Текст книги "Закулисная хроника"

Автор книги: Александр Нильский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 26 страниц)

XXX

И. И. Монахов. – «Царь куплетистов».

Почти такой же известностью и таким же успехом, как Васильев, пользовался на Александринской сцене Ипполит Иванович Монахов, прозванный «царем куплетистов». До поступления своего в труппу императорского театра он выступал на частных концертных эстрадах в качестве чтеца и единственного в то время куплетиста. Монахов с удивительною экспрессиею и выразительностью передавал сатирические куплеты. Это был новый жанр, к публика, со свойственным ей энтузиазмом, произвела его в свои любимцы, чему, впрочем, немало также способствовала его приятная наружность, вместе с симпатичными чертами лица, производившая хорошее впечатление.

Своим поступлением на казенную сцену Ипполит Иванович обязан был не своим артистическим качествам, которые еще не были тогда никому известны, а настойчивым просьбам его друзей, которые убедили театральное начальство «взять его хоть для дивертиссементов». Начальство снизошло, и Монахов поступил на казенную службу, но без всякого вознаграждения. Свободного оклада в то время не находилось, и поэтому он принужден был выжидать «удобного случая».

Его заставляли петь куплеты, которые пользовались огромным успехом, и виде поощрения поручали ему изредка небольшие роли молодых людей в комедиях, драмах и водевилях. Он старательно их учил, отделывал, но, как актер, был почти не замечаем до моего бенефиса, состоявшегося в 1868 г., когда я вздумал поставить одноактную оперетку «Званный вечер с итальянцами». Роль Канифаса в ней должен был играть единственный в то время, годный для оперетки, артист N., но он вдруг почему-то от нее отказался. Этим внезапным отказом, конечно, я был поставлен в неловкое положение и уже совсем хотел было отменить представление новой пьесы, как кто-то надоумил меня поручить Канифаса Монахову, очень музыкально поющему куплеты.

– Он должен справиться с вокальною стороною роли, – заметили мне. – Для него это не новинка, иногда он даже сам аранжирует свои песенки…

И действительно, Монахов с таким громадным успехом сыграл Канифаса, что «Званный вечер с итальянцами» долго не сходил с репертуара. Он оказался бесконечно веселым актером и превосходным имитатором. В свою партию он вложил массу неподдельного комизма и ловко передразнивал Тамберлика, тогдашнего кумира столичных меломанов и меломанок. После этого Ипполиту Ивановичу начали давать «ход». Ему поручались многие роли с пением, и вскоре он сделался героем оперетки, а в комедии «Петербургские когти», переполненной, как известно, куплетами, он не имел соперников. Его успех рос невероятно быстро и, наконец, дошел до полного торжества: участие Монахова в великопостных концертах, всегда славившихся отсутствием публики, делало полные сборы в Александринском театре; а чтобы достать билет на собственный его концерт, нужно было записываться заблаговременно.

Однако Монахов не удовольствовался успехами куплетиста и опереточного актера, он пожелал доказать, что он так же пригоден и для драматических ролей. На этом основании он стал появляться в серьезном репертуаре, при том же благосклонном внимании зрителей. Успех вскружил ему голову, и он, играя бесподобно Молчалина в комедии «Горе от ума», вдруг вздумал в свой бенефис сыграть Чацкого, который ему удался несравненно менее первой роли. Однако на этом он не остановился, и в драме Островского «Дмитрий Самозванец» он взял на себя заглавную роль, но в ней уж положительно не был принят публикой, даже несмотря на то, что для эффекта вздумал читать монологи Самозванца с польским акцентом.

Похвалы друзей довели его так же, как и Павла Васильева, до того, что он возымел желание соперничать с Самойловым. Монахов выказал поползновение выступить в лучшей роли Василия Васильевича – в Кречинском. Хотя он и имел выдающийся успех в «Свадьбе Кречинского», но это только внешняя сторона сути. В действительности же он значительно уступал предшественнику, замечательно игравшему эту роль. Впрочем, суждения по этому поводу были разноречивы. В какой-то юмористической газете тотчас же после представления «Свадьбы Кречинского» была помещена карикатура, на которой был изображен Монахов с заткнутым у него за поясом Самойловым…

В обществе Монахов был веселым, приятным собеседником, большим остряком и вообще очень занимательным человеком. Он охотно пел романсы, куплеты, рассказывал забавные анекдоты и очень зло писал эпиграммы. Кроме всего этого, он пользовался огромным вниманием прекрасного пола и сам по себе был истым донжуаном. Поэтому он был очень занят своею наружностью, любил позировать и снимал с себя фотографические портреты в разных видах и позах чуть не ежедневно…

Он долго не получал никакого жалованья, а потом ему сразу дали высший оклад. Он возмечтал о себе и стал небрежно относиться к своим обязанностям, что, впрочем, не вызывало никаких последствий. На его манкирование службою начальство смотрело снисходительно; ему почему-то все прощалось… Быть может, принималась во внимание его болезненная страсть к горячительным напиткам, которая и свела в могилу этого «царя куплетистов»…

Ипполит Иванович оставил после себя множество остроумных стихотворений, большинство которых теперь, вероятно, утрачено. Они никогда не появлялись в печати, а только имелись у некоторых товарищей в рукописных списках. То же самое можно сказать и про эпиграммы его, из которых очень немногие сохранились в моей памяти.

Например, про известного чтеца-актера П-кого, который играл на клубной сцене в комедии Н. А. Потехина «Мертвая петля», Монахов экспромптом сказал:

 
А «петля»-то чтецу
К лицу!
Да, петли он давно уже достоин!
Природой создан он для авторских задач:
Фигурою, как виселица, строен,
Манерой – арестант, а рожею – палач.
 

Этот самый П-кий, в свое время пользовавшийся известностью очень любил читать в концертах стихотворения самого мрачного, трагического содержания. Однажды в чей-то бенефис, состоявшийся на клубной сцене благородного собрания, он вышел в дивертиссементе и продекламировал печальные стихи, под названием «Похороны». Он был чтецом действительно искусным, и потому, по окончании чтения, раздались дружные, долго не смолкавшие аплодисменты. Тронутый вниманием слушателей, он снова появился на подмостках и опять прочел столь же грустное стихотворение, в котором говорилось о могилах.

После спектакля у бенефицианта был сервирован ужин. В числе других приглашенных был Монахов и П-кий. Когда некоторые из присутствующих стали говорить комплименты П-кому, называя его изумительным декламатором, Монахов поднялся с места и спросил у чтеца, сиявшего от удовольствия:

– Позволь прочесть экспромпт, сочиненный сейчас на тебя.

– Пожалуйста… Очень рад…

 
Монахов встал в позу и произнес:
Ты вечер отравил в конец
Нам панихидой непристойной.
Нет, не артист ты и не чтец, —
Читальщик ты заупокойный.
 

Одному приятелю, который резко отзывался об исполнении Самойловым роли старого барина в пьесе А. И. Пальма того же названия, он заметил:

– Ты говоришь вздор! Самойлов создал тип…

– Ну, извини, это была карикатура на старого барина… Я знаю отлично бар, и ты лучше не спорь со мной.

Монахов пожал плечами и скромно ответил:

 
Пред мнением твоим благоговею:
Тебе ли бар не знать – лакею.
 

В один из своих бенефисов я возобновил «Гамлета». Известный фехтовальный учитель в то время, полковник N., так же хорошо знакомый с Монаховым, как и со мной, взялся выучить меня фехтовать на рапирах. Я усердно принялся за уроки, но они принесли мне мало пользы, благодаря моей близорукости. Не постигнув тонкости фехтовального искусства, я, изображая Гамлета, дрался на рапирах без всякого эффекта, о котором так много трактовал мой симпатичный учитель.

Конечно, на бенефисном представлении присутствовал полковник, который, по окончании спектакля, проник на сцену, где и столкнулся прежде всего с Монаховым.

– Ну, как вам понравился Гамлет? – спросил его Монахов.

– Да что… ничего… только Гамлет совсем не умеет драться на рапирах… Что я ни показывал Александру Александровичу, он ничего не сделал.

Монахов прошел ко мне в уборную и написал на клочке бумаги:

 
Искусного в боях полковника спросили:
Понравился-ль ему шекспировский Гамлет?
И от полковника на это получили
Такой решительный ответ:
«Скажу я вам одно: что толку и в Шекспирах,
Коль скверно так Гамлет дерется на рапирах».
 

XXXI

П. И. Зубров. – Странность его таланта. – Зубров в жизни. – Путешествия за границу. – Квартира Зуброва. – В гостях у Похвиснева. – Скупость Зуброва. – На вечере у Леоновой. – «Бенефисон». – Бенефисы Зуброва. – Его фортели. – «Гражданский брак». – Погоня за ролями. – Его подорванные силы.

Сослуживец мой Петр Иванович Зубров принадлежал к числу оригинальных личностей и замечательных актеров. Он начал свою сценическую карьеру гораздо раньше меня, еще при A. Е. Мартынове, который очень ценил его артистическое дарование и способствовал его успехам. Он неоднократно передавал ему свои роли и даже нередко ходатайствовал за него перед начальством.

Зубров готовился быть золотых дел мастером, но, благодаря страсти к театру, попал на сцену и был истинным ее украшением в продолжение двадцати трех лет. Это был талант самородный, возбуждавший, однако, удивление одною страстью: у него были две крайности – или он был в порученной ему роли безукоризненно хорош, или просто-таки никуда не годен. Середины не существовало. Из замечательно исполняемых им ролей можно назвать роль писаря Ягодкина (ком. «Паутина»), квартального (ком. «Благородные люди»), Черемухина отца (ком. «Омут»), не говоря уж про пьесы Островского, в которых он всегда бывал превосходен.

В жизни это был весьма подвижный, веселый, занимательный человек, не лишенный ума и наблюдательности. Он удачно пользовался своей оригинальной манерой говорить и постоянно старался выражаться так, чтобы производить непременно смехотворное впечатление. Это была его слабость, однако, весьма простительная, так как кроме удовольствия, она ничего никому не причиняла.

Он считал насущною для себя потребностью каждое лето ездить за границу, где и проживал все свои зимние сбережения.

Петр Иванович одевался всегда у первого портного и строго следовал моде. Любил курить дорогие сигары и пить хорошее вино. Так же не прочь был проводить ночи в веселой компании за широким кутежом. Будучи холостым, он никогда не возвращался домой ранее 5–6 часов утра, постоянно говоря:

– Если я возвращусь к себе домой раньше, то дворник меня не впустит в ворота, примет раннее мое возвращение за болезненный зловещий симптом и, пожалуй, направит прямо в больницу душевнобольных. Я ведь никогда еще рано домой не возвращался…

Когда он учил свои роли, которые, кстати следует заметить, он всегда превосходно знал, никому не было известно.

Квартира его была не велика, но уютна и со вкусом обставлена дорогой мебелью и изящными безделушками. Не умея играть ни на одном музыкальном инструменте, он обзавелся ценным пианино, за которое никто никогда не садился. Да и трудно было добраться до его клавишей, благодаря тому, что Зубров чуть ли не на другой день после покупки потерял ключ, которым было замкнуто пианино, и не потрудился его найти, кажется, до самой смерти.

По поводу его привычки поздно возвращаться домой, мне припоминается такой забавный, хотя и бесцеремонный с его стороны, случай. Многих из нашей труппы пригласил как-то зимой к себе в гости небезызвестный журналист, водевилист и балетоман A. Н. Похвиснев. У него собралось большое общество. Многие засели за модную тогда «стуколку», за которой и пробыли вплоть до самого ужина. После ужина опять сели за игру, продолжавшуюся до следующего дня. Был уже девятый час утра, хозяин сидел и дремал, как и большинство его засидевшихся гостей. Один только Зубров бодрствовал. Он, прихлебывая вино, вел оживленный разговор и без умолку острил.

Кто-то заметил ему, указывая на окно, в которое врывался утренний рассвет:

– Однако, Петр Иванович, пора кончать… Дома давно ожидают…

– Чего? Кончать? – крикнул Зубров и решительно произнес. – Ни за что!.. Куда же я пойду такую рань?

– Петр Иванович, ведь девятый час… Взгляните на хозяина: он, бедный, едва перемогается… Спать хочет… Пощадите хоть его…

– Спать хочет?.. Не мое дело!.. Не зови! А коли позвал – сиди…

– Что же мы будем делать?… В карты играть уже надоело… Ей-Богу, надо уходить.

– Вы действуйте, как вам угодно, а я не пойду… Я буду сидеть и пить, – решил Зубров.

Наконец, кое-как, однако с большим трудом, удалось уговорить Петра Ивановича и вывести его из квартиры. Выйдя на улицу, он продолжал недовольным голосом:

– Ну, что за гадость! Куда мы пойдем этакую рань?!

По характеру своему Зубров был не только бережлив, но даже скуп. Щедрость же и расточительность позволялись только во время кутежа; тогда ему ничего не было жалко.

Однажды, на вечере у оперной артистки Д. М. Леоновой, составилась «стуколка», в которой вместе с другими гостями принимал участие и Зубров. По окончании игры, которая велась на марки, началась общая расплата. Счастливцем, обыгравшим всю компанию, был какой-то офицер.

Зубров, проверив свой проигрыш, положил на стол следующие с него шестьдесят рублей и дожидался расчета с ним выигравшего офицера, который считался с каждым поочередно. Наконец, дошла очередь до Петра Ивановича Он молча, насупившись, стоял около стола и курил сигару. Офицер очень вежливо спросил его, указывая на деньги:

– Это ваши?

– Были мои, – лаконически и сердито ответил Зубров, – а теперь ваши… Пользуйтесь!

Будучи скупым, Зубров, разумеется, очень неравнодушно относился к поспектакльной плате [28]28
  П. И. Зубров получал 25 рублей разовых.


[Закрыть], которая в старое время составляла главную поддержку актера. Каждую пятницу, то есть накануне выхода репертуара на следующую неделю, Петр Иванович ужасно волновался. Его мучил материальный вопрос: сколько раз он играет? Репертуар же от нас, актеров, тогда тщательно скрывали до времени его всеобщего объявления. Однажды, во время его раздачи капельдинером на репетиции, Зубров спрашивает меня:

– Вы сколько раз играете на будущей неделе?

– Шесть.

– Неужели? – воскликнул он. – Да!.. Вот это так! Если бы со мной это случилось, я бы уж давно плавал в Фонтанке…

– Как плавал?

– Утопился бы! Непременно утопился бы…

– Зачем?

– Зачем? А затем, что сколько ни живи, а лучше этого ничего с тобой случиться не может…

Про одного актера, который ловко умел составлять свои бенефисные афиши, благодаря заманчивости которых он делал полные сборы, Зубров не без иронии говорил:

– Это музыкант!.. Ему бы профессором консерватории быть, а не за кулисами мотаться…

– Что вы, что вы! Какой же он музыкант?

– Он играет на особом, усовершенствованном им инструменте!

– На каком?

– На «бенефисоне»… Я вот сейчас любопытную сцену у кассы видел, как под его эту самую бенефисонную дудку публика пляшет!

– Как же это так, Петр Иванович, расскажите…

– А вот как, – сказал Зубров и рассказал, конечно, выдуманную им историю: – подходит какой-то господин к кассе и спрашивает билет на его бенефис. Кассир же, прежде чем вырвать из книги билет, счел своим долгом ошеломить покупателя ценой. У господина денег оказалось недостаточно. Однако он, убоявшись возможности не посетить этого соблазнительного бенефиса, тут же начал раздеваться и упрашивать кассира вместо недостающей суммы принять его пальто… Вот это и есть «бенефисон»!..

Зубров был неизменным членом купеческого клуба, который посещал весьма часто, в особенности же после спектакля. У него, разумеется, там было много друзей и знакомых. Иногда перед своим бенефисом он в этом клубе заблаговременно распускал слухи о достоинстве предполагаемых им к постановке пьес и подчас попадался из-за этого впросак. Приглашая к себе на бенефис, он всем таинственно замечал:

– Ах, какую каторжную пьесу я ставлю!

– Ну?

– Да… я убежден, что автору не миновать рудников за свои идеи и монологи.

Однажды он выбрал для своего бенефиса ничего особенного не представляющую пьесу ни в литературном, ни в каком другом отношении. Лучшей не было, и поэтому ему пришлось остановиться на ней. Не ожидая на нее сбора, он придумал фортель, который, по его убеждению, должен был возбудить интерес среди не только театральной, но даже и далеко не театральной публики. Незадолго до бенефиса он начал усиленно посещать общественные собрания, большие рестораны и прочие места, где бывает много народу. Везде, конечно, встречались его знакомые, с которыми он вел приблизительно такой разговор.

Он сидит за столом унылый, грустный, видимо погруженный в размышления. К нему подходят и спрашивают:

– Что, Петр Иванович, не веселы? О чем это задумались?

– Есть, батюшка, о чем задуматься. Скоро бенефис…

– Ну, так что же?.. Слава Богу… Будете с деньгами… Возьмете, по обыкновению, полный сбор…

– Как-то его еще возьмешь? – уныло говорит Зубров и загадочно вздыхает: – эх-хе-хе!

– Что же пьеса, что ли, плохая?

– Что пьеса?! Пьеса такая, какой никто еще не видывал никогда! Вот какая удивительная вещь!.. Но тут дело в другом…

– В чем же другом? Что такое? Расскажите, Петр Иванович.

– В чем?! А в том, что допустят ли ее сыграть хоть один-то раз?! Вот в чем!

– Почему так? Разве в ней есть что-нибудь особенное?

– А вот что особенное… Я не отвечаю за то, что если мы ее сыграем, и останемся живы!.. Я уверен, что на другой же день весь театральный комитет сошлют в Сибирь, цензоров закуют в кандалы, а актеров сдадут в арестантские роты, либо расстреляют… Вот что будет!

– За что же все это? – с ужасом переспрашивает собеседник, проникаясь искренним сочувствием к бенефицианту, положение которого обрисовывается действительно незавидным.

– А за то, что в этой пьесе все роли написаны на известных, высокопоставленных общественных деятелей. Тут вы встретите графа N., князя Z., барона X. и многих других.

– О, да это преинтереснейший будет спектакль! Пожалуйста, оставьте мне две ложи на три или четыре кресла. Я многим передам об этом: вероятно, все захотят побывать на этом представлении. Если еще мест понадобится, не оставьте своею любезностью.

– Хорошо… хорошо… только вы торопитесь, а то ведь в один час все билеты расхватают, – озабоченно предупреждает бенефициант.

На этот раз Зубров своими рассказами возбудил такое волнение в обществе, что слухи дошли до власть имущих, и те, во избежание могущих быть недоразумений, не допустили так ловко рекламируемой Зубровым пьесы к представлению, и Петру Ивановичу пришлось наскоро взять на бенефис какую-то старую пьесу и удовольствоваться половинным сбором.

Нечто подобное, но окончившееся благополучнее, было с другим его бенефисом, когда он ставил известную впоследствии пьесу Чернявского «Гражданский брак». Название пьесы магически подействовало на сбор. Все полагали найти в ней нечто глубокоидейное и претенциозное, на самом же деле это было весьма посредственное произведение с чрезвычайно невинным содержанием, не имевшим ничего общего с гражданским браком, в строгом смысле его значения для общества.

В день бенефиса, во время репетиции, в театр пришло известие, что представление пьесы должно быть отложено. При этом один экземпляр ее потребовали для передачи какой то важной министерской особе, высказавшей желание лично просмотреть «Гражданский брак» и удостовериться в возможности ее появления на сцене. Зубров был в отчаянии; нужно было возвратить из кассы все деньги, и несколько дней предстояло провести в тревожном ожидании результата. Вскоре пьеса была возвращена, и бенефис Зуброва состоялся, все-таки, при полном сборе.

Зубров долгое время состоял членом театрально-литературного комитета, на заседаниях которого он исправно присутствовал, внимательно прислушиваясь к прочитываемым пьесам, мысленно выбирая в них себе роль. При постановке новых и при возобновлении старых произведений он был постоянно ажитирован, выжидая себе роли, которая неминуемо должна была принести ему поспектакльный доход. Только ради денег он и гнался за ролями…

Когда Островский доставил в дирекцию свою комедию «Доходное место», Зубров завистливо сказал на репетиции некоторым из товарищей:

– Нынче в Островском мы не поиграем…

– Почему?

– А потому, что нынешним летом Бурдин, Горбунов, Васильев и Нильский в Нижнем Новгороде гостили.

– Ну так что ж?

– A то, что нам в этой пьесе не играть!

– Почему? Разве в ней нет ролей?

– Роли-то есть… да только не для нас… Если вы не знаете, так я вам поясню: Бурдин и вся компания в Нижнем-то вместе с Островским жили, ну, он там на барках и поделился с ними… Они там на барках все роли и разобрали… Вот что!

Ненормальная жизнь с бессонными ночами и беспрерывные кутежи расстроили преждевременно здоровье этого прекрасного актера, хорошего товарища и умного человека. Ни ежегодные заграничные поездки, ни лечебные курорты не могли восстановить его расшатанный организм. Силы ему так изменили, что незадолго до смерти он собрался совсем покинуть театр, в виду чего был чествуем тесным кружком артистов за кулисами театра, с поднесением подарка и приличными случаю речами. Но он не дождался отставки и умер на службе, оставив по себе добрую память в товарищах, друзьях и публике.