![](/files/books/160/no-cover.jpg)
Текст книги "Наброски и очерки Ахал-Текинской экспедиции 1880-1881"
Автор книги: Александр Майер
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)
Будучи по происхождению поляк, он воспитывался в одной из гимназий, откуда и был исключен, как говорится, "за громкое поведение и малые успехи в науках". Пребывание в нескольких других учебных заведениях окончилось столь же печально: резвая натура мальчика не поддавалась умерщвлению по правилам сухой педагогики, не входила в тесные рамки нашей убийственной школьной жизни.
Как раз в это время начиналась хивинская экспедиция. Мальчик, не достигши еще 16 лет, пошел вольноопределяющимся и преодолел все трудности степного похода; пылкая, сумасшедшая храбрость его была вознаграждена двумя крестами и званием унтер-офицера, но и тут случился казус, испортивший карьеру молодого человека. Во время дела батальонный командир Александра Ивановича, какой-то бурбон, изволил себе выбранить его так, как у нас расходившийся старший офицер относится к матросу.
Бешено вспыльчивый Сл-кий, не думая, что он делает и чем поплатится, приложился в своего свирепого командира и тррах... Пуля, к счастью Александра Ивановича, попала в другое животное, а именно в лошадь, на которой восседал батальонный командир.
Военно-полевым судом Александр Иванович был приговорен к расстрелу, но генерал-адъютант Кауфман помиловал его и ограничил наказание разжалованием в рядовые с лишением двух знаков отличия военного ордена.
Два года тянул он солдатскую лямку, наконец штраф был снят, и он получил право поступить в юнкерское училище. Два года пробыл он там и вышел перед турецкой войной с полными баллами по наукам, но с невозможной отметкой за поведение, что и лишило его возможности окончить по первому разряду.
В турецкую кампанию он командовал охотниками Елизаветпольского пехотного полка, был несколько раз ранен, получил чины подпоручика и поручика и орден Св. Владимира 4-й степени. В первую Ахал-Текинскую экспедицию Александр Иванович, состояв при князе Долгоруком, отбил десяток тысяч баранов с полусотней казаков. Не буду распространяться обо всех его подвигах, скажу только, что человек он безусловно храбрый, во время опасности находчивый и хладнокровный, в общежитии хороший товарищ, к сожалению, немного заносчивый и вспыльчивый. Когда я познакомился с Александром Ивановичем, он был уже капитан и получил за экспедицию 1879 года Станислава на шею и золотое оружие.
Само собой понятно, что у него была масса завистников, пользовавшихся малейшим поводом, чтобы чернить его и вредить ему в глазах начальства, а он своим вспыльчивым, заносчивым характером давал немало поводов к этому. Позже, описывая рекогносцировку аула Нухур, я сообщу вам, читатель, обстоятельства, заставившие Сл-кого выехать из отряда, не будучи даже награжденным за его блестящее дело на колодцах Кара-Сенгер; случилось это вследствие особенной доверчивости генерал-адъютанта Скобелева, чересчур верившего словам и интригам казачьего полковника Ар-аго; впрочем, об этом впереди. Теперь, познакомив вас с личностью Александра Ивановича, буду продолжать рассказ далее.
– Господа, готово! – обращается Александр Иванович к играющим, вынимая из бокового кармана сюртука толстый бумажник и выкидывая на стол 25-рублевую бумажку.
– Ва-банк, – мычит свирепо казак, вытаскивая из колоды карту, оказавшуюся восьмеркой пик. Александр Иванович поворачивает колоду лицом вверх, и – о несчастный сотник! – восьмерка убита на срезке.
– Атанде, – еще свирепее рычит казак, – ва-банк на ту же карту.
Играющие придвигаются ближе: карта в 50 рублей серебром; Сл-кий хладнокровно мечет, на пятом абцуге карта сотника еще раз убита, и он шлет в банк 75 рублей серебром.
Начинается новая талия. Гардемарин, долго выбирающий карту, изрекает:
– Десятка бубен в цвете и в масть по полтиннику око.
– Ты знаешь ли, – обращается к нему артиллерист, – что эта карта может выйти очень большая?
– Знаю, – сердито отвечает моряк и впивается глазами в карты, равномерно падающие направо и налево.
– ...Шесть, семь, восемь, – шепчет он, считая абцуги.
– Да чего считать, на двадцатом абцуге направо в цвет и в масть, говорит артиллерист.
– Типун тебе... да на! – вскрикивает гардемарин.
– Десять да одиннадцать абцугов – двадцать один, пять за круглое двадцать шесть, в цвет – вдвое... Пожалуйте двадцать шесть рублей, обращается он к Александру Ивановичу.
– Да вы запишите за мной и идите углом, – советует тот, тщательно раскладывая колоду четырьмя кучками и складывая потом кучки крест-накрест.
Как все игроки, он суеверен и придерживается известных правил при тасовке, как-то: раскладывания на четыре кучки, снятия одной карты снизу и т. д.
Комендант, до этого времени сидевший и смотревший только на игру, выбрал карту, положил под нее что-то и, подвинув к банкомету, невиннейшим тоном заявил:
– Под картой фигура.
Публика пришла в оживление.
– Ох, брандера подпустил, – вздохнул Александр Иванович и начал метать.
Король упал направо, но В-ов покачал отрицательно головой; дама была дана, но и на этот раз на вопросительный взгляд банкомета последовал отрицательный кивок коменданта.
– Сойдите с карты, – предложил Александр Иванович.
– Что вы, Бог с вами, из-за чего я буду вам дарить, – возразил с улыбкой комендант.
– А вот я вас сейчас накажу за самоуверенность, – ответил банкомет и... положил валета налево.
В-ов, не торопясь, открыл карту, и Александр Иванович, к своему ужасу, узрел под картой портрет Екатерины Великой!
– Банк сорван, я думаю, – сказал гардемарин, – но я раньше получаю двадцать шесть рублей.
Тяжко вздохнув, подвинул банкомет кучку денег своему счастливому сопернику и полез в карман за новой двадцатипятирублевкой.
Полковник В-ов отдал моряку двадцать шесть рублей и, подозвав вестового, подал ему десятирублевую бумажку с приказанием принести три бутылки пива; бутылка пива в это время стоила у нас в Бендессене три рубля. Цена хорошая, не правда ли, читатель?
– Ну-с, господа, новый банк, авось он будет долговечнее старого, проговорил Сл-кий, приготовив карты.
– Ва-банк, – крикнул моряк.
– Ну и убьют, – философски заметил артиллерист, все время стоявший позади него.
– Вот зловещая птица! Понятно, если ты пророчишь, а сам не играешь, то добра не будет... Так и есть – убили, – с грустью добавил он и послал деньги в банк.
Второй банк оказалось сорвать труднее, чем первый.
Счастье буквально повернулось к понтирующим спиной, Александр Иванович бил беспошадно. В самое короткое время банк достиг рублей шестисот, так что не было надежды сорвать его, не рискуя сильно проиграть.
– Ну, господа, стоп пока, закусим, выпьем пива, а потом и будем продолжать, – заявил комендант.
Моряк сидел насупившись: он проиграл триста рублей, на которые собирался купить себе "текинского коня".
– Что, брат, продулся? – поддразнивал его артиллерист. – А вот завтра напишу Николаю Николаевичу, он тебя разнесет.
– Убирайся ты... видишь, человек в горе, а ты пристаешь, – вскипятился гардемарин и с ожесточением затянулся чуть не целой папиросой.
Сотник сидел тоже сумрачный: он проиграл рублей двести.
Не в характере моряка было долго грустить. Бросив папироску, он повернулся на одной ноге, дал так называемого киселя приятелю своему артиллеристу и, став среди кибитки, расставя ноги и засунув руки в карманы, докторальным тоном произнес:
– Судьба, сегодня проиграл – завтра выиграю.
– Эй, сотник, теперь фуражные деньги хорошие, о чем печалиться! Выпьем, душа-человек! – И, достав из-под кровати бутылку коньяку, будущий адмирал хватил прямо из горлышка и передал казаку. Последний сразу повеселел и, пробурчав что-то под нос, поднес бутылку ко рту и очень долго смотрел вверх, так что Александр Иванович, окончив считать выигранные деньги, нашел нужным отнять драгоценную влагу.
Посмотрев на свет и промолвив: "Ишь ведь, хохол, сколько выцедил", он приложился в свою очередь и докончил бутылку, которую артиллерист налил наполовину водой и с невинным видом поставил опять на место.
– Вот и выиграл детишкам на молочишко, – заметил Александр Иванович, усаживаясь на постель коменданта.
– Все равно не впрок, проиграешься, – заметил сотник.
– А не проиграется, так ведь завтра пойдет в горы и все равно ухлопают, – промолвил прапорщик-самурец, тоже отдавший "сотенную" Сл-кому.
– Чтоб вам пусто было! – вскричал Александр Иванович. – С какой стати ухлопают? На меня еще пуля не вылита.
Вошел комендант, выходивший посмотреть, как разместился вновь прибывший транспорт.
– Ну и темень, господа, – обратился он к офицерам, – и нужно же луне заходить так рано, как раз когда у нас внизу транспорт совсем беззащитный. Наверное, ночью пальба будет.
– Это совсем не кстати, – заметил Александр Иванович, – мне вставать в четыре часа утра, а тут еще ночью беспокоить будут.
– Я не понимаю, для чего вставать, – возразил артиллерист, – ведь каждому из нас известно, что стрельба в аванпостах не есть что-либо серьезное, а подползание отдельных текинцев, так из-за чего взбудораживаться?
– Да, брат, с такою философией когда-нибудь и без головы останешься, послышался голос моряка, улегшегося на двух табуретках в неосвещенной кибитке, – десять раз это может быть вздор, а в одиннадцатый – серьезное нападение. Да и сам ты, брат, ведь только на словах беспечен, а помнишь, четвертого дня в потемках выскочил по одному только выстрелу из кибитки в полном неглиже, обалдел и схватил меня за шиворот с требованием картечи?
Общий хохот окончательно сконфузил бедного сонного артиллериста.
– Да что вы ему верите! – оправдывался он. – М-р был сам в одном сапоге и с переполоху шашку надел через левое плечо, а туда же смеется, что я в темноте принял его за фейерверкера.
– Что же ты так в одном сапоге и был во время тревоги? – спросил сотник.
– Понятно, нет, – отвечал гардемарин, – вижу, что все спокойно, крикнул Хрящатого и стал надевать другой сапог, а надеть впотьмах такую махину нелегко! – И он при этом показал действительно длиннейшие сапоги, четверти полторы выше колен. – В это время, – продолжал он, – с аванпостов раздалось выстрелов пять, а так как снимать легче, чем надевать, я снял оба сапога, схватил берданку и побежал с Кочв-м на аванпосты; изодрал ноги, как черт знает что, теперь не знаю, как пойду завтра в горы.
– Вот, охота пуще неволи, шляться по горам! – заметил, зевнувши, сотник.
– Ты, кавалерия, этого удовольствия не понимаешь, да потом и против цинги полезно; у меня, брат, ноги пухнуть стали.
– И для чего это моряков сунуло в степь? Решительно бесполезный народ на суше, – поддразнивал артиллерист.
– Решать этот вопрос не твоего ума дело, – огрызнулся моряк.
– Цыц вы, ребятишки, – шутливо крикнул комендант, – чем спорить, лучше выпьем, закусим, да и на покой.
На столе уже стоял сыр, холодная говядина и неизменные сардинки.
Комендант нагнулся и вытащил из-под кровати бутылку, в которой был коньяк, теперь замененный водой.
Артиллерист не выдержал и фыркнул. Сотник засунул оба свои громадные уса в рот и еще сдерживался. Гардемарин начал надуваться от внутреннего смеха и ежеминутно готов был разразиться хохотом.
Комендант налил воображаемого коньяку в стакан и ахнул, но так комически, что вся публика разразилась гомерическим хохотом. Гардемарин, лежавший на табуретках, хохотал до того, что табуретка выскочила из-под ног и он слетел на пол; комендант, не знавший виновников опорожнения бутылки, переводил свой недоумевающий взгляд с одного на другого. Наконец публика успокоилась и трое виновных покаялись.
– Ну, что теперь делать? – спросил комендант. – Посылать поздно.
– Как поздно? – зарычал казак. – Всего половина первого, армяшка должен открыть, вы только скажите, что для вас, а не отпустит, так... – И казак докончил жестом, проведя рукой по нагайке, висевшей рядом с шашкой.
– Ну, так пошлем, – согласился комендант.
– Нет, господа, позвольте уж мне устроить маленькую пирушку, так как я сегодня в изрядном выигрыше, – отозвался Александр Иванович. – Я пойду к армяшке и притащу, что у него есть лучшего.
Предложение его было встречено общим одобрением.
– Черт знает что, как ни бьешься – к вечеру напьешься, – с видом покорности к предопределениям судьбы произнес артиллерист и вышел из кибитки вслед за командиром охотников.
Темная звездная ночь окутывала своим мраком все окружающее. В нескольких шагах от кибитки, в редуте, едва виднелся силуэт артиллериста-часового.
В воздухе царила мертвая тишина; только где-то далеко кричал шакал, подражая плачу ребенка; крик этот то приближался, то удалялся, смолкал на минуту и снова проносился в воздухе, раздражая нервы молодого человека, стоявшего на краю обрыва.
Под ногами у него, в долине, светился огонек потухавшего костра; он то вспыхивал и своим красным пламенем на мгновение освещал арбу, казавшуюся фантастически высокой, то потухал и едва выделялся светлой точкой в общем мраке.
Но вот до слуха артиллериста донесся голос Александра Ивановича:
– Ну вставай, что ли!
Как-то странно звучал этот голос из мрака, из глубины нескольких десятков сажен, доносившийся на вершину холма. Снова послышался тот же голос:
– Лучше вставай сам, а то подыму нагайкой! Ну же! Прошло несколько времени, и до слуха подпоручика донесся короткий сухой звук: шшлеп, шшлеп и недоумевающе болезненное восклицание: "А-а, ой!" – это Александру Ивановичу удалось наконец разбудить армянина.
– Пойти разве, помочь ему нести бутылки, – пробормотал артиллерист и стал осторожно спускаться по крутой тропинке, извивавшейся в темноте беловатыми зигзагами. Он прошел уже добрые три четверти пути, как вдруг услышал издалека донесшийся окрик аванпостного часового: "Кто идет?" Через мгновение тот же оклик, но уже повторенный беспокойным голосом и затем тррах, тах-тах, тррах! – четыре выстрела гулко загремели в ущелье, перекатываясь по горам и повторяясь бесконечным эхом Бендессенских холмов.
– Начинается спектакль, – проворчал артиллерист, попробовал, легко ли вынимается из ножен шашка, и уже без всякой осторожности стал сбегать по тропинке.
Эти четыре выстрела произвели необычайную перемену в тихом, сонном лагере; повсюду слышны были крики: "В ружье!" Казачья труба неистово играла тревогу. Верблюды подняли рев, так как бесцеремонные солдатики, спеша на свои места, пробирались между спутанными "кораблями пустыни" и беспокоили их; лошади на коновязи начали биться и ржать, перепуганные верблюжьим ревом. Персы, не отличающиеся храбростью, стали взбираться на холм и своими гортанными криками увеличивали суматоху; двое из таких храбрецов, лезших гуськом по тропинке, на свое несчастье, натолкнулись на артиллериста и в мгновение ока полетели с двух сажен высоты в ручей, напутствуемые энергическими: кепе-оглы! (самое забористое татарское ругательство) сердитого подпоручика.
Слышался звонкий голос Сл-кого, разносившего своих охотников за медленное выстраиванье фронта.
– Какие вы охотники, бабы! Вам, чертовым куклам, юбки надеть надо! Сто раз вам говорено: не одеваться, а брать ружье, подсумок и хоть голым становиться во фронт! Последний раз вам повторяю, а еще раз случится – вся команда простоит во фронте до утра. Пока разойтись, да быть по первой команде готовыми, а то ползут, точно... – сделав очень нелестное для охотников сравнение, Александр Иванович исчез в темноте.
Артиллерист между тем уже подходил к аванпостам. Шагах в двадцати перед ним едва виднелось нечто двигавшееся.
– Кто идет? – крикнул ему темный силуэт.
– Солдат, стой! Что пропуск?
– Гайка!
– Проходи!
– Вы, ребята, стреляли? – спросил офицер.
– Никак нет, ваше б-дие, соседний пост, – отвечал старший в звене, беря на плечо.
– А вы ничего не видели?
– Никак нет, слышали, как что-то прошуршало перед нами, а видеть ничего не видали.
– Посматривай хорошенько, ребята, а то ведь эти прохвосты подкрадутся, так и оглянуться не успеешь, как горло перехватят.
– Оно точно, ваше б-дие, больно уж ловкий народ.
– Что тут между вами и соседним постом, нет ям или рытвин? А то пойдешь да и свалишься.
– Никак нет, камнев только, ваше б-дие, много. Да позвольте я вас проведу. – И услужливый солдатик повел артиллериста к соседнему посту.
Здесь за старшего был вольноопределяющийся, хороший знакомый его, который и рассказал, что они слышали долгое время шорох и наконец явственный шепот, так что он и приказал выстрелить, после чего послышался легкий стон и шум катившихся камней.
Узнав, в чем дело, подпоручик отправился обратно и наткнулся на коменданта, шедшего в сопровождении прапорщика Коч-ва справиться о причине пальбы. Несмотря на уверения артиллериста, что все благополучно, комендант все-таки продолжал путь к аванпостам, а подпоручик полез на холм и в комендантской кибитке нашел Сл-кого, расставлявшего на столе разные деликатесы, приобретенные от так неделикатно разбуженного армянина.
Лагерь начал успокаиваться, и только в комендантском дворце было суетливое движение: готовился лукулловский ужин.
Не буду подробно описывать этого ужина; много елось, говорилось, но более всего пилось; и только когда вершины гор осветились мягким, розоватым светом зари, собутыльники вышли из кибитки покурить на свежем воздухе. Было довольно холодно, и собеседники кутались в бурки.
– Однако пора собираться в дорогу, – промолвил, потягиваясь Сл-кий. Что же, идем вместе или нет? – обратился он к гардемарину.
– Идем, – отвечал тот и скрылся в свою кибитку окачиваться водой и собираться в экспедицию в горы.
Через час внизу холма была выстроена охотничья команда во фронте. Солнце играло на штыках и освещало своими косыми лучами разнообразные, живописные костюмы охотников. Два казака держали под уздцы двух вьючных лошадей.
– Смирр-но! – крикнул фельдфебель, увидя подходящего Александра Ивановича. Он был в высоких сапогах, неизменных красных туркестанских кожаных штанах и сюртуке, в руках кавалерийский карабин.
Гардемарин, ему сопутствовавший, был в синей матросской рубашке, высочайших сапогах, с револьвером на боку и карабином на перевязи через плечо.
– На плечо! – рявкнул фельдфебель.
– Здорово, молодцы! – обратился Александр Иванович к охотникам, окидывая фронт опытным взглядом.
– Здравия желаем, – радостно крикнули головорезы, приветствуя любимого начальника.
– Песенники, на правый фланг! Рота направо! Ряды сдвой! Шагом марш!
Впереди шагал Александр Иванович с гардемарином. Песенники затянули "Ах вы сени, мои сени!..", и охотники отправились на поиски приключений в горы. В одном из следующих очерков читатель узнает подробности об этих прогулках в горы, иногда кончавшихся нешуточными делами с неприятелем, а теперь пожелаем охотникам всего лучшего и поставим точку.
4. Правофланговая Кала
Первое – пли!.." Медное четырехфунтовое орудие изрыгает пламя, раздается грохот, звон откатывающегося орудия, свист удаляющейся гранаты и через несколько мгновений далекий гул разрыва. От выстрела сыплется земля с бруствера, и некоторое время в облаке пыли ничего нельзя разобрать, что делается около орудия. Но вот облако рассеялось и взорам наблюдателя представляется длиннейший поручик Берг, артиллерист, с самой свирепой наружностью, но с сердцем незлобивым, как у агнца. Расставя ноги, стоит он, высовываясь на полгруди из-за бруствера, и смотрит в бинокль на действие снаряда.
– Фу ты как разлетелась, ха-ха-ха, ишь улепетывают! А два верблюда остались-таки на месте! Батюшки мои! Да они, нахалы, собираются их развьючивать! Второе готово? – спрашивает он фейерверкера.
– Точно так, ваше б-дие! – отвечает молодцеватый фейерверкер.
– Второе – пли!
Снова грохочет орудие, снова летит чугунная визитная карточка текинцам.
Так в послеобеденное время памятного 28 декабря занимались мы в правофланговой Кале.
Читателям надо объяснить, что это такое – Кала, и сообщить кое-что о ее обитателях.
"Кала" по-туркменски значит укрепление; правофланговой она называлась потому, что была последним пунктом нами занятым на правом фланге осадных работ против Геок-Тепе. Правее были сады Петрусевича, занятие которых обошлось нам дорого 23 декабря, когда был убит доблестный генерал, именем которого они названы, храбрый майор Булыгин, командир дивизиона драгун и есаул Иванов. Тогда же заступивший место начальника отряда полковник Арцышевский очистил сады, нами уже занятые, не подобрав даже всех убитых...
Правофланговая Кала представляет из себя, как все текинские крепостцы, четырехугольник из высоких глиняных стен, почти квадратный; после занятия нами этой крепостцы с фронта, обращенного к Геок-Тепе и садам Петрусевича, был вырыт ров, очень широкий и глубокий, и насыпан бруствер, за которым и были поставлены два четырехфунтовых орудия и две морские картечницы.
В Калу вела маленькая дверца в правой стене и другая – с тыла; на заднем левом углу была башня, в которой находился гелиографный станок.
Правофланговая Кала имела большое значение как наблюдательный пункт, с которого ясно было видно движение неприятеля в крепости. Тщательные наблюдения, производившиеся в Кале, были причиной отбития третьей вылазки неприятеля на левый фланг 4 января. Лейтенант Ш-н, бывший комендантом, перед вечером донес начальнику штаба о движении неприятеля к левому флангу; были приняты меры, и текинцы, ободренные двумя первыми успешными вылазками, понесли в этот раз страшные потери. Есть вещи, которые неизвестно почему проходят незамеченными, так и это обстоятельство осталось без особенного внимания...
В самой Кале были устроены у стен подмостки, на которых помещались стрелки; таким образом, Кала представляла двухъярусную оборону, позиция была безусловно сильная, что и давало возможность, правда с риском, держать в ней очень малый гарнизон – человек 60-70, как это было во время нападения 28 декабря, в описываемый мной день.
Около одного из орудий, у самого бруствера, вырыта четырехугольная яма, очень напоминающая могилу: это квартира гардемарина М-ра, представляющая самое безопасное убежище; длину она имеет футов пять и в ширину фута четыре, глубиной около трех; на дне постлана кошма.
Рядом, прямо на земле, "живет" комендант – лейтенант Николай Николаевич Ш-н. Как начальник он свиреп безгранично, и случись родному отцу у него быть под командой – он и того бы за упущения "разнес" бы вдребезги; как человек и товарищ – превосходный.
Рядом с ним помещается вышеупомянутый поручик Берг, молодой офицер, храбрый до сумасшествия, которому особенное удовольствие доставляет постоянно служить мишенью текинцам; он всех уверяет, что пуля его тронуть не может, так как текинцы уже "продырявили" его один раз в неудачную экспедицию 1879 года: он тогда служил в ракетной сотне и участвовал в знаменитой атаке этой сотни, прорубившейся через массу текинцев и прикрывшей отступление.
В самой Кале стоит верх от кибитки, и там живут два пехотных офицера: штабс-капитан Юн-кий и прапорщик Ст-кин; первый командует ротой Самурского полка, второй у него субалтерном. Тут же помещается старик, лекарский помощник, эскулап, потерявший на охоте глаз, комичная, но храбрая личность. Вот вам и все интеллигентное общество правофланговой.
Часа четыре после обеда; текинцы изредка постреливают; наши солдатики кто отдыхает, кто чинит пришедшую в ветхость амуницию; человека четыре сидят и... заранее прошу извинения у моих читательниц, если таковые найдутся, и, сняв рубахи, занимаются уничтожением "нечисти", грызущей несчастных воинов напропалую.
– И откуда только они, проклятые, берутся? – удивляется солдатик артиллерист, чуть уже не полчаса сидящий без рубашки.
– Откуда? Известное дело, из грязи, – отвечает матросик, сидящий без сапог, один из которых у него в руках и подвергается починке.
– Ты думаешь, у их б-дий нет этой "нечести"? Я это давича был в лагере, так их б-дие господин Г-ков аж сжечь приказал рубаху, потому скрозь вся ими покрыта!
– А что, земляки, не заварить ли чаю? – предлагает подошедший комендор-матросик.
– А дрова-то у тебя есть?
– Да вот земляки, поди, щепочек от снарядных ящиков дадут, – обратился он к группе артиллеристов.
– Ишь брат ловкий тоже, у нас у самих мало, не знаем хватит ли до завтрева! Ах ты, пес тебя заешь, ишь как жаркнул. – Последнее замечание относилось к фальконетной пуле, с шумом шлепнувшейся в самый верх бруствера.
Жжии-шлеп! – еще одна взвизгнула и щелкнула в стенку. Tax, тах, тах затрещали ответные выстрелы в цепи.
– И чего это его под вечер кажинный день палить заставляет? – говорит матрос, вколачивая камнем гвоздь в подошву починяемого сапога.
– А это потому, братец мой, – говорит поручик Берг, подходя к брустверу с биноклем, – что под вечер солнце, как заходит, так нас лучше освещает, ему виднее, вот он и палит...
Шлеп, шлеп...
– Фу ты, дьявольщина, эти скоты читать не дают, – слышится голос рассерженного гардемарина, лежащего поджавши ноги в своей берлоге и читающего какую-то книгу, на которую, так же как и на фуражку, насыпалось порядочно земли от попавшей в бруствер пули.
– А ты не сердись, потому вредно, – замечает Берг и со вниманием что-то рассматривает в бинокль.
– Выпалил опять, ваше б-дие, – говорит молодой солдатик, осторожно высматривающий, что называется одним глазом, из-за бруствера, и при этом колени у него сами собой подгибаются и голова уморительно уходит в плечи.
Фьюить! – фальцетом запела пуля и шлепнулась в орудие, сильно зазвеневши от удара.
– Ах, земляк, земляк, – укоризненно качает Берг головой, обращаясь как бы к выстрелившему текинцу, – и не стыдно тебе казенную вещь портить?
Солдаты хохочут; поручик их любимец: вечно веселый, разговорчивый, гуманный к солдатам, никогда не кланяющийся пулям, он стал солдатам особенно симпатичен.
– Да что ты все читаешь, Александр Александрович, брось, – обращается Берг к гардемаину.
– Ах не мешай, тут брат такой раздирательный роман: убийство на убийстве.
– Вот тоже голова! Восхищается убийствами в книге; да кабы ты не читал, так сам бы убил давно пару-другую текинцев! Посмотри только, сколько их выползло!
Как бы в подтверждение слов Владимира Александровича, завизжало несколько пуль, посыпалась глина со стены Калы.
Гардемарин выскочил из своей ямы, взял бинокль и подошел к брустверу.
– Посмотри левее, против дерева, видишь четыре папахи, – указывает Берг, – вот один выстрелил, видишь дым? Ах нахал, один в красном халате бежит к башенке...
Трах, та-та-тах – затрещали берданки стрелков впереди Калы.
– Ага, пропал, видно, убит... Нет опять, эх ушел за башню!
– Петров! – кричит гардемарин. – Берданку и патронов! Живо!
– Есть! – отзывается матросик.
Через несколько минут является матросик с требуемыми предметами.
– Сколько до башни? – спрашивает моряк у Берга.
– Двести саженей с хвостиком, – отвечает тот. – Ну, стреляй, я смотреть буду в бинокль.
– Подождите, подождите, господа, и я поохочусь, – слышится голос прапорщика Ст-кина, вылезающего из низенькой двери Калы и идущего медленным шагом как раз по обстреливаемому неприятелем пути. Свистнуло несколько пуль, и прапорщик схватился за левое плечо.
– Кажется, зацепило, – проговорил он сквозь зубы и при этом посмотрел на пальцы правой руки, отнимая ее от плеча; нет ничего, крови не видать, значит, контузило только, и он пошел навстречу Бергу, бежавшему узнать, что с ним.
– Ну что? – спросил на ходу Берг.
– Пустяки, погон сорвало только. Эй, Наумов! Дай-ка винтовку да десятка два патронов, вот я им покажу, как пугать добрых людей!
– Ступайте живее, голубчик, – послышался голос гардемарина, – я уже нашел славную мишень для начала, только – чур не горячиться, стрелять с выдержкой, а то, как вчера, упустим!
– Слава Богу! Не первый день держу винтовку в руках и не первого человека подстреливать приходится, – немного обидчиво ответил прапорщик и подошел к гардемарину, зарядившему винтовку и в кого-то тщательно прицеливавшемуся.
– Ты в кого? – спрашивает Берг.
– А вот у завала, под деревом, какой-то храбрец высунулся по пояс. Ну смотри же хорошенько!
Медленно нажимает моряк на спуск. Тррах!
– Направление чудесное, но недолет, – говорит Берг, с вниманием следивший в бинокль: "кувырнется" текинец или нет.
Противник не замедлил ответить. Шмелем прогудела фальконетная пуля, и очень близко.
– Вот дурень-то, – замечает Владимир Александрович, – ты стреляешь, а он на меня сердится, чуть-чуть не убил, даже ветром в ухо пахнуло, так близко.
Прапорщик и моряк окончательно входят во вкус и посылают пулю за пулей халатникам.
– Вбили одного, ваше б-дие! – кричит солдатик из цепи. – Вот, видать, в крепость несут.
– Так что же вы, чертовы куклы, не стреляете?
Ответом служит перекатный залп стрелков.
– Ловко! Из несущих один упал, а другой бежит, так его, ребята! Жарь! Эх ушел-таки!
– Он, ваше б-дие, помирать пошел, наверно, уж его поранили, – острит матросик.
– Что за трескотня такая? – слышится голос коменданта, лейтенанта Ш-на, только что проснувшегося и подымающегося без фуражки со своего ложа.
– А ты фуражку-то надень, – советует пресерьезно Берг, – а то цель больно хорошая, – добавляет он, намекая на огромную лысину, украшающую голову почтенного коменданта.
Ш-н хохочет и поднимает свою фуражку, свалившуюся во время сна.
– Много, греховодники, отправили вы народу в Магометов рай! обращается комендант к гардемарину и прапорщику, зорко всматривающимся вперед, держа винтовки на изготовку.
– Однако подвалили, с прежде бывшими – шестой. Группа офицеров, с сверкающими на солнце погонами, привлекает внимание текинцев, и они начинают "угощать".
– Вот, бестии, пристрелялись, – замечает Ш-н, отмахиваясь от зыкнувшей мимо уха пули, как от надоедливой мухи.
– А что, Владимир Александрович, "успокой" их, – продолжает он.
– А и то правда! Прислуга, к первому орудию! Шрапнелью! Трубка поставлена на должную дистанцию, и сам Берг садится на хобот и начинает наводить.
– Чуточку вправо, еще... Много! Возьми влево, так... Стой!
– Первое!
– Пли! – добавляет фейерверкер.
Гулко хлопает четырехфунтовка. Вот против завала в воздухе появляется дымок молочного цвета, слышится слабый звук разрыва шрапнели, и большой участок земли покрывается дымками пыли от падающих картечных пуль.
– Ну, теперь они надолго угомонятся, – говорит Ш-н и, позевывая, идет осматривать свои владения.
Внутри Калы расположились пехотные солдаты, большинство лежит. Ружья составлены в козлы. Надо иметь особую ловкость, чтобы пройти, не наступив кому-нибудь на ноги или на голову, или не наткнуться на штыки, торчащие из козел; теснота страшная; у задней стенки отдельной группой сидят джигиты-туркмены, из кучки которых резко выделяется своей наружностью старшина Нефес-Мерген с четырьмя Георгиевскими крестами на халате худощавый старик лет за шестьдесят, с реденькой седоватой бородой, крючковатым носом и проницательными глазами, хитро высматривающими из-под нависших бровей. Нефес-Мерген из племени иомудов и всей силой своей восточной мстительной души ненавидит текинцев, вечных притеснителей и врагов его племени. Текинцы платят ему той же монетой, и немало между ними нашлось бы джигитов, готовых пасть в бою, лишь бы добыть голову старика, забывшего Аллаха и служащего гяурам – белым рубахам.