Текст книги "Алый флаг Аквилонии Спасите наши души"

Автор книги: Александр Михайловский

Соавторы: Юлия Маркова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Конечно, справимся, Сергей Петрович, – ответил старший унтер. – Дело это для нас привычное, тем более что и контингент у господина Гая Юния не прямо от сохи, а уже нюхнувший службы.

– Сегодня был сделан великий дело, – торжественно произнес отец Бонифаций, – еще на один шаг приблизивший нас к тому, чтобы стать одна страна и одни народ. Великий Дух быть доволен!

– Аминь, падре, – сказал Сергей Петрович. – На этой оптимистической ноте позвольте мне закрыть наше заседание, ибо все важные вопросы решены, а кроме того, уже поздно и пора спать. Завтра будет новый день, новая пища и новые труды, а на сегодня все.

15 апреля 3-го года Миссии. Понедельник. Три часа пополудни. Европейский берег лимана реки Босфор.

Командир подводной лодки М-34 капитан-лейтенант Николай Иванович Голованов

Поднявшись на рассвете и плотно позавтракав, наша команда свернула лагерь и, попрощавшись с бухтой, которая была нам домом целых десять дней, на надувной лодке переправилась на борт нашей «Малютки». Последними берег покинули люди унтера Неделина. Сам унтер и снайпер Кариметов остались со мной на рубке, а остальных я прогнал в низы. Ничего, в тесноте да не в обиде, а тут, если не толпиться, кроме меня и командира отделения рулевых старшины Круглякова, есть место только для двоих. Первоначально я собирался выставить двух впередсмотрящих на артиллерийскую площадку, приказав им привязаться линем к леерам, но потом отказался от этой мысли. Слишком опасно, да и не нужно: с высоты рубки обзор намного лучше.

Выбрав якорь, «Малютка» на электромоторе дала малый ход назад, постепенно отходя от берега и отворачивая нос в сторону открытого моря. Потом малый назад сменился полным вперед, а старшина Кругляков быстро переложил штурвал на другой борт. И вот, в тот момент, когда нос субмарины оказался направлен в сторону бескрайнего синего простора, я приказал произвести залп из обоих торпедных аппаратов и тут же принять воду в уравнивающие систерны. Торпеды пройдут положенную дистанцию и просто затонут, а мы отныне можем не опасаться, что небольшая авария превратится в непоправимую катастрофу. Говорят, что пилотам бомбардировщиков из тех же соображений запрещено совершать посадку с подвешенными бомбами, а сплав по такой бурной, хоть и полноводной реке, как Босфор – это гораздо опаснее, чем посадка самолета на аэродром.

Отойдя на пару миль в открытое море, «Малютка» описала широкую циркуляцию и направилась в створ фарватера. В исток мы вошли точно по оси течения – если верить карте, в этом месте у нас под килем было не меньше пятидесяти метров. После второго сужения, расстояние до которого мы преодолели за двенадцать минут, я, чтобы правильно вписаться в крутой разворот русла влево на семь румбов, приказал старшине Круглякову держаться ближе к европейскому берегу. Старшина не подвел, и лодка прошла поворот ровно, как гоночный автомобиль на трассе. Потом «Малютка» вернулась к оси фарватера, а за мысом Бейкоз взяла ближе к азиатскому берегу, потому что впереди был новый крутой поворот, на этот раз на девять румбов вправо, и почти сразу за ним – еще один, на пять румбов влево. И в эту «змейку» товарищ Кругляков вписался строго по струночке. Поворот на два румба вправо, и сразу за ним на румб влево; вода под нами сама по себе неслась со скоростью больше семи узлов: казалось бы, куда больше, – но мне-то было известно, что основное веселье у нас еще впереди.

Тут я мимоходом пожалел о том, что нет у нас больше командования, которое могло бы наградить старшину боевым орденом за образцовое исполнение своих обязанностей, связанное с риском для жизни. У аквилонцев государство совсем молодое и маленькое, так что орденов еще, наверное, нет, а награждают там чем-нибудь вроде красных революционных шаровар. И в этот момент легкий мандраж, до того имевший место, куда-то ушел, и стал я спокоен как удав в засаде. Тогда я сам себе удивился – но как-то отстранено, будто на мостике стоял не я, а какой-то другой, незнакомый мне человек.

Вот и последний поворот, на четыре румба вправо (мы прошли его впритирку к азиатскому берегу, поскольку на карте именно там значились наибольшие глубины) – и впереди открылась трехмильная предфинишная прямая. Примерно на траверзе того места, где нас «встретили» люди подпоручика Акимова, глубины в Босфоре резко пошли на убыль, а течение, наоборот, изрядно ускорилось. Еще когда я проводил тут пешую разведку, то оценил скорость течения в двадцать узлов – и, пожалуй, не ошибся. При этом ход под дизелем добавлял к скорости течения дополнительные тринадцать узлов; лодка неслась как атакующий эсминец, а грохот бурунов по правому борту создавал впечатление, что мы идем на взлет, как гидроплан МБР-2, на котором мне однажды довелось полетать. Мимоходом глянув за борт, я похолодел: вода была прозрачной¹⁵, как слеза младенца, поэтому бешено проносящееся под килем дно казалось совсем близким. На мгновение мелькнула мысль, что лодка сейчас чиркнет по камням килем, раздастся страшный скрежет и лязг – и все будет кончено. Но, опять же, было такое чувство, будто испугался не я, а кто-то другой, а я точно знаю, что глубина безопасна, и кажущаяся близость дна -это обман зрения.

Последний поворот мы прошли впритирку к азиатскому берегу. Во-первых, иного не позволял минимальный радиус циркуляции, во-вторых, именно вдоль азиатского берега находилась зона наибольших глубин – своего рода канал, прорытый течением Босфора в те времена, когда он не был столь полноводным¹⁶. И вот – финишная прямая с видом на Мраморное море. Когда течение со свистом в ушах проносило нас мимо узости Ускюдар-Ви-зантий, я быстро посмотрел по сторонам и увидел, что, как мы и договаривались, морские пехотинцы из всех трех миров свернули свои лагеря и ушли вниз по течению.

И вот, когда берега Босфора начали раздаваться вширь, а течение стало замедляться, я перевел ручку машинного телеграфа на «малый ход» и сообщил команде по громкой связи, что мы уже почти на месте. В ответ из низов через открытый люк раздалось не очень громкое, но довольно стройное «ура!». Чем дальше наша «Малютка» продвигалась на юг, тем шире становился лиман и медленнее течение. Там, где оно падало до вполне приемлемой половины узла, ширина лимана составляла уже не меньше шести миль. Очевидно, нас заметили сразу с обоих берегов: и там и там, среди деревьев и подходящих к самой воде редких кустов тальника в воздух поднялись дымные столбы от заранее разведенных костров, в которые в этот момент, видимо, принялись швырять охапки зеленых веток, сырой камыш и прочую дрянь.

Приказав старшине Попонину отбить в Аквилонию радиограмму о том, что Босфор форсирован благополучно, повреждений материальной части и потерь в команде нет, подробности позже, я повернулся к младшему унтеру Неделину и сказал:

– Сначала мы высадим ваше отделение на европейском берегу, а потом отправимся за вашими товарищами. Как вы сами видите, разместить на нашей «Малютке» весь ваш взвод в полном составе не представляется возможным. Думаю, что еще до захода солнца вы сможете воссоединиться со своими товарищами.

– Как вам будет угодно, товарищ капитан-лейтенант, – только и пожал плечами младший унтер.

Свой временный лагерь морпехи царя Михаила и их советские товарищи вполне грамотно, с моей точки зрения, организовали на берегу глубоководной бухты, меж двух скалистых мысов, берега которой, сложенные, скорее, обломочным материалом, чем галькой, круто уходили на глубину. Поэтому, прощупывая дно лотом, самым малым ходом на электромоторе нам удалось подвести «Малютку» к берегу буквально на пистолетную дистанцию. Пока мы, бросив якорь, возились с надуванием лодки, к воде спустилась смешанная группа, половина бойцов в которой была обмундирована в черную, а половина – в зеленую камуфляжную форму.

И вот я, аки Колумб, ступил на новую землю...

Навстречу мне вышли двое. У одного, облаченного в светло-зеленый камуфляж, на плечах имелись погоны царского поручика, а у второго на стоячем воротнике тужурки черные петлицы с красным кантом украшали три малиновых кубаря, обозначающих звание лейтенанта. У нас морская пехота носит обычные общефлотские нарукавные знаки различия, а эти, видишь ли, пошли своим путем, скрестив флотское и сухопутное.

– Здравия желаю, товарищ капитан-лейтенант! – козырнул поручик царя Михаила. – Позвольте представиться: поручик Авдеев Валентин Николаевич, год рождения тысяча девятьсот девяносто второй...

«Вот, – подумал я, – еще один гость из будущего...»

– Здравия желаю, товарищ капитан-лейтенант! – повторил жест своего товарища лейтенант РККА. – Лейтенант Гаврилов Василий Андреевич, год рождения самый обыкновенный – тысяча девятьсот шестнадцатый.

– Здравия желаю, товарищи! – козырнул я в ответ. – Капитан-лейтенант РККФ Голованов Николай Иванович, командир подводной лодки М-34.

– Поздравляю вас, Николай Иванович, с благополучным завершением первой части квеста, – сказал поручик Авдеев, пожимая мне руку.

– Чего-чего? – не понял.

– Квест – это по-аглицки «путешествие с приключениями», – с добродушной улыбкой пояснил лейтенант Гаврилов, так же пожав мне руку. – Нахватались наши потомки иностранных слов, и теперь суют их куда ни попадя.

– Да, – сказал я, – приключений у нас хватало, но все обошлось. Прошли, как на параде перед товарищем Сталиным. Но сейчас я хотел бы говорить не об этом. В первую очередь необходимо перевезти на ваш берег взвод подпоручика Акимова, и лишь тогда первый этап нашего похода в Аквилонию закончится, и можно будет думать над вторым. Одно отделение у меня уже на борту – сейчас я его выгружу, а потом отправлюсь за другими товарищами, а вечером мы должны собраться и выработать план на второй этап. Впереди Дарданеллы, которые тоже могут оказаться непростым препятствием.

– Разумно, Николай Иванович, – кивнул поручик Авдеев, – ну что же, высаживайте бойцов товарища Акимова, и будьте уверены, то все будет в лучшем виде. Не так ли, Василий Андреевич?

– Да, товарищ Авдеев, – подтвердил лейтенант Гаврилов, – все именно так. И наш с вами разговор тоже необходимо провести как можно скорее, потому что из всех нас вы самый осведомленный человек по поводу того, что такое Аквилония и стоит ли нам вообще туда стремиться.

– Стремиться стоит, – сказал я, – потому что альтернативой этому стало бы превращение в еще одно местное племя, а такая перспектива ни меня, ни мою команду не устраивает. И еще, товарищ Гаврилов, мы хотели бы провести объединенные партийное и комсомольское собрания, чтобы решить необходимые организационные вопросы и в дальнейшем по части идеологии выступать единым фронтом – ведь даже здесь, в Каменном веке, мы все равно остаемся советскими людьми, верными последователями идей Ленина-Сталина.

Мои собеседники перебросились быстрыми взглядами, после чего лейтенант Гаврилов сказал:

– Все верно, товарищ Голованов – мы советские люди, и на том стоим. Кстати, несмотря на то, что поручик Авдеев беспартийный, в его взводе тоже имеются члены партии большевиков. А о том, почему так получилось и какие у нас с ними нашлись общие знакомые, мы с вами поговорим вечером, ибо это длинная история.

15 апреля 3-го года Миссии. Понедельник. Вечер. Европейский берег лимана реки Босфор.

Командир подводной лодки М-34 капитан-лейтенант Николай Иванович Голованов

После того, как «Малютка» перевезла на европейский берег два оставшихся отделения из взвода подпоручика Акимова, все наши дела на Босфоре были закончены, и появилась возможность планировать дальнейшие действия. Но первым делом хотелось поближе познакомиться с людьми лейтенанта Гаврилова, которые, несомненно, являлись настоящими советскими людьми, и в то же время лежал на них отсвет чего-то чужого для нас, ужасного и победоносного. Из вооружения, имеющегося у советских морских пехотинцев, знакомы мне были только самозарядные винтовки Токарева в снайперском исполнении, а также переделанные под девятимиллиметровый патрон штурмовые автоматы ППШ, висевшие на груди у половины бойцов. Все прочие таскали через плечо автоматические карабины образца сорок второго года и единые пулеметы, чем-то похожие на немецкие МГ.

По словам лейтенанта Гаврилова, он воюет с двадцать второго июня сорок первого года, и принимал участие в боях в дельте Дуная, десанте на Килию, обороне Одессы и Севастополя и неизвестном мне Евпаторийском десанте, где он повстречался с теми, кого называет «потомками».

«Понимаете, товарищ Голованов, – сказал он, – до Евпатории немцы напирали, а мы только яростно, но неумело, отбивались. Но когда к нам на помощь пришли потомки, все в одночасье переменилось. Враг был еще силен, но мы его все равно били, а он только огрызался».

Рассказали мне и про «общих знакомых» – выходцев из двадцать первого века полковника Бережного и адмирала Ларионова, которые каким-то образом в составе крупного корабельного соединения оказавшись сразу в двух мирах, с одинаковой яростью и решимостью бились и за Российскую империю, и за Советский Союз. Для поручика Авдеева товарищ Бережной – это герой русско-японской войны, участник разгрома Первой армии генерала Куроки под Фузаном, а также десанта на Окинаву, создатель и бессменный командир лейб-гвардейского корпуса морской пехоты. И в тоже время он зять русского императора, женатый на его сестре Ольге – той самой, что в мире подпоручика Акимова стала императрицей. Уже в следующей войне его корпус отличился при прорыве австрийского фронта в Татрах, что привело империю Габсбургов к быстрому и страшному краху, после чего в Будапеште вспыхнула народно-демократическая революция, на знаменах которой были написаны лозунги, требующие немедленного заключения мира, равенства всех общественных слоев перед законом и социальных свобод. Товарищ Бережной поддержал эту революцию, использовав весь свой политический вес и авторитет. Именно по его рекомендации император Михаил дал восставшему венгерскому народу все гарантии сохранения революционных завоеваний.

И в то же время для лейтенанта Гаврилова товарищ Бережной – это герой войны с немецко-фашистскими захватчиками и их сателлитами. Начав свой путь под Евпаторией, где потомки оказали решающую помощь советскому десанту, в дальнейшем товарищ Бережной показал себя как решительный и грамотный танковый командир, которого советское командование повсюду ставило на острие главного удара. В его послужном списке -освобождение Крыма и Донбасса, снятие блокады с Ленинграда, освобождение Риги. А потом, летом, во время Великой Курско-Белгородской битвы, наши войска не только выдержали вражеский удар, но и сумели сломать немецкой армии становую кость – и именно механизированный корпус особого назначения товарища Бережного поставил тогда кровавую точку в существовании гитлеровской группы армий Юг, после чего, где быстрее, где медленнее, фронт покатился на запад, и за полгода успел докатиться до ближних подступов к Константинополю. Так, за полгода Красная Армия прошла путь от отчаянной обороны и контрударов на избранных направлениях к общему наступлению широким фронтом, от которого у Гитлера из обоймы один за другим с треском стали выпадать явные и тайные союзники: Финляндия, Румыния, Болгария, Швеция и Турция. Такой у лейтенанта Гаврилова и поручика Авдеева оказался «общий знакомый».

Впрочем, товарищу Гаврилову (тогда старшине первой статьи) повоевать под началом столь выдающегося командира не довелось. Во время Евпаторийского десанта он был тяжело ранен, два месяца провалялся в Евпаторийском госпитале, где ему вручили орден «Боевого Красного Знамени» и документы на присвоение звания младшего лейтенанта. Потом были форсирование Днепра во время Херсонско-Николаевской наступательной операции, еще одно тяжелое ранение, три месяца в том же госпитале, второй орден «Боевого Красного Знамени», звание лейтенанта и назначение командиром взвода в легкодесантную аэромобильную бригаду ОСНАЗ РВГК, приписанную к Черноморскому флоту. В нее советское командование собирало лучших из лучших, таких же битых войной и тертых со всех сторон бойцов и командиров. Аэромобильной эта бригада называлась потому, что высаживать ее планировалось для захвата важных объектов на некотором удалении от побережья на десантных планерах Г-11.

Каждый такой планер вмещал одного пилота-планериста и отделение десантников с грузом патронов, гранат и выстрелов к каким-то там реактивным гранатометам, ведь захватившим цель десантникам предстояло долго сражаться в полном окружении. А если задание было сложным, а враги вокруг цели особо многочисленными, то каждому взводу придавался еще один дополнительный планер, груженый вторым боекомплектом. Тренировали десантников как последних Сидоровых коз, через усталость и боль, люди из легендарного в том мире полка специального назначения главного разведывательного управления, которым командовал еще один пришелец из будущего генерал-майор Гордеев – человек отчаянной храбрости и непреклонной решимости. «Тяжело в учении, легко в бою», – говорили его люди, загоняя своими тренировками советских бойцов до изнеможения. Впрочем, лейтенант Гаврилов рассказывал об этом без всякого неудовольствия, можно сказать, с улыбкой, а это значит, что суровые наставники оказались правы на сто процентов.

И аккурат после того, как подготовка легкодесантной бригады была окончена, товарищ Сталин решил, что у Красной Армии за спиной не должно остаться никаких недоделанных дел, и важнейшая задача – выбить из Босфора и Дарданелл турецкую пробку, чтобы дать Краснознаменному Черноморскому флоту свободу действий в Средиземном море. Если уж Швеция за помощь Гитлеру попала под тяжелую руку набравшего силу советского вождя, то окончательно решение вопроса Черноморских проливов было неизбежным.

Во время стамбульской операции батальон, в который входил взвод лейтенанта Гаврилова, получил приказ захватить стамбульский аэродром и держаться там до прибытия подкрепления. Но на подлете к цели, когда планеры уже отцепились от буксировавших их бомбардировщиков и бесшумно скользили к цели западнее Стамбула, все четыре планера взвода влетели в облако, выйдя из него уже на этой стороне. Хорошо, что высоты было еще достаточно, и пилоты смогли сориентироваться и посадить свои машины небольшой поросшей травой поляне. А дальше началась полная неизвестность: местность вокруг незнакомая и совершенно дикая, с командованием по рации связаться не удалось...

– У вас имеется рация? – спросил я.

– Да, – ответил товарищ Голованов. – Коротковолновая десантная рация «Прима», дальность связи в телеграфном режиме до трехсот километров, питание от батарей или ручного генератора.

Я прикинул, и понял, что до Аквилонии десантная рация не добьет, слишком маломощная, но вот между собой, после того как разделимся, мы связь держать сможем. Триста километров – это как раз масштаб примерно от Стамбула до устья Дарданелл. Было бы совсем хорошо, если бы у нас имелась еще одна такая переносная рация для оснащения передовой разведывательной группы. Но чего нет, того нет; другие взводы по причине неразвитости радиодела в начале двадцатого века переносных раций не имели. За три-четыре года люди из будущего, взнуздавшие в тех мирах клячу истории, просто не успели добиться в этой области существенного прогресса. На кораблях во флоте достаточно современные радиостанции имеются, а армейская рация, считающаяся мобильной, и в мире императрицы Ольги, и в мире царя Михаила требует для транспортировки как минимум подрессоренной пароконной повозки – то есть может использоваться на уровне полков и дивизий, но никак не взводов. Поэтому даже лейб-гвардейский корпус морской пехоты, лучше всех экипированный и вооруженный, радиосвязью на взводном уровне оснащен не был.

Кстати, интересно было наблюдать за встречей подпоручика Акимова и поручика Авдеева (как-никак они соотечественники и почти современники). Пожав друг другу руки, они коротко обнялись, и поручик Авдеев принялся расспрашивать подпоручика Акимова о том, как шли дела у них дома с две тысячи двенадцатого по две тысячи семнадцатый год. Слушая своего собеседника, он хмурился, и становилось понятно, что дела эти там шли так себе. Но, впрочем, для нас это в настоящий момент не было столь важно. Главное – то, что творится у нас здесь и сейчас.

Когда стемнело, мы собрались, чтобы решить, как жить и действовать дальше. В другой ситуации, там, у себя дома, я бы просто отдал приказ, но тут, когда подчинение в командной иерархии сугубо добровольное, а сами подразделения автономны, приходится вспоминать вычитанный в книжках опыт гражданской войны.

И вот командиры и коммунисты расселись вокруг костра, в котором с треском сгорали смолистые сосновые ветки, а остальные собрались за нашими спинами в молчаливый круг.

– Итак, товарищи, – сказал я, – первый этап нашего похода в Аквилонию завершен, но это еще далеко не счастливый конец. Впереди Дарданеллы, которые для нашей подводной лодки могут оказаться даже более сложным препятствием, чем Босфор. Наибольшее сомнение при взгляде на карту вызывает у меня сужение у Чанаккале. Но, прежде чем принимать решение, я должен увидеть это место собственными глазами. И если

мои сомнения оправдаются и станет понятно, что пройти Дарданеллы на подводной лодке невозможно, то нам придется бросить свою «Малютку», взять с собой все, что можно унести на руках, и по кратчайшему расстоянию всем вместе идти пешком к предполагаемому побережью Эгейского моря.

– Вполне разумная программа, – кивнул лейтенант Гаврилов. – Я предлагаю утвердить это решение без обсуждения, ибо обсуждать тут нечего. У кого еще есть мнения по этому вопросу?

– Я тоже думаю, что план Николая Ивановича следует принять за основу и уточнять по мере поступления новых данных, – сказал поручик Авдеев. – Пока мы будем идти в обход по берегу Мраморного моря, его команда как раз успеет совершить разведывательный поход и вернуться к месту якорной стоянки подводной лодки. Ведь, насколько я понимаю, спешить нам особо некуда, ведь фрегат за нами придет не ранее, чем через два месяца.

– Примерно так, – ответил я, – или даже позже. Выход в поход намечен на десятое мая, еще месяц уйдет на то, что бы достичь Эгейского моря, ну и какое-то время понадобится, чтобы найти наш лагерь. Очень хорошо, что во взводе товарища Гаврилова имеется переносная рация. Даже если нам придется бросить «Малютку», благодаря этой рации у нас останется возможность связаться с фрегатом, едва тот войдет в Эгейское море.

– А что, в Аквилонии на фрегате тоже имеется рация? – спросил подпоручик Акимов и добавил: – Раньше вы мне об этом не говорили.

– Это трофейная рация, – сказал я, – снятая с захваченной аквилонцами на абордаж итальянской подводной лодки, в тумане севшей на мель прямо напротив их столицы. О ней нам сообщили только вчера вечером, когда мы готовились форсированию Дардалелл. Рация уже стоит на фрегате и подключена к питанию и антенне, а со всем недавно, буквально пару часов назад, мы установили с фрегатом отдельный независимый канал связи.

Ответом на это заявление было ошеломленное молчание и недоуменные взгляды, которыми перекидывались товарищи командиры.

– Подводную лодку – на абордаж? – выражая общее изумление, переспросил лейтенант Гаврилов.

– Да, – ответил я, – на абордаж. Председатель аквилонского высшего военного совета товарищ Орлов -как я понимаю, человек с большим боевым опытом – сообщил нам, что дело решили минуты, если не секунды. Когда рыбаки рассказали о появлении на реке недружественных пришельцев (ведь советской эта подводная лодка быть не могла), к месту событий спешно выдвинулся взвод лейтенанта Петрова (а этот человек сначала метко стреляет во врага, и только потом проверяет документы). В результате часть команды погибла, истребленная кинжальным пулеметным огнем, а все выжившие попали в плен...

– Хорошая новость, – хмыкнул поручик Авдеев. – Мы-то думали, что идем в Аквилонию защищать мирных поселян, а там, оказывается, устроила себе логово настоящая волчья стая...

– Как следует из сообщений ее руководителей, – сказал я, – Аквилония – это совсем не обычное государство, скорее, наоборот. Одни ее граждане в безвыходной ситуации добровольно присоединились к их обществу, другие были освобождены ими из рабства, с третьими для начала пришлось повоевать и взять их в плен, после чего у них было только два выхода. Или этот человек встанет на путь исправления, со временем превратившись в полноправного гражданина, или его ликвидируют без всякой пощады, ибо это общество, держа оборону на все тридцать два румба, не имеет возможности до бесконечности возиться со злобными упрямцами. Так что мы не должны удивляться, когда встретим в тамошнем руководстве бывшего итальянского офицера или римского центуриона.

– Скажите, товарищ капитан-лейтенант, а кого аквилонцы считают своими, и кого чужими? – с украинским акцентом спросил незнакомый мне пока морской пехотинец из взвода лейтенанта Гаврилова, на петлицах которого щетинилась зубьями мичманская «пила»¹.

– В первую очередь, – ответил я, – аквилонцы хотят видеть в своих рядах советских людей, за исключением пустопорожних болтунов, умеющих только сотрясать воздух своим языком. Во вторую очередь, им нужны русские в широком смысле этого слова, но тут исключений гораздо больше, потому что такие люди не всегда способны искренне воспринять их законы и правила социалистического общежития. Беглые белогвардейцы, изменники Родины, буржуи и закоренелые крепостники прошлых времен будут отвергнуты без всякой пощады. Для таких в Ак-вилонии места нет. В третью очередь, они примут к себе всех прочих, без различия расы, национальности или вероисповедания, кто согласится мирно жить вместе с ними и выполнять их законы. Чужим для них будет любой враждебный вооруженный отряд, который пожелает захватить Аквилонию и ее ресурсы. Таким может оказаться любое армейское подразделение, оторвавшееся от породившего его феодального или буржуазного государства. Вот в таких следует сначала метко стрелять, и лишь потом перевоспитывать пленных. Нас с вами аквилонцы обещали принять к себе без всяких дополнительных условий, ибо считают полностью своими. Ну и сидеть без дела нам явно не придется, ибо еще неизвестно, какие новые испытания подкинет Аквилонии таинственный Посредник, желающий отковать из нее общество совершенно нового типа.

– Вы, товарищ Голованов, нам об этом уже сообщали, – сказал лейтенант Гаврилов. – Впрочем, и повторить это вслух для всех присутствующих тоже было не лишним. А то имелись у бойцов определенные сомнения...

– Сейчас в Аквилонии объявлено положение повышенной боеготовности, – сказал я. – Есть подозрение, что пока там снаряжается спасательная экспедиция, где-нибудь прямо под боком может случиться внезапная проверка бдительности. Посредник – он такой, не прощает даже малейшего ротозейства. И в наш адрес тоже имеется предупреждение быть начеку. Во время похода вокруг Мраморного моря вы можете встретиться с русскими и турецкими отрядами, пропавшими сюда с войны за освобождение Болгарии, а также не исключено столкновение с одичавшими бандами врангелевских офицеров, несколько лет изнывавших от безделья в своем Галлиполийском лагере...

– Предупреждение понято и принято, – сказал подпоручик Акимов, – но три взвода морской пехоты, объединенные вместе – это серьезная сила, так что со всеми встречными товарищами по несчастью мы поступим по-ак-вилонски – невменяемых уничтожим, а вменяемых, если такие окажутся, присоединим к себе. Тут, скорее, стоит побеспокоиться о безопасности якорной стоянки подводной лодки и разведывательной партии, что пойдет вдоль

«пила» – четыре треугольника в ряд на петлицах, в сухопутных войсках РККА обозначавшие звание старшины, а в морской пехоте звание мичмана. Переход на армейские знаки различия в морской пехоте мира «Крымского излома» был осуществлен потому, что у бойца, обитающего в окопах и брюхом ползающего по земле, обшлага бушлата или шинели, куда нашиваются нарукавные флотские знаки различия, обычно пребывают в крайне непрезентабельном состоянии.

русла Дарданелл. Это в море вы асы-подводники, а вот на суше ведете себя как настоящие телята, которых способен обидеть любой нехороший человек. Предлагаю выделить для этой цели два отделения: одно от моего взвода и одно от взвода лейтенанта Гаврилова. Мои люди пойдут вместе с товарищем капитан-лейтенантом в разведку, а советские товарищи возьмут под охрану и оборону стоянку подводной лодки.

– Согласен, – коротко ответил лейтенант Гаврилов и, посмотрев в мою сторону, спросил: – А вы что скажете, товарищ Голованов?

– Отсюда до предполагаемого места якорной стоянки примерно восемь часов хода, – ответил я. – На это время всем придется набиться в низы и сидеть не шевелясь, ибо места в «Малютке» недостаточно даже для штатного экипажа. Одно хорошо – что поход намечается надводный, и проблем с воздухом для дыхания не предвидится.

– Наши бойцы, – сухо сказал лейтенант Гаврилов, – если надо для пользы дела, и набьются как сельди, и будут сидеть неподвижно. Этот вопрос решен. Что еще?

– Еще, товарищ лейтенант, – сказал старшина Давыдов, – мы хотели бы поднять перед коммунистами ваших подразделений вопрос создания объединенной парторганизации. Если мы поступим иначе, то просто распишемся в своем нежелании оставаться настоящими большевиками.

Возражений не нашлось, так что четверть часа спустя в результате голосования поднятием партбилетов объединенная организация была создана, а ее временным партсекретарем единогласно, при одном воздержавшемся, был избран товарищ... Давыдов (инициатива в нашем обществе наказуема ее исполнением). После прибытия в Аквилонию должно было состояться повторное партсобрание, на котором временного секретаря либо утвердят в этой должности, либо выберут на нее другого, более достойного коммуниста.

– А теперь, товарищи, – сказал новоизбранный партсекретарь, когда организационные вопросы были решены, – нам необходимо рассмотреть персональное дело полкового комиссара Якимчука, который неоднократно вступал с командой в разлагающие разговоры, критикуя наше решение присоединиться к Аквилонии, в то же самое время не предлагая никакой разумной альтернативы. При этом стоит отметить, что товарищ Якимчук в нашей команде воспринимается только как обуза и назойливая докука, мешающая людям делать свое дело...

Старшины и краснофлотцы из нашей команды подняли одобрительный гул, а лейтенант Гаврилов посмотрел на товарища Якимчука тяжелым взглядом исподлобья и сказал: