Текст книги "Закулисная хроника"

Автор книги: Александр Нильский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 26 страниц)

XIX

В. В. Самойлов. – Свойство его характера. – Шекспиролог. – Карикатуры Самойлова. – Его пребывание в Париже. – Развязность Самойлова на сцепе. – Пересказывание анекдотов Самойловым. – Шутки Самойлова на сцене. – Обращение Самойлова с авторами. – Объяснение с Островским. – Отставка Самойлова. – Празднование его пятидесятилетнего юбилея.

Василия Васильевича Самойлова, оставшегося после Мартынова и Максимова первым актером нашего театра, я знавал еще в детстве. Он был большим приятелем моего покойного отца, которого Самойлов исправно навещал в Москве, при каждой своей поездке в белокаменную. Однако же, несмотря на дружбу Самойлова с моим отцом, с Василием Васильевичем я сблизился и стал посещать его дом, как хороший знакомый, лишь после своих дебютов, то есть когда я сам сделался присяжным актером.

По характеру своему Самойлов был величайшим эгоистом и крайне бесцеремонным человеком. Он никогда не стеснялся в выражениях при обращении не только с актерами, стоявшими ниже его по таланту и по заслугам, но даже с начальством и людьми, занимавшими высокое положение в обществе. В особенности же Василий Васильевич стал самоуверенным и резким тогда, когда остался, после смерти Мартынова и Максимова, во главе драматической труппы. Впрочем, сама дирекция, публика и пресса давали ему на это широкое право, за что впоследствии на него же нападали с упреками и жалобами.

Будучи резким и дерзким, Самойлов никогда ни перед кем не сдерживал себя. «Оборвать», «обрезать» было его излюбленной привычкой…

Однажды, в знакомом доме встречается он с заслуженным генералом S., который усердно занимался литературой, переводя и комментируя Шекспира. Пользуясь своим давнишним знакомством с Самойловым, генерал этот спросил его:

– Правда ли, уважаемый Василий Васильевич, что пишут про вас в газетах?

– Относительно чего?

– Относительно того-с, что вы собираетесь изобразить нам короля Лира?

– Правда… собираюсь…

– Так позвольте в таком случае вам попенять!

– За что?

– Да как же вам не грешно было не сообщить об этом мне? Вам ведь не безызвестно, что я много лет занимаюсь Шекспиром и люблю его… Я бы по старой дружбе мог быть для вас очень полезен. Указал бы и посоветовал многое, что нужно для этой роли.

– Спасибо, генерал, но должен вам заметить раз навсегда, что в этом я никогда не нуждаюсь. Я привык работать сам, без посторонней помощи, чем и горжусь, – Пренебрежением дельными советами странно гордиться.

– Нет-с, не странно. Я дорожу сознанием, что своим положением я обязан единственно себе. То, чем я сделался теперь на сцене, безраздельно мое…

Генерал обиделся, но, сдерживаясь от полемики в чужом доме, он, усмехаясь и полушутя, спросил:

– Вот как вы относитесь к своим доброжелателям?! Не похвально!.. Чем же, позвольте узнать, вы сделались теперь на сцене?

– Да уж, конечно, гораздо больше того, чем вы надеетесь когда-нибудь быть! – не задумываясь отрезал Самойлов.

При рассказах о каких-нибудь происшествиях прежних лет, Самойлов, вспоминая композитора М. И. Глинку или знаменитого художника Карла Брюлова, с которыми он был, по его словам, очень дружен, не иначе называл их, как «Мишка Глинка» или «Карлушка Брюлов». Мартынова за глаза тоже постоянно именовал «Сашкой Мартыновым», а с П. С. Федоровым, несмотря на то, что с тех пор, как тот, сделавшись его начальником, не вел с ним прежней дружбы, он не переставал обращаться на ты, в особенности же при других.

Однажды Василий Васильевич, приехав на званый вечер, где в числе множества гостей находился и Федоров, радушно поздоровался со всеми присутствующими и, направляясь в другую комнату, вдруг точно только что замечает Павла Степановича, которому слегка кивает головой, и громко покровительственным тоном произносит:

– А! Павел!.. И ты здесь?.. Здравствуй, здравствуй, а я было тебя и не приметил.

Московского актера С. Б. Шумского Самойлов почему-то ненавидел и фамилию его всегда умышленно перепутывал, говоря:

– Как его там зовут? Шуйский… Шурский… или как там по другому, право не знаю…

Самойлов был большим мастером рисовать карикатуры, и многие из них были весьма злы, метки и остроумны.

В обществе он обыкновенно держал себя непринужденно, даже чрезвычайно свободно, и имел слабость обращаться запанибрата с важными, выдающимися людьми, впрочем не без того, что из-за этого часто попадал впросак.

Считая своим большим приятелем известного писателя графа В. А. Соллогуба, Василий Васильевич спрашивает его однажды на каком-то многолюдном вечере у знакомых:

– Скажи, пожалуйста, видел ты меня в «Старом барине?» Ты все ведь сбирался посмотреть?

– Как же, видел… видел, любезный друг!

– Ну, и что же ты скажешь?! Как ты меня нашел в этой роли?..

– Бесподобен… говорить нечего, что бесподобен… Одно только, почтеннейший… надо тебе заметить…

– Что такое? – удивился Самойлов, не допускавший критических суждений о своей персоне.

– Как же это ты, играя старого барина, не снял с пальца своего брильянтового перстня?.. Это тебе не простительно…

– Что за вздор! Зачем же мне было снимать перстень?

– А затем, мой друг, что старый барин никогда не носил, да и не стал бы носить на пальце таких крупных брильянтов. Это вульгарно…

Завязался горячий спор, и Самойлов между прочим сказал:

– Ты вздор городишь… Кому же и носить брильянты, как не барам?.. Я, слава Богу, на своем-то веку видывал бар и отлично знаю, что такое барин…

– Да, ты видывал, я об этом спорить не стану, – хладнокровно ответил ему Соллогуб, – а мне, все таки, лучше знать… я сам барин.

Василий Васильевич плохо знал французский язык, но очень любил, в особенности с иностранцами, объясняться именно по-французски, повторяя с апломбом какое-нибудь знакомое ему выражение или фразу.

Во время своего недолговременного пребывания заграницей, Самойлов встретился в Париже с балетмейстером М. И. Петипа, которого упросил проводить его в лучший магазин, где бы он мог накупить для подарков в Россию каких-нибудь изящных безделушек. Петипа любезно исполнил его просьбу.

– Что прикажете, мсье? – спрашивает Самойлова по-французски галантный приказчик.

– Quelque chose extraordinaire! – отвечает Василий Васильевич осматриваясь кругом.

Приказчик начинает показывать ему портсигары, спичечницы, табакерки, запонки, палки, ящики, зонтики, галстухи п пр., и пр, и пр. Однако, Самойлов не находил ничего подходящего и все время повторял одно и то же:

– Non, се n'est pas ca… quelque chose extraordinaire!..

В конце концов приказчик потерял терпение и вежливо с улыбкой сказал:

– Pardon, monsieur, vous voyez tous dans notre magazin… mais nous n'avons rien d'extraordinaire, dans ce moment, excepte vous, monsieur [14]14
  «Извините, м. г., вы видите все в нашем магазине; но мы ничего не имеем необыкновенного в эту минуту, исключая вас».


[Закрыть].

На сцене Самойлов был необычайно развязен. Никакой роли твердо никогда он не знал, не приучив себя к этому в начале своей артистической деятельности. Как бы ни была велика и ответственна роль, Василий Васильевич прочитывал ее не более пяти раз и являлся на первую же репетицию без тетради, но за то по обыкновению он и говорил то, чего вовсе не было в пьесе. Он с пафосом и с экспрессией произносил все, что Бог на душу положит, и при том, впрочем, так всегда удачно, что публика почти никогда не замечала его импровизаторских способностей. Его превосходная игра скрашивала все, и Василий Васильевич постоянно выходил победителем, а победителей, как известно, не судят. Горько плакались на него лишь драматурги, по словам которых почтенный артист уродовал их мысли. Самым главным винтиком театральной машины для Самойлова был суфлер, на которого им возлагались большие надежды, хотя, впрочем, на этого же несчастного мученика весьма часто Василий Васильевич совершенно несправедливо призывал громы небесные. Во всех своих погрешностях на сцене, происходивших по собственной вине, он вечно обвинял суфлера, упрекая его в неуменьи поддержать увлекающегося артиста.

Однажды, при исполнении в Мариинском театре комедии A. А. Потехина «Отрезанный ломоть», уселся я с Самойловым близ суфлерской будки и повел с ним сцену, в которой как оказалось, он был слишком не тверд. Почему-то на этот раз он плохо слышал суфлера, хотя тот выходил из себя, всеми силами стараясь угодить премьеру.

Самойлов ведет со мной свою речь, искоса поглядывая на суфлера и почти после каждого слова сердито покрикивая на него:

– Ну?.. Ну же?.. Ну?..

Суфлер еще более надрывается, а Самойлов, все-таки, ничего не может поймать из подаваемого им. Наконец, после слишком продолжительных понуканий, Василий Васильевич сбился с тона и шепотом проговорил мне, взглядом показывая на суфлера:

– А!.. Какова скотина?!

Несмотря на свой артистический талант и на импровизаторские способности на сцене, Самойлов «в жизни» не отличался красноречием, хотя не прочь был при случае произносить речи, стихи, или вообще что-нибудь рассказывать. Вспомнив, как он выбранил во время хода пьесы одного суфлера, кстати скажу, как он же, желая поощрить другого, С. М. Сосновского, взялся подать ему подарок от группы и при этом произнести несколько теплых слов.

По предварительному соглашению участвовавших в подписке, подношение должно было состояться после торжественного обеда, данного в честь A. Н. Островского, когда вся труппа была в сборе частным образом.

Самойлов торжественно подошел с Сосновскому и, передавая ему подносимые часы с цепочкой, сказал очень несвязную речь, в которой после каждого слова останавливался, подыскивая выражение, и в конце-концов окончательно спутался.

По этому поводу в одной газете появился даже следующий анекдотического характера диалог:

– Почему это такой великолепный актер, как Самойлов, хорошо и бойко разговаривающий на сцене, подавая подарок суфлеру, сказал несвязную речь?

– Оттого, что на сцене-то он всегда сам слушает суфлера, а в данном случае суфлер должен был его слушать. Вот и все!

Самойлов очень любил слушать и рассказывать забавные анекдоты и так же, как Сосницкий, всегда перепутывал и забывал разные обстоятельства при рассказе. Однажды является он ко мне в уборную и говорит:

– Ну, батюшка, вот уморительную-то вещь могу вам рассказать… прелюбопытная история…

И затем начинает рассказывать то, что слышал от меня же накануне.

– Василий Васильевич, – перебиваю я его, – да ведь этот анекдот я только что вчера вам рассказывал…

– Разве?!..

– Да…

– А мне показалось, что это совершенно новый анекдот…

На сцене он не прочь был подшутить над растерявшимся почему-нибудь товарищем. Артистка Е. В. Владимирова, обыкновенно изображавшая аристократок, была близорука и рассеянна. При первой постановке комедии графа В. А. Соллогуба «Чиновник», в которой заглавную роль играл Самойлов, а графиню – Владимирова, Василий Васильевич жестоко подшутил над этой артисткой. Содержание пьесы таково: в деревню к графине приезжает по делам службы чиновник, которого гостеприимная хозяйка хочет подольше удержать у себя в гостях, несмотря на его стремление поскорее возвратиться в столицу. Она с ним кокетничает и, в одной из сцен, предлагает ему взять ее под руку и отправиться в сад. На репетициях Владимирова все время забывала, что ей следует уходить со сцены с Самойловым в дверь налево, чтобы не встретиться с другим персонажем, который тотчас же должен был выходить из противоположной двери. Каждый раз она порывалась на правую сторону и, хотя ей указывали ее ошибку, она тем не менее, все-таки, направлялась не туда, куда нужно.

На спектакле она опять забыла местоположение сцены, и когда взяла Самойлова под руку, то сразу же растерялась. Однако, через несколько секунд оправилась и громко, как бы по пьесе, спрашивает Василия Васильевича, который нарочно не трогался с места:

– В которую же дверь мы пойдем?

Тот, не изменяя тона роли, тоже точно по пьесе, отвечает:

– Извините, графиня, я ведь впервые имею удовольствие быть в вашем доме, а потому и не знаю его ходов и выходов. Потрудитесь вы указать, в которую дверь нам лучше уйти.

Артистка смутилась м, конечно, повела его по прежнему не туда, куда надлежало по ходу комедии. Однако, этой случайной вставки никто из публики не заметил.

С плохими актерами Самойлов не церемонился. Случилось ему участвовать на клубной сцене, после уже своей отставки, с какой-то бездарной любительницей. Окончив роль Василий Васильевич пошел к себе в уборную разгримировываться. По окончании пьесы начались вызовы. К уборной Самойлова подбегает эта любительница и говорит:

– Василий Васильевич, пойдемте поскорей, нас вызывают…

– Нас? иронически переспросил Самойлов. – Коли «нас», так идите и откланивайтесь.

– Нет, без вас я не выйду!

– А я так без вас выйду, – спокойно сказал артист и действительно не прихватил с собой любительницы.

В другой раз подходит к Самойлову на репетиции посредственный, но самомнящий актер Z и говорит:

– Василий Васильевич, вы следите за репетицией?

– Да, слежу.

– Не сделаете ли мне замечания?

– Какое замечание?

– У меня как будто чего-то не хватает?

– Конечно, не хватает… таланта.

С авторами, которые в большинстве случаев заискивали у Самойлова, как у лучшего исполнителя, обеспечивавшего успех пьес, Василий Васильевич был строг и взыскателен. Он нередко заставлял их менять сцены и даже акты для большого эффекта своей роли. И как иной ни противился и ни протестовал, в конце-концов покорялся и делал все угодное премьеру. Драматург В. А. Дьяченко немало выносил различных неприятностей от Самойлова, перед которым, однако, благоговел, потому что главная роль в каждой его пьесе всегда исполнялась им.

Как-то раз, при репетировании какой-то пьесы Дьяченко, Самойлов, по обыкновению путая и перевирая роль, вдруг начал говорить то, что было им исключено. Суфлер остановил его замечанием:

– Василий Васильевич, эти слова зачеркнуты… вы выбросили их еще па первой репетиции…

– Да, да… я и забыл… Удивительная у меня странность?! Постоянно помню лучше всего из роли то, что именно вычеркнуто…

Дьяченко подходить к нему, берет его за талию и полушутливым тоном говорит:

– Вы бы, Василий Васильевич, по этой причине взяли бы да перечеркнули всю роль сплошь… Дело-то, значит, пошло бы лучше…

– Ну, сударь мой, в вашей комедии хоть все повычеркни, а несообразностей и глупостей, все-таки, останется пропасть…

Этот же драматург, при репетировании другой своей пьесы, зашел в антракте в уборную Самойлова в то время, когда тот пил чай со сливками.

– Василий Васильевич, – сказал он, – вы не обидитесь, если я позволю сделать вам маленькое замечание?

– Ну-с?

– Я, разумеется, не хочу вас учить, но…

Артист отхлебнул из стакана и сострил:

– Нет, отчего ж меня не поучить? У меня еще молоко на губах не обсохло.

При постановке пьесы A. Н. Островского «Воевода» («Сон на Волге»), Самойлов решительно отказался играть главную роль, находя ее безобразно длинной и растянутой. Впрочем, впоследствии он шел на компромисс, если автор согласится сделать крупные, по его указанию, купюры.

Самойлов должен был присутствовать на первой репетиции пьесы Островского «Воевода», но не приехал в театр. Автор и режиссер послали к нему нарочного с приглашением пожаловать для личных переговоров. Василий Васильевич соблаговолил приехать. Начались долгие споры и разъяснения. Островскому было желательно участие Самойлова и потому, поборов в себе самолюбие, он пошел на уступки. По поводу одного монолога, Александр Николаевич мягко заметил артисту:

– Не понимаю… почему вы, Василий Васильевич, требуете непременно уничтожить этот монолог?.. Что вас затрудняет?..

– Меня затрудняет то, что спящий человек не может читать такие длинные монологи, да еще в стихах… Я никогда не слыхивал, чтобы бредили стихами.

– Почему же не может?! Простите я этого не понимаю, – возразил автор. – По моему это так естественно. Будь я актером, это меня нисколько бы не стеснило!..

– Так, пожалуйста, сыграйте сами, а я посмотрю, – ответил Самойлов, вручая Островскому свою объемистую роль.

Делать было нечего, Островский согласился на уничтожение и этого монолога, но пьеса, все-таки, не имела успеха и не делала сборов.

П. А. Каратыгин по этому поводу написал тогда эпиграмму, из которой я помню только некоторые строчки:

 
«Как пойдет ваш „Воевода“,
Все твердили наперед,
То-то, то-то он дохода
Нам в театре принесет.
………………….
………………….
Появился „Сон на Волге“,
Да чуть всех не усыпил.
………………….
………………….
Часто сон бывает в руку,
А уж этот – вон из рук».
 

Здесь кстати можно привести и другие две эпиграммы Каратыгина на Самойлова, по случаю исполнения им «Короля Лира» и «Гамлета». Роль Лира Василий Васильевич играл с большим успехом и очень нравился публике, но это не помешало Петру Андреевичу, признававшему в этих ролях только своего знаменитого брата, В. А. Каратыгина, написать:

 
Зачем Шекспира прах ты хочешь возмущать? —
Сказал бы я тебе, Самойлов, без утайки:
На лире мудрено искусство показать
Тому, кто целый век играл на балалайке.
 

 
Когда-то дурака играл Самойлов в «Лире»,
Теперь он взял другую роль,
И из шута вдруг сделался король!..
Вот так-то все превратно в мире.
 

 
Как рассудить, уверишься в одном,
Но только это все, прошу вас – между нами:
Что как дурак быть может королем,
Так точно короли быть могут дураками.
 

Впоследствии, когда Самойлов играл Гамлета в переводе Загуляева, и дана была новая богатая обстановка трагедии на Мариинской сцене, Каратыгин написал:

 
Гамлет возобновлен был с роскошью большой,
Дирекция о нем усердно постаралась;
Сияло все блестящей новизной,
Тень в транспаранте так эффектно появлялась…
Короче, стал Гамлет совсем другой,
И тени прежнего Гамлета не осталось.
 

И этот же Каратыгин, восхищаясь однажды Самойловым в какой-то новой роли, применил к нему стих из Грибоедовского «Горе от ума»:

Браним его, а если разберешь!..

После празднования своего сорокалетнего юбилея В. В. Самойлов вышел в отставку и изредка стал появляться на частных и клубных сценах, где всегда делались ему большие овации с подношениями подарков и венков. Не входя в подробности и не разбирая причин его ухода с казенной сцены, следует заметить, что его характер в последние годы жизни стал весьма беспокойным, благодаря чрезмерно развившемуся в нем самолюбию. При реформе императорских театров, в 1882 г., Самойлов снова появился на родной ему сцене, на которой в продолжение четырех десятков лет он подвизался с громадным успехом. Новая дирекция, принимая во внимание его заслуги и несмотря на его почти десятилетнюю отставку, устроила Василию Васильевичу юбилейное празднество его полувековой деятельности. Торжество происходило на сцене Мариинского театра, который в этот знаменательный день был переполнен народом, устроившим необычайную овацию своему старому любимцу. Весь сбор с этого спектакля по указанию самого юбиляра был отдан на благотворительное дело.

В этом юбилейном спектакле участвовали все труппы императорских театров, не исключая итальянской оперы и балета. Сам Самойлов, в это время уже слабый здоровьем, играл только один акт из драмы «Ришелье», заглавная роль которой считалась его коронной ролью. Утром юбилейного дня ему был пожалован орден св. Владимира 4-й степени, и в числе множества поздравлений, он принимал у себя депутацию от Петербургской думы вместе с городским головою.

Устройством этого спектакля был сделан дирекциею шаг к примирению. Было решено вновь возвратить на сцену талантливого ветерана, и уже был заготовлен контракт, но, к сожалению этому не суждено было осуществиться, так как накануне дня, назначенного для подписания условий, Василия Васильевича поразил паралич…

XX

П. И. Григорьев 1-й. – Его актерские и писательские способности. – Женитьба П. И. Григорьева. – Его дружба с П. Г. Григорьевым 2-м. – Рассказы Петра Ивановича про Петра Григорьевича. – Шаловливость Григорьева 1-го.

С Петром Андреевичем Каратыгиным и Петром Ивановичем Григорьевым 1-м я прослужил вместе довольно долгое время, при чем всегда пользовался их добрым расположением и дружбой. Оба они известны, как авторы и переводчики целого ряда комедий и водевилей, которые до сих пор еще играются на сцене.

Григорьев был незаменимый актер на роли солдат, благородных отцов и водевильных «дядей». Обладая завидным здоровьем и крепким телосложением, он до почтенных лет сохранял в себе веселость и живость молодого человека, как в жизни, так равно и на сцене. Иногда любил пошкольничать и умел сочинять злободневные стишки, куплеты и эпиграммы, чем походил на своего приятеля П. А. Каратыгина.

Им написано множество комедий стихами, которые, хотя и пользовались успехом, но вовсе не отличались литературными достоинствами. Когда, например, он передал Каратыгину для прочтения свою новую комедию «Житейская школа», то тот, возвращая ее автору через несколько дней, сказал:

 
«Житейскую школу» я всю прочитал
И только в одном убедился,
Что автор комедии жизни не знал
И в школе нигде не учился.
 

П. И. Григорьев женился оригинальным образом, и вот как он сам рассказывал об этом:

– С покойным Петром Григорьевичем Григорьевым [15]15
  По сцене значившимся «2-м», автором нескольких народных пьес и замечательным актером на роли купцов.


[Закрыть] я всегда был в тесных товарищеских отношениях; одно время мы даже жили вместе. У меня с ним было много общего: во-первых, мы были однолетки, во-вторых, носили одно и то же имя и, в-третьих, одну и ту же фамилию… Как-то однажды является ко мне Петр Григорьевич и торжественно поверяет свою сердечную тайну. Он мне рассказал, что уже давно влюблен в одну девушку из знакомого, но не артистического дома, и намерен на ней жениться, при чем присовокупил, что вчера уже сделал ей формальное предложение. Я попенял ему, зачем он раньше скрывал от меня свое сватовство. «Ах, Петруша, – ответил мне счастливый жених, – разве я знал, что дойду до таких результатов? Правда, она мне всегда нравилась, но я никак не предполагал пойти с ней под венец… А теперь, когда дело это можно считать поконченным, я убедительно тебя прошу быть моим шафером. Кроме того, я непременно хочу тебя познакомить с ее милым семейством. Ты войдешь в их дом, как мой единственный друг и приятель»… Конечно, я согласился на просьбу товарища, но визита к родным его невесты мне почему-то очень не хотелось делать, так что я со дня на день откладывал поездку, несмотря на то, что Петр Григорьевич из себя выходил, увещевая, как можно скорее, представиться его будущим родственникам. Наконец, в один прекрасный день, я собрался с духом и вместе с ним отправился к невесте, которая произвела на меня чрезвычайно приятное впечатление. Принятый всеми домашними ее крайне ласково и радушно, я уже без просьбы своего приятеля стал посещать этот симпатичный дом и вскоре, так же, как и Петр Григорьевич, влюбился в барышню. Я так же ей приглянулся и, после долгого колебания она согласилась отдать мне предпочтение. Когда об этом узнал мой друг, которому по воле рока я отплатил за его ко мне привязанность черною неблагодарностью, то первоначально он рассвирепел, но потом, по зрелом размышлении, решил, что против судьбы не пойдешь. На моей свадьбе он весело пировал и подсмеивался над собой, называя себя «отставным женихом».

Про Григорьева 2-го вообще много рассказывал Петр Иванович, всегда вспоминавший своего однофамильца и друга с большим уважением. Будучи еще молодым актером, Григорьев 2-ой изображал боксера в популярной драме «Кин» и боксировал на сцене с знаменитым трагиком В. А. Каратыгиным, игравшим заглавную роль. Василий Андреевич, как известно, сильно увлекался на сцене и однажды, боксируя с Григорьевым, нанес ему такой неудачный удар, что у того пошла из носу кровь.

В антракте Петр Григорьевич подошел к трагику и, держа платок у разбитого носа, сказал:

– Василий Андреевич, посмотрите, как вы неосторожны?!. Вы меня на сцене так неловко ударили, что у меня полилась кровь…

Гордый и важный Каратыгин, не обращая внимания на заявление товарища, очень спокойно ответил:

– Беда не велика… Я на сцене за себя не отвечаю… Вы сами должны быть осторожны и сторониться от меня, а то еще и хуже может что-нибудь быть…

– В таком случае, Василий Андреевич, и сами вы не будьте на меня в претензии, если в следующий раз я тоже откажусь за себя отвечать и в увлечении сделаю вам то же самое.

Каратыгин смолчал и на другой же день отправился к директору с просьбой о замене Григорьева 2-го в роли боксера другим актером, на что последовало согласие, и Петр Григорьевич уже более не появлялся в этой, как оказывается, не безопасной роли.

Петр Иванович Григорьев 1-й, как я уже говорил, любил школьничать, и в этом отношении он был неподражаем, в особенности же в молодости, когда ни один спектакль, ни одна репетиция не проходили без какой-нибудь его шутки, иногда вызывавшей даже серьезные последствия. Однако, он был неукротим.

Одна из ужасных его шуток была проделана им над суфлером Сибиряковым во время спектакля в Александринском театре. Шла какая-то трагедия с В. А. Каратыгиным. Суфлер этот сидел в своей будке и старательно подсказывал реплики. П. И. Григорьев, окончивший свою роль во втором акте, сговорился с одним из свободных актеров отправиться под сцену во время третьего действия и «подурачиться» над Сибиряковым. Зная, что последний не имеет обыкновения запирать за собою дверь, которая ведет к выходу из суфлерской будки, Григорьев смело отправился с товарищем туда и хищнически приблизился к своей жертве, не подозревавшей злого умысла со стороны товарищей. Занятый суфлированием и тем что происходило на сцене, Сибиряков слышит, что его кто-то хватает за ноги. Взглянув вниз и увидя Григорьева, он шепнул:

– Что вам, Петр Иванович?

– Мы за тобой пришли… пойдем с нами…

– Что вы, Петр Иванович?.. разве не видите, я занят…

И опять обращается к действующим лицам на сцене. Григорьев не унимается и начинает щекотать его. Тот снова отрывается от пьесы и уже сердито замечает:

– Оставьте… не мешайте… Что вы делаете?.. Я закричу…

– Закричи, попробуй…

– Не трогайте… Вы собьете меня…

– Брось эти глупости, Сибиряков, иди к нам… дело есть… серьезное дело…

– Ради Бога… оставьте, господа. Вон Василий Андреевич… вышел… Уйдите, пожалуйста… – чуть не плача, проговорил суфлер и опять, вытягиваясь на сцену, принимается за суфлирование…

– А если так… то мы тебя, любезный, сейчас разденем… Я не люблю, когда меня не слушают, – сказал Григорьев и при помощи товарища стал снимать с Сибирякова сапоги, носки и проч., за исключением сюртука и жилета. Тот всячески вертелся и протестовал, но, не имея характера и смелости бросить книгу, продолжал суфлировать. По окончании же акта в суфлерскую сбежалась чуть не вся труппа посмеяться над несчастным суфлером, поспешно приводившим в порядок свой костюм.

На сцене Петр Иванович был весьма весел и смешлив. Его можно было рассмешить чем угодно, что нередко и проделывали над ним шутники-товарищи. Сочиняя или переводя пьесы, он часто делал роли специально для себя. Играя недурно на виолончели Григорьев любил появляться с ней на сцене.

Его болезнь поразила всех нас. В короткое время из сильного, крепкого человека он вдруг превратился в слабого и худого. Он не захватил вовремя развивавшейся горловой чахотки в умер от нее, на Кавказе, куда по совету докторов отправился лечиться. Свое образование он получил в театральном училище, в котором впоследствии занимал должность преподавателя драматического искусства.