чему – а то разбегутся сдуру по окрестностям, ищи их потом в темноте. Несчастным только принесли воды в британских котелках и дали испить из своих рук.

Когда на западном небосклоне вовсю полыхала багрянцем местная закатная заря, на поляне, где закончил свое существование взвод британской пехоты, появился капитан-лейтенант Голованов со товарищи. А там работа была в самом разгаре: шестеро морпехов раздевали трупы англичан догола, и попарно, без всякого почтения, за руки за ноги, оттаскивали тела на край поляны, где уже на следующий день ими поживятся любители дармового мяса. В этом диком мире может пригодиться каждая тряпочка. При этом двое других, в том числе и вольноопределяющийся Кариметов, продолжали вертеть на вертеле над углями почти пропекшуюся тушу годовалого подсвинка. Не пропадать же добру после того, как британцы отправились ужинать в аду.

На все эти действия солдат неизвестной армии со страшно размалеванными, как у дикарей, лицами, круглыми от ужаса глазами взирал связанный по рукам и ногам британский офицер. Все это представлялось ему Господней карой, внезапно настигшей заносчивых обитателей Туманного Альбиона.

– Британцы это, товарищ капитан-лейтенант, – доложил командиру младший унтер Неделин. – Пропали из своего мира в августе тысяча девятьсот пятнадцатого года, когда англо-французский десант пытался отбить у турок пролив Дарданеллы. Ну, мы их того... как учили, подвели всех к общему знаменателю. На этом свете уже никто не мучается – все в аду, помимо, как вы и просили, ихнего офицера, коего мы пока придержали среди живых.

– Понятно, товарищ Неделин, – кивнул капитан-лейтнант. – Дарданелльская операция во время Первой Мировой войны. Только ничего у них тогда не получилось: понесли потери и убрались обратно. А этих, видишь ли, занесло прямо к нам...

– Так это ваш мир? – спросил младший унтер.

– И наш, и лейтенанта Гаврилова тоже, – ответил Голованов, – разделение произошло гораздо позже. Но сейчас это не имеет уже большого значения. Что-нибудь еще?

– Должен доложить, товарищ капитан-лейтенант, – сказал младший унтер, – что это еще далеко не все пропавшие. По словам вон того господинчика, в этот мир занесло целый батальон, а тут был от силы один взвод.

– Интересно... – хмыкнул капитан-лейтенант, смерив взглядом британского офицера. – Товарищ Кариметов, подойдите сюда, мне необходимо поговорить с пленным.

– А может, товарищ капитан-лейтенант, – сказал младший унтер, – пусть для начала Ната переговорит с местными бабами, которых британцы захомутали себе в рабство, пусть расскажут, что с ними делали и как это случилось. А то мы опасаемся их развязывать: как бы не разбежались с перепугу куда глядят глаза. И только потом можно будет беседовать с британским офицером, лопни его бесстыжие зенки.

– Товарищ Кариметов, пока отставить допрос, – скомандовал Голованов. – Наталья, иди сюда, ты мне нужна.

Девица появилась из полутьмы, почти бесшумно ступая своими мокасинами, а где-то позади за ней призраком маячил влюбленный лейтенант Чечкин.

– Здесь Ната, – сказала она. – Ты говорил, я слушал.

– Вот что, Наталья, – сказал капитан-лейтенант, – мне нужно, чтобы ты переговорила с местными женщинами, которых убитые нами британские обормоты взяли в рабство... Мы боимся их развязывать: они могут убежать, потому что подумают, что мы – такие же, как их мучители. Скажи им, что завтра утром мы проводим их к родному стойбищу, чтобы они могли вернуться к привычной жизни.

– А что такой рабство? – спросила наивная Ната. – И почему их туда брать?

– Рабство – это очень плохо, – строго сдвинув брови, произнес младший унтер Неделин. – Людей, которых сделали рабами, сильно бьют, плохо кормят и заставляют много работать, а если они умрут, то никто о них не жалеет, как будто они не люди, а дикие звери. Наш подпоручик частенько говаривал, что людьми британцы считают только свою породу, а все остальные для них – только предмет эксплотации.

Ната окинула взглядом окружающую действительность и глубокомысленно кивнула.

– Вы убил этот гадкий британес, и это хорошо, – сказала она. – Я говорил с эта женщина и сказать им, что вы совсем не такой. Бить и обижать нет, давать кушать и греть у костра да. Вы их развязал, они не убегал. Я обещал.

Закончив говорить, Ната с решительным видом направилась к дереву, под которым томился на привязи взятый британцами полон. При ее приближении гомон жалобных голосов стих; женщины и подростки с удивлением уставились на женщину из Кланов, которая водит дружбу с чужими, убивающими громом.

Сначала в стойбище к людям пришли одни чужие, много раз сделали гром, убили всех охотников и детей ростом ниже плеча матери, а всех остальных били, связали и привели сюда, где не давали ни есть, ни пить, вместо того больно били и заставляли делать то, что женщина делает со своим мужчиной. Они проделывали это не только с взрослыми женщинами, но и с совсем молоденькими девушками, и даже, что хуже всего, с юношами-подростками.

Потом, когда начало темнеть, из леса пришли другие чужие со страшно раскрашенными лицами – они начали делать гром так быстро, что человеческое ухо не могло различить отдельных звуков. Когда от этого быстрого грома первые чужие умерли все, кроме одного, новые пришельцы дали людям напиться, но не стали никого бить и заставлять делать что-то неприятное. Они пытались что-то сказать людям, но те не понимали их языка. Потом пришла еще одни чужие, одетые в черные шкуры, отличные и от первых и от вторых, но эти новые пришельцы не стали делать убивающий гром, а вместо того показали чужим с раскрашенными лицами знаки дружбы и приязни и вступили в разговоры.

Впрочем, вместе с последней группой чужих пришла высокая женщина в человеческой одежде, и заговорила с людьми человеческим языком. Она сказала, что не надо бояться, не надо убегать, когда им развяжут руки и ноги, потому что чужие – и те, что с раскрашенными лицами, и те, что в черных шкурах – добрые. Они не будут никого бить и принуждать к чему-то, а вместо того дадут еды, а утрам проводят людей к их родному стойбищу.

Тогда люди сказали, что им некуда идти, что их мужчины и дети убиты, а их стойбища больше нет, и что если новые чужие хотят им добра, то пусть сделают гром и убьют их тоже. Так будет лучше, чем они станут умирать от голода или на клыках диких зверей.

Все это в меру своего понимания и знания русского языка Ната старательно перевела для капитан-лейтенанта Голованова, своего супруга, старшины Давыдова и младшего унтера Неделина.

– Мне кажется, что эти британцы умерли слишком быстро и слишком легко, – немного помолчав, сказал капитан-лейтенант. – Это я вам не в упрек, товарищ Неделин, а в плане того, что даже самого отъявленного мерзавца нельзя убить больше одного раза. Впрочем, сейчас это вопрос вторичный. Самое главное – решить, что делать с этими женщинами и детьми, потому что убивать их мы не можем и не хотим, а свобода для них означает ту же смерть, только медленную и более страшную.

– Николай Иванович, а как на вашем месте поступили бы аквилонцы? – спросил младший унтер Неделин.

– Аквилонцы приняли бы этих несчастных к себе, сделав частью нового народа, но ведь мы пока не в Акви-лонии, – ответил тот. – Если мы возьмем этих женщин под свое покровительство, то задача воссоединения с местной цивилизацией усложнится многократно.

– А мне кажется, товарищ Голованов, что в данном случае вы не правы, – с необычным жаром произнес лейтенант Чечкин. – Ваш план выйти к морю по кратчайшему расстоянию с такой обузой из гражданских действительно будет сложноисполнимым, но поскольку точное место встречи с фрегатом пока не определено, то у нас есть запасной вариант – ждать эвакуации в устье Дарданелл. Не думаю, что аквилонские власти откажутся принять на борт фрегата несколько десятков гражданских, из-за британцев потерявших все средства к существованию...

– Я считаю, что товарищ Чечкин прав, – сказал старшина Давыдов. – Какие же мы будем большевики, если бросим на произвол судьбы беспомощных людей? А если Аквилония откажется их принять, то стоит ли нам туда вообще стремиться?

Следующим заговорил младший унтер Неделин:

– Господь, которого вы, атеисты, называете Посредником (отчего суть не меняется, ибо у Него множество имен), может посылать испытания не только аквилонцам, но и нам, грешным. Сегодня он, с одной стороны, проверил нас на ловкость, храбрость и сообразительность, с помощью которой мы побили численно превосходящего врага, а с другой, прямо сейчас он испытывает нас на человеколюбие, и это испытание – самое главное. Есть у меня такое чувство...

– Действительно, товарищи, что-то меня не туда понесло... – Капитан-лейтенант Голованов провел рукой по внезапно вспотевшему лбу. – Вы все правы, а я ошибался, потому что проявил малодушие. Считайте это минутной слабостью от непривычки к свалившимся на меня масштабным задачам. Командовать «Малюткой» легко, а быть маленьким «товарищем Сталиным» куда тяжелее. Помимо всего прочего, нам еще предстоит разгромить и уничтожить главный лагерь британских колонизаторов, где таких несчастных может оказаться в разы больше, чем здесь, а потому план, высказанный сейчас товарищем Чечкиным, должен стать для нас основным. Ната, скажи этим женщинам, что мы берем их в свой клан и обязуемся заботиться о них, не обижать и давать еды столько же, сколько и нашим охотникам. Объясни им, что мы никого и ни к чему не принуждаем, и что ты сама живешь со своим Александром не из-за того, что он тебя заставил, а потому что вы с ним любите друг друга. У нас может быть только так, и никак иначе.

– Любовь – это вкусно, – сказала Ната, облизнув губы. – Алек-сандр, идем. Я показать тебя этой женщинам и говорить, что такой, как вы, не кусается.

– А нам, товарищи, – сказал Голованов, – пришло время со всей пролетарской серьезностью переговорить с британским лейтенантом. Пусть расскажет все, что знает об их главном лагере, а потом, товарищ Неделин, вы исполните его точно так же, как и всех прочих британских солдат. Незачем таким, как он, далее жить на этом свете.

Когда сидящий на земле британский офицер увидел, что, немного посовещавшись между собой, начальство людей, без всякой причины напавших на его солдат, идет прямо к нему, то понял, что настали последние минуты его жизни. С такими мрачными лицами не идут объявить о том, что произошла трагическая ошибка, и что сейчас ему будут приносить извинения. Нет, с таким видом судьи, получив вердикт присяжных «виновен», выносят под судимому смертный приговор и отправляют его в руки палачей – этих дьяволов с раскрашенными лицами, хладнокровно расстрелявших подданных британского короля, будто куликов на болоте, а потом добивших их выстрелами в голову. И тот солдат немного восточной внешности, который допрашивал его прежде, также идет к нему. Он тоже мрачен лицом, и в правой руке у него кривой отточенный нож...

Британец ощутил в животе смертный холодок. Неужели его, цивилизованного человека, не повесят и не расстреляют, а зарежут здесь, на глазах у всех, как барана?

Этот солдат с ножом неплохо, лишь с небольшим акцентом, говорит на джентльменской версии английского языка, и именно в его сторону лейтенант Тейлор обратил свою просьбу о помиловании.

– Пощадите, господа, не убивайте меня! – плачущим тоном взмолился британский офицер. – Я еще так молод, и очень хочу жить! Прошу вас, проявите милосердие и не заставляйте страдать мою старую мать, потерявшую единственного сына!

Пока переводчик излагал его просьбу своему начальству, лейтенант Тейлор в свете угасающего заката внимательно разглядывал стоящих напротив людей. Один из них – несомненно, флотский офицер, да только британец не узнавал знаков различия, которые лишь отдаленно походили на те, что используются в королевском флоте. Тут этот человек командир, и все слушаются его приказов беспрекословно. Рядом с ним другой флотский офицер, явно ниже чином – это советник и помощник Командира. Чуть поодаль стоит пехотный офицер в мундире цвета хаки – несомненно, выходец из самых низов общества, грубый и безжалостный главарь тех неистовых бестий с размалеванными лицами, которые за считанные удары сердца перебили весь его взвод. Все правильно: тут, как и в Британии, флот командует, а морская пехота лишь выполняет приказы.

Но вот Командир заговорил, а солдат-переводчик стал повторять его слова на добром английском языке.

– Вы просите милосердия, но разве вы сами проявили милосердие к местным людям, которые имели несчастье оказаться на вашем пути? – услышал лейтенант Тейлор. – Мужчин вы убили, потому что они могли оказать вам сопротивление, детей – потому что из них нельзя было извлечь пользы, а женщин и подростков вы схватили, наложили на них путы, а потом подвергли насилию и побоям. Нет, к таким, как вы, не может быть не только милосердия, но даже обычной пощады. Сейчас вы расскажете нам о нынешнем местоположении вашего батальона все, что знаете, а потом перед вами раскроются врата Ада.

– Но это же были всего лишь презренные дикари, почти звери, ни в чем не равные цивилизованным людям! – воскликнул британец. – Не будете же вы убивать культурного человека только за то, что он использовал грязных местных скво для удовлетворения своих естественных потребностей?

– Товарищ Кариметов, – сказал капитан-лейтенант Голованов, кипя внутри себя от гнева и отвращения, – если вы оскорблены словами этого белого господина, делящего человечество на цивилизованных британцев и всех прочих, являющихся для него презренными дикарями, то я разрешаю вам хорошенько пнуть его с правой ноги прямо в лицо – для того, чтобы объяснить, насколько глубоко он заблуждается.

– С превеликим удовольствием, Николай Иванович! – ответил вольноопределяющийся Кариметов и, отступив на полшага назад, от души врезал лейтенанту Тейлору носком сапога прямо в раскрытый от удивления рот.

От такой подачи британский офицер завалился на спину, будто сбитая шаром кегля, с большим трудом выпрямился и прошамкал окровавленными губами:

– Вы бьете человека, у которого связаны руки?

– Для нас вы не человек, а изловленное бешеное двуногое животное, которое не понимает добрых слов, -перевел вольноопределяющийся Кариметов ответ капитан-лейтенанта Голованова. – Как вы с местными, так и мы с вами: око за око, зуб за зуб, удар за удар. Только насиловать вас никто не будет, ибо для этого наши люди слишком брезгливы. Если вы, мистер Тейлор, еще что-нибудь скажете про презренных дикарей и грязных скво, то получите повторение урока. Понятно?

– Вы не оставляете мне выбора... – пробурчал британец. – Но ничего... у британского короля Георга Пятого очень длинные руки, его люди непременно найдут вас, где бы вы ни были, и покарают за убийство подданных британской короны!

– У руководства моей страны руки не короче, – хмыкнул капитан-лейтенант, выслушав перевод. – Только здесь, в Каменном веке, никто из тех, кто свалился сюда из других миров, не может рассчитывать на помощь из дома. Каждый тут только сам по себе, если не считать случаев, когда разные группы товарищей по несчастью решают объединиться и на равной основе присоединять к себе местных, чтобы лучше противостоять опасностям этого мира и создать тут цивилизацию нового типа, свободную от угнетения человека человеком.

– Вы настоящие безумцы! – воскликнул британец. – Так не бывает, чтобы без угнетения! Всегда есть высшие и низшие, знать и черная кость, господа и рабы, те, кто унаследует землю с ее богатствами и те, кто станет удобрением истории!

– Смотрите, товарищ капитан-лейтенант, – хмыкнул младший унтер Неделин, – он еще с нами дискутирует... Может, ему того... добавить вразумления?

– Не надо, – покачал головой Голованов. – Товарищ Кариметов, спросите у этого апологета колонизаторской политики о нынешнем месте дислокации и численности их батальона.

Выслушав вопрос, британский офицер довольно нахально ответил:

– Я ничего вам не скажу, ведь вы все равно собираетесь меня убить. Вот если вы пообещаете сохранить мне жизнь, то тогда, пожалуй, я соглашусь с вами сотрудничать.

– Умереть тоже можно по-разному, – перевел Кариметов ответ своего командира. – Смерть от пули в затылок – легкая и быстрая: чик – и вы уже там; но если вы окажетесь в руках ваших бывших пленниц, и они ногтями и зубами начнут рвать вас на лоскутки, то тогда этот процесс окажется чрезвычайно долгим и мучительным. Впрочем, в обмен на чистосердечное сотрудничество мы готовы предоставить вам шанс на выживание, но в случае обмана с вашей стороны, сами понимаете, нам придется отдать вас фуриям-мстительницам и умыть на этом руки.

– Ну хорошо... – сказал Тейлор после некоторого раздумья, – слушайте. В тот роковой день наш батальон, высадившийся в заливе Сувла, получил приказ атаковать «высоту 60» и захватить расположенную за ней деревню Анафорта. Перед началом наступления наша корабельная артиллерия провела бомбардировку турецких позиций и по своей хронической криворукости умудрилась поджечь лес. Когда мы пошли в атаку, видимость уже была почти никакая, потому что все вокруг заволокло дымом. Когда белая пелена вокруг стала рассеиваться, мы поняли, что нас занесло куда-то не туда. Никаких турок вокруг не было и в помине, деревни тоже не оказалось на своем месте, а попытка вернуться назад по своим следам не привела ни к чему. При этом на штурм турецких позиций поднялись двести пятьдесят рядовых и шестнадцать офицеров, а здесь при перекличке обнаружилось, что в строю всего сто семьдесят семь человек, включая командира батальона полковника Горацио Проктор-Бо-шампа и командира Сандрингемской роты капитана Френка Бека. Остальные остались в нашем родном мире и либо погибли, либо вернулись на исходные позиции. Сказать честно, мы даже не особо удивились этому новому злоключению, ибо кампания в Дарданеллах была организована из рук вон плохо, а потому изобиловала несчастными случаями и грубыми просчетами. Тут эта традиция продолжилась. Наш полковник посовещался с офицерами и объявил, что приводит эти дикие территории под руку короля Георга Пятого. При этом себя он назначил губернатором новой колонии, а капитана Бека поставил управляющим, после чего распорядился строить форт и приводить к покорности местное население. Мой взвод получил приказ произвести разведку в южном направлении, проверить, нет ли наших соотечественников на южной оконечности Галлиполийского полуострова, и наловить сколько получится местных скво для тяжелых работ, ибо местные мужчины настолько свободолюбивы, что скорее позволят себя убить, чем будут трудиться под принуждением. Было это четыре дня назад; три дня мы шли, и один день осматривали окрестности. Остальное вы знаете.

– Вот, значит, как обстоят дела, товарищи... – сказал старшина Давыдов. – У нас под боком завелась целая британская колония с губернатором, надсмотрщиками и прочими чинами, и убитые нами британские солдаты не разбойничали на ничейных землях, а осуществляли естественное, с их точки зрения, право цивилизованного белого человека господствовать над неразвитыми народами. Теперь наша обязанность как настоящих большевиков – снести эту мерзость до основания, чтобы от нее тут не осталось даже следов!

– Да, товарищ Давыдов, – произнес капитан-лейтенант Голованов, – вы совершенно правы, но прежде чем мы займемся этим благим делом, необходимо воссоединиться с главными силами и выработать план операции, а также поставить о том в известность аквилонцев. Одним отделением товарища Неделина мы с британцами не справимся, и, более того, нам самим в ближайшие несколько дней следует быть особенно осторожными, ибо в районе первого сужения Дарданелл мы приблизимся к британскому форту на расстояние однодневного перехода. Не хотелось бы внезапно нарваться на численно превосходящую банду ловцов бесплатной рабочей силы и сложить голову в неравном бою, не предупредив наших товарищей о грозящей опасности.

– Мы вас поняли, товарищ капитан-лейтенант, и можем заверить, что бдительность будет удвоена, утроена и даже учетверена, – с мрачным видом сказал младший унтер Неделин. – А теперь давайте вечерять, ибо планы на обратный переход строить надо будет уже с утра, на свежую голову. И британца тоже следует покормить на равных правах, ибо мы ж не звери держать его голодным, когда другие едят.

– Вы правы, товарищ Неделин, – вздохнул капитан-лейтенант, – а потому так мы и сделаем. Поздно уже, а ведь завтра у нас будет новый день, который может оказаться тяжелее сегодняшнего.

6 мая 3-го года Миссии. Понедельник. Полдень. Европейский берег Мраморного моря, безымянный залив у истока Дарданелл, место якорной стоянки подводной лодки М-34.

Командир подводной лодки М-34 капитан-лейтенант Николай Иванович Голованов

На то, чтобы пройти обратно от стоянки британского взвода к северу от горы Ачи Баба, до залива с якорной стоянкой «Малютки», у нас ушло девять дней. Утром двадцать седьмого апреля, прежде чем выступить в обратный поход, мы переодели членов команды моей подводной лодки и женщин бывшего клана Трясогузки в британскую армейскую форму, чтобы издалека выглядеть как еще один отряд охотников за живым товаром. Самое нужное трофейное имущество – оружие, патроны, штыковые лопаты и топоры – необходимое в нелегкой походной жизни, мы навьючили частью на себя, часть на бывших Трясогузок. Относительно налегке, только со своей штатной поклажей (и без того нелегкой), шли лишь бойцы младшего унтера Неделина, в скрытном порядке обеспечивая нам головной и боковые походные дозоры.

Перед этим я вызвал к себе Наталью и официально назначил ее командиром невооруженного вспомогательного женского подразделения: других кандидатур на эту должность просто не было, а неорганизованная толпа баб – это прямой путь к всевозможным неприятностям. Сама новопроизведенная начальница приняла это повышение как должное, да и бывшие Трясогузки приняли ее руководство без протестов, потому что наши люди их просто пугали. Вчера вечером, за ужином, когда я рассадил их вперемешку со своими бойцами, они сначала ди чились, но немного оттаяли, когда вольноопределяющийся Кариметов и краснофлотец Магелат стали наделять их кусками жирной печеной свинины наравне с нашими бойцами. Покормили наши и пленного лейтенанта Тейлора, освободив ему левую руку (ибо правая висела на перевязи и все равно не действовала). И никто, даже их бывший командир, не вспоминал о сваленных в кучу за краем поляны обнаженных трупах британских солдат. Как говаривал старик Дюма, «на войне как на войне».

Выступив из бывшего британского лагеря, мы пошли вдоль речки вверх по течению и, обогнув Ачи Бабу с северо-западной стороны, часа через три пришли к разоренному стойбищу Трясогузок, расположенному прямо у истока ручья. На моей карте примерно на этом месте была отмечена деревня Бехрамлы. Ночью на месте вчерашнего побоища успели попировать падальщики, и тела мужчин, умерших с копьями в руках, а также детей, зарезанных британскими штыками, выглядели крайне неприглядно.

– Не по-людски это, не по-христиански... – тихо пробормотал младший унтер Неделин, хмуря свои густые брови.

И мы все, за исключением разошедшихся по сторонам разведывательно-охотничьих дозоров, взялись за трофейные штыковые лопаты и по очереди принялись копать братскую могилу, благо что в этой долине между двумя горами слой мягкой почвы был достаточно глубок. Если трупы британских солдат мы бросили на произвол пожирателей падали, то убиенных ими местных следовало похоронить по-человечески. И я тоже принял посильное участие в этом скорбном труде, и в то же время мы не подпускали к этому делу женщин бывшего клана Трясогузки, которые рвались оказать нам помощь. Незачем это. Работать лопатами местные все равно не умеют, и только собьют себе руки да порвут о лопатные штыки свои мягкие мокасины.

Пока мы копали землю, некоторые из Трясогузок сказали Наталье, что видели, как вчера, когда началось убийство, несколько подростков и детей постарше пытались убежать в лес на склоне горы, и, возможно, кому-то даже удалось выжить. Тогда наша начальница над женщинами с моего разрешения послала в лес трех мальчиков-подростков, чтобы они нашли всех, кого смогут, и привели к нам. Так наше небоевое подразделение пополнилось на пять человек: тремя девочками и двумя мальчиками в возрасте примерно от восьми до пятнадцати лет. Все они спаслись от хищников, забравшись на ночь на деревья, ведь волки и шакалы тут явление значительно более распространенное, чем лазающие по ветвям рыси и медведи.

Тем временем вернулись наши разведывательно-охотничьи партии, принеся известие о том, что в ближних окрестностях противник не обнаружен. Они же приволокли туши убиенных лесного оленя и горного барана. Вот тут уже местные женщины отодвинули наших бойцов в сторону, сказав, что раз уж их приняли в наш клан, то разделывать добычу и готовить еду на всех – это их обязанность. Так остатки клана Трясогузки из бесполезной обузы превратились в подразделение тылового обеспечения. Тогда я распорядился, чтобы они убрали подальше свои каменные поделки и взяли в руки трофейные британские ножи и топоры (после чего дело пойдет веселей), а старшей над кухонной бригадой назначил Наталью. Она с нами уже достаточно давно, и имеет опыт работы со стальным инструментом.

Когда братская могила была вырыта, местные женщины уложили в нее тела своих близких, постаравшись придать им позу эмбриона, а также сложили туда весь нехитрый скарб, которым покойные пользовались при жизни (Константин Монидис, когда был жив, рассказал мне о таком обычае, и вот теперь я наблюдал его воочию). Потом покойных присыпали красной охрой, которую местные считали кровью земли и символом вечной жизни, а младший унтер Неделин прочел заупокойную молитву в варианте, предназначенном для похорон некрещеных людей, слова которой Наталья как сумела передала местным женщинам. Туда же, на похороны, мы притащили и лейтенанта Тейлора, поставив его на колени на краю могилы. Рядом стоял вольноопределяющийся Кариметов, готовый переводить. Увидев мертвых детей, приготовленных для погребения, британец ужасно перепугался и начал лопотать, что его тут не было, и что, мол, все это сотворил некий сержант Смит.

– Нечего валить все на сержанта Смита, – сказал я в ответ. – Посмотри на детей там, внизу. Их убили, потому что это ты так приказал, а приказ тебе отдал ваш полковник Проктор-Бошамп. А теперь посмотри на лица моих людей. Теперь для этих искушенных в деле войны простых оружных крестьянских парней нет более злейшего врага, чем ваша британская колония. Когда все закончится, вряд ли кто из твоих приятелей-британцев останется в живых. Скорее всего, ты будешь единственным выжившим, потому что мы обещали тебя не убивать. Что будет с тобой потом, я еще не решил. Возможно, мы возьмем тебя с собой до конечной цели нашего путешествия, а возможно, выпустим в лес голым и босым. И вот тогда, если тебе повезет и тебя примут в клан к местным, ты сможешь провести остаток своих дней среди презренных дикарей, а твоей женой будет грязная скво.

Когда все было закончено, скорбящим родственницам погибших вручили лопаты и сказали, что зарывать могилу с близкими им людьми – это их неотъемлемое право. Сначала нерешительно, а потом все быстрее и быстрее, женщины стали бросать вниз рыхлую землю. Когда могила жертв британского колониального террора была полностью зарыта, клан Трясогузки окончательно отошел в прошлое. Отныне, когда долг мертвым был отдан, у выживших женщин не было больше никакой другой родни, кроме нас.