Текст книги "Политолог"

Автор книги: Александр Проханов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 56 страниц) [доступный отрывок для чтения: 23 страниц]

Следующая станция напоминала платформу «Кропоткинская», – уходящие ввысь туманно-белые, словно лепестки лотоса, своды, мерное движение эскалаторов, вдоль которых стояли роботы с искусственными руками и чуткими пальцами, поворачивая в разные стороны оптические трубки и индикаторы. Их ловкие стальные фаланги лепили из серебристого порошка боеголовки, которые обретали форму человеческих голов и бюстов.

– Этот порошок – обогащенный уран и плутоний. В электронное управление роботов введена программа скульптора Клыкова, по эскизам которого роботы изготовляют головы президентов и премьеров тех стран, по которым может быть нанесен ядерный удар.

Стрижайло вглядывался в текущие по конвейеру бюсты, угадывая в них головы Президента США Джорджа Буша, Премьера Великобритании Тони Блэра, Президента Франции Жака Ширака, Премьера Италии Сильвио Берлускони. К своему великому удивлению вдруг увидел тонконосую, с узкой переносицей и характерными выпученными глазками, голову Президента Ва-Ва. Вся «девятка» плыла по конвейеру, готовая превратится в гигантские атомные взрывы, каждый из которых повторял головы незадачливых правителей мира. Появление среди них Президента Ва-Ва говорило о том, что в стране и ее военно-промышленном комплексе существуют силы, отождествляющие Президента Ва-Ва с врагами государства. Наводило на мысль, что не все в стране контролируется Администрацией. Есть и другой, сокровенный центр власти, быть может, в кругах ФСБ.

Это открытие породило у Стрижайло тревогу. Как если бы в его безукоризненно продуманный и блестяще исполняемый проект была внесена загадочная поправка. Заложен неучтенный компонент, способный направить проект по другой траектории, привести к незапланированному результату. Так было в Лондоне, где ему померещился мертвенный лунный лик среди черных деревьев Гайд-Парка. «Блоу-ап» Антониони. Таинственный экспромт. Проект в проекте. Невидимая личинка, отложенная в тулово сытого теплокровного зверя, нашедшая в нем свою еду и жилище. Но не было времени для обдумывания. Поезд мчался в туннеле, замедляя бег у станций.

Теперь это были кварталы жилого подземного города, где обитали физики, инженеры, военные, обслуживающие ядерное производство. Дома были сталинской архитектуры, принадлежали «большому стилю», построены по проектам архитектора Жолтовского, являя собой образцы знаменитого «сталинского ампира». На улицах было много военных с золотыми погонами и орденскими колодками, женщины и мужчины носили одежду послевоенных фасонов, строгую, аккуратную, трогательную.

– Большинство работников, однажды сюда спустившись, уже не подымаются на поверхность. Трудятся, отдыхают, заключают браки и умирают здесь, под землей. У нас много лауреатов Сталинских премий, дважды и трижды «Героев социалистического труда», кому на родине устанавливают прижизненный бюст, – с этими словами директор указал на несколько небольших монументов, запечатлевших лики героев, перед которыми стояли сами живые Герои, кто с пышной курчатовской бородой, кто в профессорской шапочке, а кто и просто вылитый академик Сахаров в молодости.

Тревога, посетившая Стрижайло, не проходила. Второй раз за время осуществления проекта, где все, казалось, подчинялось только его, Стрижайло, замыслу, – вторично возникал едва ощутимый сбой, говоривший, что не все выстраивается по его чертежам и схемам, существует второй, невидимый автор проекта, кто использует гений Стрижайло в своих интересах, вовлекая его в неведомую и опасную игру. Кто мог видеть врага в Президенте Ва-Ва, настолько серьезного, чтобы сбросит на него атомную бомбу? Бен-Ладан, лидер мировых террористов? Чеченские «полевые командиры», управляемые Шамилем Басаевым? Или агенты ЦРУ? Или страны «оси зла», такие как Северная Корея, Иран и Судан? Кто был лютым врагом Президента Ва-Ва, скрывался под личиной друга и желал ему смерти?

Между тем, подземный состав пролетал сверкающие станции.

– В этом зале, – директор с заговорщическим видом указывал на великолепный, пышный интерьер, с множеством архитектурных излишеств, напоминавших кулинарные изделия, – кексы, пирожные, сахарные головы и куличи. Подобная помпезность была характерна для сталинского архитектора Чичюлина, украшавшего города гигантскими «эклерами», «наполеонами», фруктовыми и шоколадными тортами. – В этом зале мы собрали боеголовки с тех ракет, которые подлежали уничтожению по договорам «ОСВ-1» и «ОСВ-2». Мы их не уничтожили, а перенесли сюда, откуда в любой момент они снова могут поступить на вооружение.

Тут только Стрижайло заметил, что в зале выставлено множество боеголовок, замаскированных под торты и куличи. Некоторые были посыпаны сахарной пудрой, другие разукрашены розетками и вензелями из крема, на третьих красовались марципаны и орехи. Все они были выполнены в виде бюстов Эйзенхауэра или Кеннеди, Аденауэра или Брандта, Этли или Макмиллана, – тех, давно ушедших лидеров Запада, что в прежние времена олицетворяли врагов СССР. Эти бюсты стояли в нишах и на постаментах, словно являлись частью великолепного интерьера, хотя голова Кеннеди была щедро полита кремом, а глаза канцлера Аденауэра были залеплены дольками мармелада.

– Вы видите эту стройную колоннаду с коринфскими капителями? – директор указывал на подземный храм, где мрамор колонн, цветы и листья аканфа создавали ощущение, какое возникает перед фасадом театра Красной Армии, построенного архитектором Алабяном в виде гигантской пятиконечной звезды, окруженной исполинскими колоннами, – Колонны – это ракеты дальнего действия, снятые с боевого дежурства в результате одностороннего разоружения. Мы не уничтожили их, а складировали под землей, на всякий пожарный случай. Они могут стартовать прямо отсюда и перелететь океан вместе с капителями, куда вмонтированы боеголовки мощностью в десятки Хиросим. Кстати, строго между нами, – Театр Армии и по сей день является замаскированной стартплощадкой, откуда разом могут стартовать все колонны. При этом сам театр не разрушится, и в нем будет продолжаться спектакль.

Стрижайло поражался дальновидности ракетчиков, не пошедших на поводу у политического руководства страны, сохранивших ядерный щит Родины. Однако, этот отрадный факт укреплял подозрение, что во все времена, включая и нынешнее, существовал законспирированный параллельный центр власти, не подчиненный легальному руководству.

Где сегодня расположен этот секретный центр? Кем он олицетворен? Кто, находясь в ближайшем окружении Президента Ва-Ва, действует против него?

Следующий зал, озаренный нежным свечением, чем-то напоминал остров Пасхи, – громадную кумирню со множеством идолов. Однако, вместо странных остроносых изваяний с длинными подбородками и высокими лбами, повсюду возвышались памятники Сталину. Бронзовые, гранитные, алебастровые, в долгополой шинели, в мундире генералиссимуса. Их было больше сотни, они стояли, прижавшись друг к другу, словно множество близнецов, рожденных из единого материнского лона. Каждый слабо светился. Душа наполнялась мистическим восторгом и обожанием. Хотелось пасть ниц и молиться, – не за собственное благополучие, а за процветание Родины, как об этом поется в религиозной сталинской песне: «Была бы только Родина богатой, да счастливою, а выше счастья Родины нет в мире ничего…»

– Когда Хрущев начал развенчание Сталина и уничтожение его памятников, верные сыны государства привезли памятники Иосифу Виссарионовичу сюда. И не только потому, что эти государственники были преданными сталинистами. Все памятники, по распоряжению товарища Сталина, были сделаны из обогащенного урана и боевого плутония. Так, в целях конспирации, было решено хранить, у всех на виду, стратегический запас ядерной взрывчатки. Сегодня, в случае необходимости, можно отделить от памятников голову вождя, загрузить ее в ракетоноситель, и мы увидим, как над Вашингтоном или Лондоном встанет гигантский, из раскаленной плазмы, памятник Иосифу Виссарионовичу.

Подземный поезд мчался, и казалось, что он пролетает станции «Новослободская» со стеклянными витражами, «Проспект мира», похожий на драгоценный фарфоровый сервиз, «Комсомольскую», где на великолепных потолочных мозаиках, не испорченных фальсификаторами истории, изображен мавзолей с когортой вождей, – Сталин, Берия, Маленков, Молотов, Каганович. Стрижайло чувствовал дыхание великой эпохи, грандиозность замыслов и свершений.

– То что вы сейчас увидите, – с гордостью и таинственностью произнес директор, – является знаменитой «кузькиной матерью», которой пригрозил Хрущев в Организации Объединенных Наций. Это ядерный заряд самой большой в мире мощности, который мы могли бы сбросить в районе гренландских ледников и погрузить США в океан. Американцы отвлекли Хрущева от этой плодотворной идеи, подбросив ему через Аджубея мысль превратить СССР в житницу кукурузы. Так в очередной раз ЦРУ обыграло КГБ. Пускай вас не удивляет вид «кузькиной матери». По установившейся традиции, заряд обрел вид скульптуры, над которой работал знаменитый скульптор Вучетич. Мы в шутку называем его работу «Кузькина мать зовет».

Они медленно проехали громадный зал, среди которого стояла исполинская обнаженная дева, призывно раскрыв объятья, томно подзывая к себе возлюбленного. Этим возлюбленным мог бы оказаться североамериканский континент, если бы ни Хрущев, околдованный дьявольскими початками. «Кузькина мать» своими размерами и эстетикой затмевала «Статую Свободы», как процветающий сталинский строй затмевал гниющий Запад.

Поезд пронесся в полной темноте, достигнув гранитных глубин в самом центре Саян. Остановился у озаренной платформы. Пневматические двери раскрылись, и Стрижайло вместе со всей делегацией вышел.

Зал поразил его. Он был выполнен, как мемориал, в темно-красных, торжественно-траурных тонах. Повсюду виднелись склоненные знамена, опущенное оружие, усыпанные цветами венки. Среди этого торжественно-печального великолепия возвышался ступенчатый, прозрачный кристалл, повторявший своими формами мавзолей. В глубине прозрачной хрустальной массы стоял гроб с телом Сталина.

глава шестнадцатая

Стрижайло всматривался в хрустальный кристалл, в котором, как в глыбе льда, окруженный прозрачными спектрами, лежал Иосиф Виссарионович Сталин. С первого взгляда Стрижайло ощутил мучительное волнение, необъяснимую нежность, таинственное обожание и влечение. Словно от вождя к нему протянулась невидимая нить света, загадочный луч, с которым неслась бесшумная весть, бессловесное послание. Казалось, Сталин долгие годы ждал его появления, терпеливо готовился к встрече, и теперь, когда она состоялась, едва заметно, по-отцовски, улыбнулся.

Он был, как живой. Лицо, спокойное и величественное, с высоким лбом, на котором, словно границы эпох, отложились морщины. Крепкий, с горбинкой нос с распушенными седыми усами, накрывавшими верхнюю губу. На смуглых щеках чуть заметны оспины, словно прошелся град. Волосы серо-стальные, как слиток, с одиноко-отпавшим седым волоском. Руки сложены на груди, поверх военного кителя с краснозвездными золотыми погонами. На согнутых пальцах с сухими ногтями поблескивает маслянистая капля бальзама. Воротник охватывает коричневую стариковскую шею с темным галстуком, на котором драгоценно, золотом, серебром и бриллиантами, сверкает «Звезда Победы». Весь его облик, знакомый, родной, вызывал у Стрижайло сыновье щемящее чувство, боязнь потревожить отца неосторожным движением, прервать его долгую думу. Вот-вот шевельнется рука на груди, в ней задымится вишневая трубка, мундштук утонет в усах, и над думающим лицом взовьется голубоватая струйка, остекленеет в кристалле.

Стрижайло чувствовал, как между ним и Сталиным возникает живая связь. Мириады молекул, из которых состоял Стрижайло, чутко замерли, обратились туда, где лежал в саркофаге великий вождь. Направили бесчисленные хрупкие лучики, как крохотные лазеры. В ответ, среди усопших молекул вождя отозвалась единственная, – та, что оставалась живой в луковке седого волоса. Как микроантенна, уловила сигнал. Вошла в контакт с молекулами Стрижайло. Выбрала ту, что располагалась на мочке уха среди восприимчивых нервных волокон. Между ними установилась хрупкая связь. Это была связь эпох, связь галактик, связь родственных душ, пробившая толщу пространства и времени, преодолевшая разлуку отца и сына.

Между тем, вокруг саркофага происходило движение, готовилась церемония открытия съезда. Воздвигался помост, расставлялись кресла, вывешивались плакаты и лозунги. Среди присутствующих были октябрята с красными звездами, запевавшие серебристо и радостно «Летят самолеты, сидят в них пилоты…» Пионеры в красных галстуках, хором исполнявшие «Взвейтесь кострами синие ночи…» Ветераны войны с могучим песнопением «Вставай страна огромная…». Военные, делегированные из танковых частей «Броня крепка и танки наши быстры…» Крестьяне из окрестных деревень с песней «Мы железным конем все поля обойдем…». Рабочий класс, с непреклонной верой в очах: «Владыкой мира станет труд…» Спортсмены в белых брюках и майках, пышущие здоровьем и молодостью: «Фискульт-ура! Фискульт-ура, ура, ура! Будь готов, когда настанет час бить врагов…» Авиаторы во главе с Чкаловым и Громовым: «И вместо сердца пламенный мотор…» Командиры гаубичных батарей и самоходных орудий: «Артиллеристы, Сталин дал приказ…» Бригада кузнечного цеха, отковавшая самую большую в мире подкову: «Мы кузнецы, и дух наш молод…» Ученые, открывшие новый вид самого действенного в мире снотворного: «Любимый город может спать спокойно…» Землемеры с деревянными аршинами и миллиметровыми линейками: «Нам чужой земли не надо, но своей вершка не отдадим…» Все это множество вливалось в зал, рассаживалось на стулья и кресла. Маша Сталин и Сара Сталин управляли потоками, каждой делегации предоставляя заранее приготовленное место. Катя Сталин и Фатима Сталин стелили красную скатерть на стол президиума, ставили графин с водой, укрепляли старомодный, довоенной конструкции, микрофон.

Места в президиуме заняли Семиженов, секретари Хохотун и Забурелов. Елена Баранкина, взволнованная, торжественная, встала за спиной Семиженова с красным знаменем. И над всем таинственно сверкал прозрачный кристалл, окруженный мистическими радугами, среди которых возлежал дремлющий вождь.

– Товарищи, – постучал карандашом по графину Хохотун, – мы должны выбрать Президиум Съезда. Предлагаю голосовать списком. Председатель Президиума – товарищ Семиженов. Председатель мандатной комиссии – товарищ Хохотун. Председатель счетной комиссии – товарищ Забурелов. Кто «за»?.. Кто «против»?.. Кто «воздержался»?.. Принято единогласно!.. Предлагаю открыть наш съезд!..

Зал разразился аплодисментами. Кто-то запел «В честь нашего вождя, в честь нашего народа…». Откликнулся другой конец зала: «Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин…» Все накрыл торжественный хорал: «С песнями борясь и побеждая, наш народ за Сталиным идет…»

– Товарищи, – Хохотун, воздев ладонь, успокоил зал, – приступаем к торжественной части нашего съезда, посвященной приданию товарищу Семиженову статуса «Иосиф Виссарионович Сталин», а так же назначению его на должность Председателя Политбюро, Председателя Совета Министров, Председателя Президиума Верховного Совета, с одновременным присвоением воинского звания «Генералиссимус». Кто за это, прошу поднять руки… Кто «за»?.. Кто «против»?.. Кто «воздержался»?.. Принято единогласно!..

Зал попытался было запеть ораторию «Мы сложили радостную песню о великом друге и вожде…», но поднялся Забурелов и запрещающим жестом, наложив на губы перст, успокоил зал, добившись священнодейственной тишины.

Семиженов вышел вперед, замер перед залом, взволнованный, напряженный, с черным коком, с бледным бескровным лицом, на котором выделялась синева выбритых щек, пылали малиновые губы, фиолетовым блеском дрожали цыганские глаза. Его костюм от «Сен-Лорана» был безупречен, шелковый галстук от «Гуччи» отливал изумительными разводами, туфли от «Хьюго Босса» были сдвинуты пятками, с разведенными носами, будто Семиженов стоял в карауле. Рядом с ним таинственно сверкал ледяной саркофаг в прозрачными спектрами, среди которых возлежал вождь.

Негромко заиграла музыка из кинофильмов, написанная лауреатом Сталинской премии композитором Дунаевским. Под эту музыку из рядов поднимались делегаты и шли на сцену, полузакрыв глаза, как завороженные, охваченные лунатическим созерцанием, погруженные в магические сновидения. Октябрята, хрупкие, нежные, подходили к саркофагу, целовали прозрачный хрусталь, словно стремились дотянуться сквозь толщу до любимого дремлющего лица. Выпивали из кристалла таинственный свет. Несли на губах Семиженову. Целовали его ладонь, перенося невесомую субстанцию света от Сталина к Семиженову. Было видно, как у того вздрагивает под поцелуями рука, как вливаются в нее неведомые силы.

Октябрят сменили пионеры, за ними шли ветераны войны и труда. Припадали к ступенчатому кристаллу, покрывали беззвучными поцелуями, будто хотели растопить лед, дотянуться губами до дорого лица, оживить любовью и нежностью. Подходили к Семиженову, перенося на губах незримые капли света, драгоценную пыльцу восхитительного цветка, опыляя и оплодотворяя Семиженова. Стрижайло видел, как совершается метемпсихоза. Лик Сталина в саркофаге медленно угасал и мерк, как если бы постепенно уменьшали в лампе силу тока, или в камине остывал светящийся уголь. Лицо Семиженова претерпевало изменения. Пропал эпатирующий черно-синий кок, сменившись седыми волосами. Бледные, с голубизной щеки посмуглели, на их выступили малые оспины. Малиновые, плотоядные губы померкли, их накрыли пышные седые усы. Цыганские фиолетовые, навыкат глаза приобрели золотистый оттенок, сузились в характерном сталинском прищуре. Происходило магическое перенесение образа, претворение плоти, чудо преображения, совершаемое молитвенным дыханием множества верующих. Так художник с каждым мазком отнимает у натуры малую долю образа, переносит ее на холст, создавая портрет. Так пчелы, снимая с цветка капельку сладкого сока, несут ее в улей, сотворяя из нектара мед. Так предание и миф передаются из одного поколения в другое, обретая всякий раз немеркнущую красоту и величие.

Крестьяне, рабочий класс, творческая и научная интеллигенция приближались к прозрачной глыбе. Припадали верящими устами, от которых хрусталь запотевал, как запотевает под стеклом икона. Начинал подтаивать и сочиться влагой, как мироточивый, намоленный образ. Люди отходили от саркофага бережно, вытянув губы, будто несли в них глоток драгоценного напитка. Приближались к Семиженову, припадали к руке, вливали драгоценный эликсир. Точно так же поступали экипажи танков, расчеты самоходных орудий, летчики боевых эскадрилий. С каждым поцелуем от Сталина к Семиженову передавалась таинственная сущность, менявшая образ Семиженова. Перевоплощала в Сталина, награждала величественными чертами сходства. Исчез новомодный костюм от «Сен-Лорана», галстук от «Гуччи». Вместо них появился серый парадный френч с малиновыми галунами и золотыми погонами генералиссимуса. Вдоль брюк к полу ниспадали вишневые лампасы. Семиженов утратил напряженную, неестественную позу, обрел мягкую, чуть грузную осанку вождя, чья левая рука была по обыкновению согнута в локте, а на шее, под подбородком переливалась алмазная звезда.

Семиженов изумлялся этому перевоплощению, хотя сам был к нему причастен. Пригласил для совершения магического ритуала знаменитых магов и чародеев, алхимиков и антропософов, прославленную ведьму Сибири, могущественного колдуна Тибета, не позабыв включить в состав спиритуальной бригады специалистов по пересадке органов, биоинженеров, а также театральных костюмеров и парикмахеров. И все же явленное чудо изумляло его. Рождало не чувство всесилия, но недоумение по поводу зыбкости образов и их подобий, эфемерности человеческих сущностей, которые можно снять, как пальто. Будто человек – это всего лишь грим, а не прожитая в сражениях жизнь, не судьба, неповторимость которой оплачена слезами и кровью.

С последним лобзанием, с которым припала к саркофагу Сара Сталин, понесла его к Семиженову на пылающих любовью и верой устах, хрустальный кристалл погас, будто из него ушло солнце. В сумрачной глубине неявно проступал неразличимый контур. Но вместо Семиженова теперь стоял великий Вождь и Отец народов, от которого исходило солнечное сияние.

– Товарищи, – торжественно, с прерывающимся дыханием, произнес Хохотун, – слово для доклада предоставляется товарищу Иосифу Виссарионовичу Сталину!

Зал восхищенно поднялся, рукоплескал, счастливо улыбался, тянулся навстречу лучам, словно поле подсолнухов. Вождь спокойно, привычно внимал, одаривая своих обожателей животворной энергией, без которой те не смогли бы построить социализм, выиграть войну, посадить лесозащитные полосы, возвести университет на Ленинских горах.

– Товарищи, – вождь слабо приподнял ладонь, и воцарилась такая тишина, что стало слышно, как торкает ножками эмбрион в лоне у Кати Сталин, которая приехала на съезд, невзирая на четвертый месяц беременности, – к нам в ЦК приходят письма с мест, в которых коммунисты спрашивают товарища Сталина, почему в руководящих органах партии оказались перерожденцы и зазнайки, оторвавшиеся от партийных масс, не слушающие голос рядовых коммунистов, погрязшие в самодовольстве и шапкозакидательстве. Что может ответить на подобные письма товарищ Сталин? Грош цена таким руководителям, которые почиют на лаврах, делают вид, что участвуют в партийной работе, а на деле преисполнены зазнайства и очковтирательства. Место им на свалке истории, где уже находятся такие перевертыши и предатели, как Троцкий, Бухарин, Зиновьев, Каменев и другие ренегаты и враги народа, ставшие добровольными агентами иностранных разведок. Теперь к ним присоединился Дышлов, о котором не зря говорят, что он заразился мелкобуржуазными предрассудками и использует партию, как орудие в достижении своих мелкобуржуазных целей. Будьте уверены, товарищи, что мы очистим наши ряды от перерожденцев и врагов народа, сохраним партию Ленина-Сталина, как партию рабочего класса. С нами великое учение Маркса-Энгельса, светлый гений Ленина, несокрушимая мощь народа и армии, объединившихся вокруг своего генералиссимуса и вождя!..

Сталин пошел с трибуны на свое место в президиуме, а зал поднялся и наполнился оглушительными аплодисментами, здравицами в честь любимого Сталина, возгласами: «Дышлова к ответу!». «Если враг не сдается, его уничтожают!». «Да здравствует партия Ленина-Сталина!».

Вождь твердо и неторопливо поднялся на трибуну мавзолея, увлекая за собой остальных членов Президиума. Окружив вождя, они странным образом изменили свой облик. Хохотун стал похож на Лаврентия Берия, поблескивая пенсне. Забурелов стал вылитый Ворошилов с маленькими подвижными усиками. Елена Баранкина превратилась в Семена Буденного, распушив грозные усы. Маша Сталин выглядела, как Вячеслав Молотов. Катя Сталин напоминала Анастаса Микояна. Сара Сталин – Лазаря Кагановича. Фатима Сталин – одновременно Жданова и Маленкова. Все стояли на трибуне, сплотившись вокруг вождя.

По площади двигались нескончаемые толпы, пламенели знамена, волновались транспаранты, портреты руководителей партии и правительства, венки и букеты цветов. Над площадью плыл огромный серебряный дирижабль, неся портрет вождя, увитый розами. Взволнованный молодой голос, усиленный страстным мембранным звучанием, выкрикивал в микрофон цитаты из произведений Сталина, в разные годы вдохновлявшие советский народ на подвиги и свершения.

«Металл есть основа основ всей промышленности». «Кадры решают все». «Искусство принадлежит народу». «Важнейшим для нас является кино». «Жизнь стала богаче, жить стало веселей». «Враг будет разбит, победа будет за нами» «Будет и на нашей улице праздник».

Стрижайло был прекрасно осведомлен, каким способом была воссоздана праздничная демонстрация. Из лепнины, что украшала станцию метро «Октябрьская», был извлечен «рог изобилия». Символизируя плодородие и обилие Родины, он выталкивал из себя алебастровые яблоки, груши, виноградные гроздья, груды плодов и ягод. Этот рог был помещен в мощнейшее экстрасенсорное поле, создаваемое двумястами сильнейших магов и спиритов, которые, накурившись кальяна из корней одуванчика, превратили алебастровый горн в пульсирующую матку истории. Вслед за яблоками, арбузами, тыквами, кабачками, капустой цветной и кольраби, дынями и огурцами из горна стали появляться ряды физкультурников, колонны демонстрантов, шеренги солдат, вереницы танков, батареи на конной и гусеничной тяге, сводный отряд барабанщиков, над которыми с ревом, оглушая пропеллерами и турбинами, неслись армады самолетов, с гигантским, как летящая гора, бомбардировщиком, где сидел в кабине Василий Сталин. Этот «рог изобилия» был доставлен на съезд, демонстрируя волшебное воскрешение истории.

Теперь у подножья мавзолея двигалось шествие, где перемежались демонстрации и парады разных лет. Наивные и восторженные, тридцатых годов, со стахановцами, передовиками труда, полярниками и челюскинцами. Грозные, клокочущие, с требованием расстрелять предателей, с уродливыми чучелами Троцкого и Зиновьева, с портретами товарища Ежова. Парад сорок первого года с затуманенными полками, вслед которым неслось сталинское: «Дорогие братья и сестры, к вам обращаюсь, друзья мои…» Парад сорок пятого с белоснежным всадником, несущимся, как ангел, навстречу победоносным полкам, с гвардейцами в касках, швыряющими к ногам вождя штандарты дивизий «Адольф Гитлер» и «Мертвая голова». Сталин на трибуне казался то молодым, жизнелюбивым, в белом холщевым сюртуке. То смертельно утомленным, в военной шинели. То умиротворенным, успокоенным, в белом кителе с лучезарным «Орденом Победы». Шествие завершилось, унося ворохи цветов и медь оркестра на Васильевский спуск. Действо переместилось в Георгиевский зал Кремля, где проходил великолепный прим в честь Победы.

Среди беломраморных стен, золотых начертаний, под горящими, словно солнца, люстрами были накрыты столы. Вздымались бокалы. Разгоряченные люди, – маршалы, генералы, герои полей и заводов, великие труженики и радетели – славили вождя, который уже произнес исторический тост за русский народ и теперь улыбался, устало и мудро взирая на соратников. Стрижайло оказался в той части зала, где собрались деятели культуры. Все изрядно выпили, наелись икры и балыков, чувствовали воодушевление и удивительную раскрепощенность, какая была в тот победный год, после великих напряжений и нескончаемых жертв.

Певцы Бунчиков и Нечаев как всегда ссорились, отнимали один у другого вкусную колбаску, называя друг друга «тонкоголосыми евнухами». Лемешев и Козловский, напротив, помирились после долгой размолвки, причина которой крылась в том, что Козловский, исполнявший партию Онегина, выстрелил в Лемешева, исполнявшего партию Ленского, не из бутафорского дуэльного пистолета, а из трофейного «вальтера», едва ни уложив беднягу на месте. Балерина Уланова что-то нашептывала певице Барсовой, обе недружелюбно поглядывали на Зару Долуханову, к которой приставал какой-то подвыпивший генерал. Михалков сочинил неприличную басню про Черчилля и рассказывал ее смеющемуся Ираклию Андроникову. Симонов, Сурков и Твардовский выпивали «на троих», заманивая в свое общество Шолохова, но тот отнекивался, уверяя, что давно не пьет. Артист Черкасов целовал руку Любови Орловой, и та пеняла ему, что не может понять, где он настоящий – Паганель или Иван Грозный. Все веселились, окружали Стрижайло своей именитой толпой, тянули к нему бокалы с шампанским.

Но Стрижайло было невесело. Он испытывал странную печаль. Казалось бы, затея его вполне удалась. Партия «Сталин» была блистательно создана. Генералиссимус вдалеке стола под горящей хрустальной люстрой был Семиженовым, который чудесным образом перевоплотился в Иосифа Сталина. Но почему так печально на сердце? Отчего страдает душа? Какую неясную весть несет ему день грядущий?

Стрижайло чувствовал, как в мочке уха слабо ноет и трепещет молекула, – та, что породнилась с луковкой сталинского волоса. Эта луковка звала к себе. Стрижайло покинул пир. Сквозь золоченые двери, огибая маршала Жукова, ударяющего «под микитки» маршала Рокоссовского, перешел в соседнее помещение, где в глубоком подземелье, в угасшем саркофаге, покоился истинный вождь. Одна-единственная живая молекула в корневище седого волоса сохраняла чувствительность среди бессчетного множества усопших молекул. Она вошла в сокровенную связь с молекулой Стрижайло, что слабо трепетала в мочке горячего уха. Стрижайло вдруг получил возможность погрузиться в дремотную память вождя, прочитать запечатленные в ней эпизоды огромной жизни, узнать тайну судьбы, которая была зашифрована мифом, искажена льстивыми летописцами, подправлена прилежными цензорами. Переместившись в молекулу Сталина, став луковкой волоска, он читал его память, испещренную таинственными письменами, которые звучали, как тихая грузинская песня «Черная ласточка».

Сталин поведал ему, что был сыном известного путешественника Пржевальского, – покидая их горную саклю, тот подарил матери невысокую изящную лошадь, и мать на вопрос соседей: «Чья это лошадь?» отвечала: «Лошадь Пржевальского». Находясь в Туруханской ссылке, он влюбился в молодую якутку, которая мазала черные волосы рыбьим жиром, вплетая в них красную ленту. Она родила сына, которому перед побегом из ссылки он надел на шею самодельный, выточенный из моржовой кости крестик. Впоследствии юноша со странной грузинско-якутской внешностью принял сан, пережил гонения на церковь, стал митрополитом и в жестокие дни сорок первого года добился свидания с отцом, – предъявил ему рукодельный крестик, после чего вдвоем, ночью, в пустом Успенском соборе, при одной свече, они молились за спасение России. Монах ушел на фронт, и погиб в окопе с панфиловцами, останавливая иконой атаку немецких танков. Отправляя в Мехико чекиста Меркадера, самолично осмотрел ледоруб, хромированный, с клеймом завода «Серп и молот», попросил разведчика: «Бей наверняка, в висок. Чтобы Лев Давыдович не мучился». После «Съезда Победителей», всем составом делегатов, состоялся выезд на речку Клязьма, где был устроен праздничный банкет. Делегаты, носившие табельное оружие, выпили лишку, перессорились и перестреляли друг друга, и он, огорченный, ходил между убитых и сам закрывал им глаза. Вышинский на процессах «троцкистов» требовал помиловать Бухарина, Зиновьева и Каменева, предлагая им от имени Сталина вернуться на партийную работу, но те, испытывая жгучую вину перед партией, сами настояли на смертном для себя приговоре. Адольф Гитлер тайно побывал в Москве летом сорокового года, вместе со Сталиным они жили на Селигере, в рыбачьем домике, ловили на «кружки» и на «донку» судака и сазана. За ними ухаживала возлюбленная Сталина, деревенская красавица Ева Баранова. Гитлер увлекся девушкой, тайно, с помощью Шелленберга, вывез в Германию, где она жила в «Вольфшанце» под именем Ева Браун. Война между СССР и Германией явилась результатом этого похищения, чем напоминала Троянскую войну из-за прекрасной Елены, о чем Сталин поведал Рузвельту во время ялтинской конференции. Умирая в бункере Имперской канцелярии от яда, Ева Браун на русском языке прошептала: «Только тебя любила, Иосиф», о чем сообщил на допросе оберштандартенфюрер СС Отто Вайс. Еврейский режиссер Михоэлс в последние месяцы жизни страдал психическими расстройствами, выколол себе на груди «Статую Свободы», призывал США войти в состав СССР в качестве отдельной республики. Когда мимо проезжал «студебекер», он кинулся под колеса с криком: «Виват, социалистическая Америка!», и погиб, как «красный еврей». Во время проектирования высотных зданий в Москве Сталин сам выбирал места для закладки, которые совпадали с расположением древних церквей, – и по сей день они оберегают Москву от нечистой силы. В последний день февраля 1953 года Хрущев был вызван на кунцевскую дачу, где Сталин раскрыл ему свой план упразднения СССР и создания «империи русского языка», предполагавший роспуск партии, органов КГБ, открытие «железного занавеса», а также переименование всех крупных городов мира от Берлина и Варшавы, до Пекина и Ханоя, включая Москву, Новосибирск и Владивосток, которым будут присвоены имена великих русских писателей, – Пушкина, Лермонтова, Толстого, что превратит земной шар в культурное пространство русской литературы. Хрущев, ненавидящий литературу, узнав о грандиозной реформе, влил Сталину в бокал «хванчкары» ампулу стрихнина, смотрел, как «падаю я на ковер, как летит в воздухе хрустальный бокал, расплескивая отравленное вино».