Текст книги "Алый флаг Аквилонии Спасите наши души"

Автор книги: Александр Михайловский

Соавторы: Юлия Маркова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Нам товарищ Якимчук не известен ни с плохой, ни с хорошей стороны, но раз люди, которые его знают, считают этого человека обузой и докукой, то в качестве исключения я предлагаю временно дисквалифицировать товарища Якимчука в рядовые бойцы и прикрепить его к моему взводу. Если он в тяжелом походе покажет, что способен стойко переносить тяготы и лишения, и при этом быть настоящим примером для бойцов, то мы вернем ему комиссарское звание. А если он не покажет необходимых качеств, то по прибытии в Аквилонию мы должны будем исключить этого человека из рядов партии большевиков, после чего решать его судьбу, согласно своим обычаям и законам, будут уже местные власти. Кто за это решение, прошу поднять партбилеты. Кто против? Кто воздержался?

И опять решение приняли подавляющим большинством голосов, при том, что воздержавшихся не было, а против голосовал только сам Якимчук, чем еще усилил подозрения в свой адрес. Ведь с ним поступили еще гуманно: могли бы сразу исключить из партии, после чего судить за ведение враждебной агитации и приговорить к изгнанию из наших рядов. Но так даже лучше. С этого момента он уже не проблема для нашей команды, а потому по этому вопросу мы можем только облегченно вздохнуть. У нас и других забот полон рот.

26 апреля 3-го года Миссии. Пятница. Полдень. Европейский берег реки Дарданеллы, вершина горы Ачи Баба.

Командир подводной лодки М-34 капитан-лейтенант Николай Иванович Голованов

Чтобы добраться от устья Босфора до вершины горы Ачи Баба, господствующей над всеми окрестностями на тридцать-тридцать пять миль, нам потребовалось десять дней.

Сначала наша «Малютка», как и планировалось, за восемь часов пересекла Мраморное море с востока на запад и бросила якорь в обширном заливе, по соседству с истоком Дарданелл. Погода была тихая, дул легкий ветерок, сквозь мазки высоких перистых облаков просвечивало неяркое солнце, так что я разрешил двум подчиненным подпоручика Акимова и двум морским пехотинцам из взвода лейтенанта Гаврилова находиться на орудийной площадке – единственном месте на палубе, где имелось леерное ограждение. Еще четверо – командиры взводов и снайперы – находились вместе со мной и рулевым на рубке, а всех остальных, включая Нату, я загнал в низы. Так и дошли – без всяких происшествий, по пути оставив по левому борту поросший лесом остров Мар-мара.

На берегу морские пехотинцы обоих взводов наскоро произвели разведку окрестностей, чтобы убедиться, что местность безопасна, а моя команда принялась разбивать лагерь и собирать сушняк для костра. Вскоре в холмах треснул одиночный выстрел: это снайпер советских морских пехотинцев старшина второй статьи Попов из своей СВТ-42 убил лесного оленя. Вернулись разведчики-добытчики довольные, доложив, что ни противник, ни местные жители не обнаружены. Население тут крайне редкое, и от стоянки до стоянки, даже если знаешь, где их искать, идти надо несколько дней. Вечером Ната уже безо всякого стеснения льнула к лейтенанту Чечкину, готовая со всей первобытной откровенностью завалить его под куст. При этом объект ее ухаживаний отчаянно краснел, а морские пехотинцы и члены нашей команды, добродушно посмеиваясь, предлагали «посторожить» милующуюся парочку, чтобы ее не съели хищные звери.

В поход выступили с утра семнадцатого числа, плотно позавтракав и попрощавшись с остающимися в лагере у якорной стоянки. Команда для разведки на этот раз была сокращенная: помимо отделения младшего унтер-офицера Неделина и меня, в поход выступили лейтенант Чечкин с Натой, старшина второй статьи Кругликов, старший краснофлотец Алифанов, старшина первой статьи Давыдов и краснофлотец Магелат. Всем прочим было приказано ожидать нас в лагере, под защитой отделения морских пехотинцев главстаршины Усова, немногословного героя многих славных дел. Не навсегда уходим, а только дней на двадцать.

– Не беспокойтесь, товарищ Голованов, – сказал мне главстаршина на прощание, – под нашей защитой с голов ваших людей не упадет ни волоса.

Лейтенант Чечкин предлагал срезать путь, пройдя к руслу Дарданелл напрямую через холмы, но я повел команду вдоль берега, огибая длинный каменистый мыс, отделяющий залив, в котором бросила якорь наша «Малютка», от истока. Хотелось мне своими глазами посмотреть на ту линию, за которой Мраморное море становится Дарданеллами.

Увиденное меня удовлетворило. Река в своем истоке имела ширину около пяти километров и, очевидно, приличную глубину, а потому свои воды на запад несла плавно и величественно, со скоростью чуть больше половины узла.

Полюбовавшись на эту картину, мы двинулись дальше, и остановились на ночевку на другой стороне полуострова, примерно напротив главного лагеря. Дальнейшие шесть дней были похожи один на другой как братья-близнецы. В отличие от Босфора, от самого истока имевшего множество сужений и расширений, а потому то замедлявшего, то ускорявшего течение, Дарданеллы текли среди холмов плавно, почти не меняя ни ширины русла, ни направления. Но я понимал, что все опасные места на этой реке у нас впереди.

Как-то, на четвертый день похода в устье речушки без названия, вытекающей из озера в холмах и обозначенной на моей карте простой голубой черточкой, мы наткнулись на стойбище местных жителей. Этот клан был значительно более благополучным, чем родной клан Наты. Островерхих шалашей-вигвамов тут было раза в три больше, взрослых сильных охотников имелось почти два десятка, а женщины и дети, высыпавшие поглазеть на невиданных людей, выглядели, по местным меркам, вполне довольными жизнью. Ната перекинулась несколькими словами с вышедшими нам навстречу мужчинами и сказала, что мы можем спокойно проходить мимо. Впрочем, прямо через стойбище мы не пошли, ибо не имели желания форсировать водную преграду по пояс или даже по грудь. Вместо того мы обошли местное поселение по краю, поднялись вверх по течению и нашли место, где речушка, сильно мелея, быстрым потоком текла меж нагромождений крупных валунов. Там мы смогли пересечь поток, что называется, не замочив ног, после чего спустились обратно к берегу Дарданелл.

И на шестой день похода, во второй половине дня двадцать второго апреля, мы вышли к первому сужению у мыса Нагара, где нам предстояла ночевка. Впрочем, ничего впечатляющего в сравнении с уже преодоленным Босфором мы там не увидели, разве что склоны окружающих холмов стали крутыми, а полоска каменистого пляжа – очень узкой. Скорость течения по сравнению с избранными местами Босфора была совсем никакая, всего каких-то пять узлов. Огромная река величаво несла на запад свои воды, сразу за сужением отворачивая к югу на семь румбов. И там, впереди, примерно в четырех с половиной милях от места запланированной нами ночевки, в легкой дымке виднелось второе сужение русла. Вот там все было гораздо интереснее: в бинокль, да и невооруженным глазом, отчетливо просматривался настоящий каньон, на несколько десятков метров вздымающий вверх почти отвесные скальные стены. Прочих деталей по причине большого расстояния в тот вечер нам разглядеть не удалось.

На следующий день мы пошли дальше вниз по течению, но за поворотом русла уперлись в подножие покрытого еловым лесом высокого холма, южный склон которого почти отвесно обрывался в воду, будто вырубленный исполинским каменотесом, а восточные подступы были настолько круты, что карабкаться вверх пришлось бы чуть ли не на четвереньках. Мы уже собирались взять к северу и поискать более пологий подъем, но тут Ната показала на диагонально поднимающуюся по склону звериную тропу и сказала: «Идти там».

Не скажу, что это была легкая дорога, но мы ее прошли, и вышли прямо на край обрыва, под которым, на глубине около сотни метров, через теснину, значительно ускорившись, несла свои воды река по имени Дарданеллы. И опять же ничего особенного: Босфор на предфинишной прямой несся гораздо быстрее, а глубина в нем была раза в два меньше. Полюбовавшись на это эпическое зрелище, я пожал руку товарищу Нате, поблагодарив за то, что она избавила нас от далекого, нудного и ненужного обхода. И мы двинулись дальше. Местность по мере продвижения постепенно понижалась, а отвесный обрыв переходил в крутой склон.

И вот мы достигли мыса Килитбахир – это настоящие ворота Дарданелл. Ширина реки в этом месте меньше полумили, но глубина довольно значительная, поэтому ни запредельных скоростей течения, ни связанных с ними водоворотов я не увидел. Далее прорвавшаяся через теснину вода, почти не меняя направления, растекалась далеко вширь, теряя скорость и глубину. Именно эта теснина, подпруживая ход реки, обеспечивала плавное течение Дарданелл к востоку от этого места.

– Вот смотри, – сказал я старшине Круглякову, – после первой узости держаться следует европейского берега, чтобы, пройдя ворота, сразу выйти на середину потока. Понятно?

– Понятно, товарищ капитан-лейтенант, – ответил тот. – Бывалые мы уже, на Босфоре были места не в пример сложнее.

– Ну вот и хорошо, – сказал я и распорядился останавливаться на ночевку и высылать разведку для осмотра окрестностей.

Теперь, когда мы убедились, что оба сужения для нашей «Малютки» проходимы, нам следовало подняться на гору Ачи Баба, безлесая вершина которой хорошо просматривалась с мыса Килитбахир, и уже оттуда осмотреть ближние и дальние окрестности.

А вечером того дня, когда солнце уже клонилось к горизонту, случилось неизбежное. Ната, это наивное дитя природы, подошла ко мне и сказала:

– Я хотел играть с Алек-сандр, а ты ему не разрешать. Это плохо.

– Как играть? – не понял я.

– Обычно играть, – хихикнула Ната. – Мужчина и женщина играть двое, и им быть хорошо. Алек-сандр говорил, ты не разрешать. Ты разрешать, мы говорил спасибо, играть, и нас был хорошо.

– Нет, Ната, – сказал я, – я не разрешать, то есть, тьфу ты, не разрешаю!

– Но почему, командир? – надула губы Ната. – Мы не делать плохо, только играть, и все!

– Тогда он должен будет на тебе жениться, – с серьезным видом сказал младший унтер Неделин, – потому что иначе это будет блуд.

– А что такое блуд? – делая круглые глаза, спросила Ната.

– Блуд, Ната, – ответил младший унтер отеческим тоном, – это когда ты сегодня «играешь» с Александром, а завтра с другим, а потом с кем-нибудь еще.

– Но мне не нужен другой, – упрямо сказала Ната. – Я хотел играл только Алек-сандр, и он хотел играл только я. Я прийти в твой клан, и теперь он быть мой мужчина, а я его женщина...

Тут лейтенант Чечкин покраснел как помидор, и я понял, что здесь, безусловно, имеется взаимный интерес. Просто мой помощник скорее умрет, чем подойдет к командиру с эдаким личным вопросом. Тем не менее я собирался снова ответить отказом: нам еще тут только первобытнообщинных Любовей не хватало...

Но тут заговорил старшина Давыдов:

– Товарищ Голованов, здесь и сейчас вы – наша главная и единственная власть, а значит, если желания наших товарищей обоюдны, вам следует расписать Нату с товарищем Чечкиным, на чем поставить точку в этом вопросе. Поступить по-другому было бы неправильно.

– Да, Николай Иванович, – поддержал старшину Давыдова младший унтер Неделин, – вы же видели, как Натка увивалась за вашим лейтенантом, да и он от нее тоже никуда не бегал, ну ровно как телок на веревочке. Пожените молодых, да и дело с концом, если на то, конечно, будет их взаимное желание.

– Так я же, Павел Поликарпович, не поп, – хмыкнул я, – и не могу повенчать этих двоих перед Богом и людьми, как это требуется, исходя из воззрений вашего времени.

–Да ну их, этих долгогривых! – махнул рукой младший унтер. – С Богом многие из них даже не знакомы, зато вы живете так, что Он постоянно смотрит на вас с небес. Если вы скажете, что эти двое теперь муж и жена, то Он вас непременно услышит. Вы уж сделайте это, а мы расстараемся, соорудим молодым брачное гнездышко, чтобы первая ночь у них вышла без всякого сраму. Не так ли, парни?

Парни одобрительно загудели, товарищ Давыдов одобрительно кивнул, Ната энергично закивала головой, а лейтенант Чечкин еще раз покраснел, но ни словом, ни жестом не высказал протеста. Стало понятно, что обстоятельства не оставили мне выбора. Если я согласился стать их командиром, то должен принять на себя и такие непривычные для себя обязанности. Правильно сказал товарищ Давыдов: тут, в этом мире, я и есть советская власть.

– Ну хорошо, уговорили, товарищи, – сказал я. – Попробуем сделать все как положено. Ната, как твое полное имя?

– Чего? – не поняла девица.

– Ну, – сказал я, – как тебя на русском языке называл отец, когда хотел похвалить?

– Ната-лья, – ответила счастливая невеста.

– Ну что же, Наталья Монидис, – сказал я, – хочешь ли ты взять в мужья присутствующего здесь Александра Чечкина, сделать его своим мужчиной и жить с ним и в печали радости, пока смерть не разлучит вас?

– Хочу, командир, – широко улыбнулась девушка.

– Александр Чечкин, – сказал я, – хочешь ли ты взять в жены присутствующую здесь Наталью Монидис, сделать ее своей женщиной и жить с ней и в печали и радости, пока смерть не разлучит вас?

Лейтенант Чечкин сначала покраснел еще сильнее (хотя, казалось бы, куда еще больше) и, энергично кив-

нув, сказал:

–Да!

– Повинуясь высказанному вами обоюдному желанию, объявляю вас мужем и женой, – провозгласил я. -А теперь обнимитесь и поцелуйтесь, и пусть ваши дети унаследуют эту пустую пока землю.

Лейтенант Чечкин – ну действительно, чисто телок – неумело ткнулся в губы Наты. Та тоже была без опыта в поцелуях, но явно с большим талантом, поэтому ответила так же неумело, однако с пылким энтузиазмом. Когда молодые закончили целоваться, младший унтер Неделин торжественно произнес:

– Мы все видели и слышали, и Он тоже все видел и слышал, а потому отныне Александр и Наталья – муж и жена перед Богом и людьми. Аминь.

– Мы тоже все видели и слышали, и подтверждаем, что этот брак был заключен по всем правилам, по обоюдному согласию сторон, – сказал старшина Давыдов. – Наши поздравления новобрачным.

Потом, пока не стемнело, морпехи царицы Ольги, вооружившись десантными топориками (одновременно инструмент и оружие), нарубили в подлеске длинных березовых жердей, из которых при помощи сыромятных ремней, нарезанных из шкуры свежеубитого оленя, на скорую руку соорудили шалаш, покрыв его, вместо веток, соломы и камыша, своими же плащ-палатками.

И когда все было готово, при багровом свете местной закатной зари, Ната взяла лейтенанта Чечкина за руку и увлекла за собой в темноту шалаша, откуда вскоре начали раздаваться громкие звуки обоюдной страсти.

– Горячая девка, ничего не скажешь, – произнес пулеметчик Макар Ершов, обнимая свой «мадсен». – Ишь как кричит, заслушаться можно...

– Это наш лейтенант горячий, – возразил краснофлотец Магелат. – Сама по себе просто так девка орать не будет.

– Ваш лейтенант, правильно сказал Павел Поликарпович, ну чисто теленок, не целованный и не балованный, – хмыкнул Ершов. – Ну ничего, Натка его научит, с какой стороны правильно браться за сиську...

Товарищ Магелат хотел было ответить на эту пошлость, но тут вмешался я, прикрикнув на спорщиков:

– Разговорчики, товарищи! Вот тоже женим вас на местных, а сами с Павлом Поликарповичем и товарищем Давыдовым сядем и будем обсуждать, какие звуки издают ваши благоверные во время первого акта большой и чистой любви. Понравится вам такое? То-то же...

– Действительно, – сказал младший унтер, – негоже так. Если вы завидуете товарищу лейтенанту, то делайте это молча, незаметно для остальных, ибо есть у меня предчувствие, что в этой Аквилонии никого из нас не минет доля сия. Вот так...

– Так что же вы думаете, Павел Поликарпович, нам всем там и невест уже приготовили? – не унимался Ершов.

– Приготовили или нет, я не знаю, но предчувствие такое есть, – ответил унтер Неделин, показав своему подчиненному кулак. – Так что, Макар, сиди тихо и не гневи меня, пока я добрый.

На этом инцидент был исчерпан, и больше дурацких разговоров никто не вел. Народ призадумался – наверное, о том, какая жизнь ждет их в Аквилонии. Через некоторое время новобрачные затихли, а потом раздалось шуршание, означающее спешное одевание, и они оба появились перед честным народом, цветущие и довольные.

– Это был хорошо... – заявила Ната, чем вы вызвала непроизвольный взрыв гомерического хохота.

– О том, что вам хорошо, мы и так знаем, – добродушно заявил старшина Давыдов. – Вы этого совсем не скрывали, а мы не глухие, и все слышали. Совет вам, теперь, как говорится, да любовь. А теперь давайте ужинать и спать, ибо завтра у нас будет новый день.

Следующий день не принес нам каких-то особенных приключений. Пройдя вниз по течению вдоль русла широко разлившейся реки, мы остановились на ночевку прямо у подножья горы Ачи Баба, у устья небольшого ручья. Там наши новобрачные при небольшой помощи со стороны опять соорудили себе шалаш, причем Ната и лейтенант Чечкин принимали в этом деле самое непосредственное участие, и на закате снова удались прочь с наших глаз.

Утром мы временно попрощались с Дарданеллами и вдоль русла ручья цепочкой углубились в лес, поднимаясь вверх по склону. Примерно на половине пути ручей вильнул вправо, и нам пришлось, оставив этого такого ненадежного поводыря, подниматься в гору, ориентируясь только на стрелку компаса. По мере нашего восхождения прежде непроглядный лес редел, и вскоре мы, преодолев первый подъем, вышли на небольшое плато, поросшее низкими коренастыми деревьями, в основном акациями, откуда собственными глазами смогли узреть цель нашего путешествия. Там мы сделали небольшой привал, перекусив взятыми в дорогу припасами и попив воды из фляг, и продолжили восхождение. Задерживаться на вершине я не собирался, ибо нельзя разбивать лагерь там, где нет пресной воды – даже тоненького ручейка или родника. Находясь в пресноводных на данный момент Черном и Мраморном морях, мы как-то не задумывались над этим обстоятельством, но теперь следовало иметь его в виду.

Последний подъем, который пришлось преодолевать, поднимаясь зигзагом по крутому склону – и вот мы на вершине, где, кроме нас, единственной деталью пейзажа является коренастый дуб. Тут над нами только небо, покрытое редкими облаками, а вокруг, на многие десятки километров в стороны, обзор на окружающие просторы. Если посмотреть на северо-восток, то там, на горизонте, видна тонкая полоска Мраморного моря, на востоке, юго-востоке и юге громоздятся частично поросшие лесом горы, масштабами в несколько раз превосходящие Ачи-Бабу, на юго-западе снова просматривается море, гораздо более близкое, чем Мраморное, а на западе до самого горизонта лежит поросшая лесом всхолмленная равнина бывшего морского дна, кое-где украшенная горными вершинами, высотой даже превосходящими Ачи-Бабу. Наверняка это бывшие острова Имброс и Мудрое, характерные как раз гористым рельефом.

И, самое главное, отсюда видно, что сразу за мысом Седдюльбахир Дарданеллы резко сворачивают к северу и, по пути разбившись на несколько рукавов, разливаются по равнине во всю ее ширь, после чего прямо так, несколькими потоками, впадают в Саросский залив с образованием обширнейшей дельты, по размерам раза два превосходящей дельту Волги. Вот он, значит, какой – конец нашего путешествия... Впрочем, отсюда видны и довольно крупные протоки, так что на малом ходу, щупая перед собой дно лотом, мы там пройдем. Но тащить с собой в это гиблое место сводную роту морских пехотинцев нет никакого смысла. Их путь должен лежать на юго-запад, к относительно близкому морю, а потому еще у истоков Дарданелл их предстоит заранее переправить на азиатский берег. «Малютка» присоединится к ним позже, обойдя образовавшийся из-за обмеления массив суши по большому кругу – уж на это топлива у нас точно хватит. И вон там, соединившись большой и дружной семьей, мы будем ждать спасательной экспедиции из Аквилонии. Шансов на успех этому плану добавляет наличие рации во взводе товарища Гаврилова. Поди, не потеряемся.

И вот в тот момент, когда я объяснял этот замечательный план младшему унтеру Неделину, Ната вытянула руку куда-то в северо-восточном направлении, нам совсем не интересном, а потому не подвергнувшемуся тщательному осмотру, и встревоженным голосом сказала: «Смотрите!». Я немедленно вскинул к глазам бинокль, потому что Ната – это еще тот местный краевед, и зазря тревогу поднимать не будет.

В дальномерной сетке оптики среди редких деревьев на поросшей правой предгорной равнине была отчетливо видна цепочка людей явно современного нам облика, которые куда-то в западном направлении вели с собой местных, увязав их одной веревкой. Больше всего это напоминало караван работорговцев из иллюстраций к книге «Пятнадцатилетний капитан» Жюля Верна. Если исходить из предупреждения аквилонцев, это могли оказаться либо англичане, либо французы, которые яростно дрались тут с турками в пятнадцатом году во время своей Дарданелльской операции. Базу беглых врангелевцев под Галлиполи, по-турецки Гелиболу, мы прошли несколько дней назад, ничего не обнаружив в той местности.

– Вот, товарищ Неделин, ваша первая работа по специальности, – сказал я младшему унтеру, указав на это явление. – Караван нужно разгромить, местных освободить, а кого-нибудь из этих мерзавцев взять в плен для хорошего допроса. Скорее всего, где-то поблизости имеется главный лагерь, мерзавцы в котором не желают сами ударить палец о палец, а потому разослали во все стороны охотничьи партии, чтобы те наловили им рабов. Колониалисты, мать их так и перетак! Мы просто не имеем права уходить дальше, оставив этот гнойник невычищенным. Из-за нас эти подонки тут объявились, и нам же их следует закопать.

26 апреля 3-го года Миссии. Пятница. Поздний вечер. Европейский берег реки Дарданеллы, склоны горы Ачи Баба.

Выслушав указание капитан-лейтенанта Голованова, младший унтер Неделин с угрюмым видом ответил: «Сделаем, Николай Иванович, не извольте беспокоиться!», после чего его люди начали готовиться к рейду. Из заплечных ранцев на свет появились баночки с черным гримом, и бойцы стали наводить друг другу на лица устрашающую «тигриную» раскраску из диагональных полос.

– Ужас какой! – простодушно сказал лейтенант Чечкин. – Ну чисто индейцы на тропе войны!

– Не индейцы, товарищ лейтенант, а охотники за головами, – назидательно ответил младший унтер, – а это еще страшнее. А вообще, как нам объясняли на занятиях с унтер-офицерским составом, такая раскраска должна не только напугать врага, но и размыть контуры наших лиц, чтобы уменьшить их заметность.

Закончив наводить «красоту», Неделин попросил у лейтенанта Чечкина бинокль и стал еще раз внимательно осматривать местность к северу и западу от горы Ачи Баба.

– Я не могу понять, куда они идут, – сказал он капитан-лейтенанту Голованову, не отрываясь от бинокля. -Восемь голов человеков – налегке, без вещмешков и прочего имущества, только с оружием, будто вышли лишь в однодневный поход, с намерением вернуться к своим еще до заката солнца. В то же время поблизости не видно никаких примет крупного лагеря, откуда могла выступить эта команда. Дым костров всяко можно заметить издалека. Где-то поблизости – скорее всего, на берегу речки или ручья – должна иметь место временная стоянка, где эти обормоты оставили свою поклажу под охраной части товарищей... Ага, вот, нашел! Глядите! Вон там, верстах в трех на северо-запад-запад, под деревьями на берегу речки (в наше время река Зыгындере) виднеется дымок от костра. Раз, два, три... одиннадцать рыл – а значит, вместе с теми, что ведут полон, будет девятнадцать...

Капитан-лейтенант Голованов тоже вскинул к глазам свой бинокль и через некоторое время сказал:

–Действительно, так и есть, товарищ Неделин. Быть может, отменим операцию, ведь врагов в два раза больше, чем вас?

Тот пожал плечами и сказал:

– Отменять операцию, Николай Иванович, никак не можно. Ведь люди же в полоне мучаются, а нам такого допустить никак нельзя. Кроме того, морская пехота не считает врагов – она их уничтожает, желательно на корню. Правильно вы сказали, что нечего тащить такую погань, что полонит людей, в этот пока еще чистый мир. Перестрелять их к собачьим чертям, и забыть, что такие вообще жили на свете.

– Вы, товарищ младший унтер-офицер, говорите как настоящий советский человек, – с удивлением произнес старшина Давыдов.

– Хе-хе, Яков Антонович... – ответил Неделин. – Я тут внимательно слушал рассказы о вашей советской власти, и кое-что понял. Как вы думаете, откуда взялись ваши настоящие советские люди? От нас, грешных, они и произошли. Занеси нас судьба не сюда, а, к примеру, на вашу войну, то бились бы мы там против германца, как нас учили, плечом к плечу с вашими товарищами. Отечество у нас одно на всех, и именно оно есть наивысшая ценность во всех подлунных мирах, драться за которую, не жалея живота, стоит против любого врага, как бы он ни был силен.

Мгновенное рукопожатие стерло еще одну границу между «имперскими» и «советскими».

– Все это очень, хорошо, товарищ Неделин, но какой у вас план? – спросил капитан-лейтенант Голованов. -Неужели вы надеетесь взять врага с наскока, надеясь только на свою храбрость и огневой перевес над врагом, который вам дают пулеметы Мадсена и автоматы Федорова?

– План у нас такой, товарищ капитан-лейтенант, – огладив короткие усы, ответил младший унтер, – сейчас мы все вместе тихо-тихо, не стукая, не брякая, спускаемся по юго-западному склону и уже понизу идем вон до того лесочка, в котором наверняка имеется родник, дающий исток ручью. Там вы остановитесь на временную стоянку, держа оружие наготове и ни в коем случае не разводя костров, чтобы не насторожить супостата, а подчиненное мне отделение скрытно выдвинется к вражескому лагерю, где будет вести наблюдение, дожидаясь заката. Я думаю, что та команда охотников на людей, которую мы отсюда видим, может оказаться далеко не единственной в местных окрестностях. Мне, например, очень не хочется, чтобы в разгар боя кто-нибудь ударил нам в спину, а потому следует дождаться, когда все вражины соберутся на своем биваке в кучу и усядутся вечерять. Тут мы их и накроем, как бык поросенка. Как говаривал в таких случаях наш подпоручик, «залог успеха – быстрота, натиск и внезапность». И вот когда вы услышите от нас выстрелы, то хватайте свой хабар и выступайте к нам для разбора обстановки. Уж один-то офицер на двадцать человек среди этих супостатов обязательно должен быть, и как раз его мы и постараемся взять живьем для допроса, наладив всех остальных прямо в ад, где их уже ждут котлы со смолой и ласковые черти.

– Ну что же, товарищ Неделин, – сказал капитан-лейтенант, – в чертей и котлы со смолой мы, советские люди, не верим, но для некоторых мерзавцев пусть в этом правиле будет сделано исключение. Что касается вашего плана, то он выглядит разумно, хоть и весьма авантюрно. Но другого выхода у нас нет, ибо оставить людей без помощи для нас немыслимо, а потому я утверждаю ваше решение. Уходим отсюда, товарищи, нечего торчать на этой голой вершине, будто вши на пупе. Вперед шагом марш!

Через три часа и не минутой раньше (ибо идти по горам – это не гулять по проспекту), оставшись незамеченными со стороны противника, капитан-лейтенант Голованов и его люди преодолели три километра обходного пути и добрались до лесочка, назначенного промежуточной целью похода. Там из земли и в самом деле бил ключ, дающий начало небольшому ручью, что позволило наполнить изрядно опустевшие фляги, напиться свежей ключевой воды и перекусить холодным жареным мясом из остатков вчерашней добычи. Когда морские пехотинцы, немного передохнув, уже были готовы выступить дальше, лейтенант Чечкин подошел к младшему унтер-офицеру Неделину и, протягивая свой бинокль, сказал:

– Вот, возьмите, Павел Поликарпович, вам он там будет нужнее, чем мне здесь.

– Благодарствую, Александр Николаевич, – ответил тот. – Будьте уверены, за нами, как говорится, не заржавеет.

Морские пехотинцы ушли, а команде «Малютки» осталось только выставить на опушке леса постоянно сменяемые секреты, наблюдать за окрестностями и ждать, пока солнце наконец склонится к горизонту. При этом капитан-лейтенант думал, что генеральный план придется полностью менять. В связи с задачей истребить банду буржуазных европейских колонизаторов ни о какой переброске морских пехотинцев на азиатский берег теперь и речи быть не могло. Впрочем, окончательное решение можно будет принять только после допроса, обещанного младшим унтером, пленного, и самая большая надежда в этом деле – на вольноопределяющегося Кариметова, ибо, кроме него, иностранных языков в объединенной команде не ведает никто.

Тем временем, сделав небольшой крюк, морские пехотинцы с восточного направления вошли в узкую полоску леса, окаймлявшую русло реки, и затаились до поры до времени, наблюдая за вражеским лагерем. Незадолго до этого этим же путем прошли охотники на людей вместе со своим уловом, и младший унтер Неделин резонно решил, что в связи с малочисленность вражеского отряда больше с той стороны никого не будет. До того места, где, растянувшись в цепь, заняли позиции русские морские пехотинцы, из лагеря периодически доносились звуки голосов, и вольноопределяющийся Кариметов, послушав почти неразличимое гугуканье, с уверенностью доложил своему командиру:

– Британцы это, Павел Поликарпович, как пить дать они. Ну, может быть, еще янки. Французские, германские, итальянские или, к примеру, испанские говоры звучат иначе.

– А нам, Александр Талгатович, собственно, сие без разницы, – ответил добрый младший унтер. – Сначала убьем всех, кроме одного, а потом будем разбираться, кто есть кто. Да вы и сами полюбуйтесь – как любит говорить в таких случаях наш подпоручик, «картина маслом».

Собственно, сама картина была по большей части скрыта от глаз русских морских пехотинцев деревьями, зато отчетливо слышались крики насилуемых женщин и нечленораздельный гогот их обидчиков, чувствовавших свою безнаказанность и особо веселившихся по этому поводу. Но смерть уже была с ними рядом, ходила вокруг на мягких лапах и проверяла, хорошо ли из ножен выходит острый как бритва солдатский кривой кинжал-бебут, которым так хорошо резать глотки зазевавшимся часовым.

Незадолго до заката рядовой Антонов, выставленный в секрет на опушке леса, доложил, что с западного направления в лагерь пришла еще одна группа из шести солдат. Эти двигались налегке, не таща с собой ни двуногой, ни четвероногой добычи, и сразу же после их прихода началась некоторая суета, указывавшая, что в ближайшее время состоится совместная трапеза. Младший унтер Неделин под прикрытием закатных сумерек приказал сократить дистанцию с противником, охватив лагерь врага полукругом. Развязка неумолимо приближалась.