Текст книги "Анна. Роман в стихах"

Автор книги: Александр Дольский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

     запах тончайших духов,

      что десяток скорбящих до астмы довёл,

     Смерть заслонили, наполнили Жизнью

      гундящий и траурный холл.

     И гундота перешла в шёпоток, в разговор,

      а порою и в смех настоящий.

     Красные волосы в жёлтых алмазах

      и синее платье с крутым декольте,

     светло-коричневый глаз, как у лошади,

      пять сантиметров ресницы,

     тонкая талия, греческий нос и могучие бедра,

      подобные славил Вольтер,

     сто шестьдесят чёрных роз, что несла эта нимфа,

      заставили всех изумиться.

     Анна тотчас поняла,

      что явилась на тризну Нечистая Сила.

     И подошла она к ней и сказала –

      "Шубёнку свою застегните повыше,

     камни с башки уберите и спрячьте.

      И чтобы я Вас не убила,

     бросьте букет в туалет,

      отойдите в сторонку и стойте потише.

     Ваш завалящий мужик уложил

      моего дорогого папашу.

     Как Вы посмели явиться

      в скорбящее общество наше?!"

     14

     "О, извините, моя дорогая

      царица Цирцея,

     дочь Персеиды, виной я в трагедии

      Вашей семьи не виновна.

     Краской, нарядами скорбь попыталась

      прикрыть на нехитром лице я.

     Убит мой майор из-за Вашего папы.

      Отныне мы связаны кровно.

     Ваша сестра я,

      покорная Ваша служанка.

     Всё что прикажете!" Вышла.

      Вернулась без краски, алмазов, ресниц,

     в шубке застёгнутой длинной,

      носатая, рыжая маленькая обезьянка

     с грустным ничтожным лицом

      и глазами, глядящими ниц.

     Но обладала она

      магнетической силой Валгаллы.

     В недрах её фантастической плоти

      и тёмного духа был склеп.

     Каждый, кто брал её в пассии,

      глох и, естественно, слеп.

     Если вульгарно сказать – то была она

      Пифия и мужиков целиком поедала.

     И оставляла лишь видимость – тело,

      движенья, осмысленность взгляда,

     службу, жену, мерседесы,

      квартиры, любовниц, наряды.

     Но забирала характер и душу,

      и самооценку. И пленник

     сам оформлял перевод на неё

      своих многих нечестных, увы, накоплений.

     Женщины часто имеют таланты

      и внешность, и голос Сирен.

     И, обещая любовь, одиночество

      дарят взамен.

     15

     Кончился в срок ритуал.

      Крематорий работал отменно.

     И предстал перед Богом Серёжа душой,

      перед нами щепоткой золы.

     Мощный его капитал где-то плыл

      позолоченной пеной,

     производил пароходы, колбасы, гробы,

      одиночества, стулья, стволы.

     Жаль мужика. Мог раздать свои деньги

      больным, старикам и убогим...

     Взял бы немного в карман

      и поехал в тайгу, на Байкал,

     воздухом божьим дышать, жить свободно

      и долго по правилам строгим,

     дичь добывать и рыбачить

      у древних сиреневых скал.

     "Это Платонов, я слышу, мне Зощенко шепчет,

      как поп из притвора,

     мы же сегодня живём в Котловане,

      залитом рекой Потудань".

     "Да, говорю, и Рабле тут помог,

      чтоб страной управляла панургова свора".

     "Брось, отвечает Щедрин, город Глупов

      опять собирает обильную дань".

     Может быть. Только пока

      я не вышел из дома,

     я вне опасности. Ни полицейский, ни хам,

      ни буржуй не унизят меня.

     Я их прощаю. Молюсь об их душах.

      Им чувство тревоги знакомо.

     Время приходит и каждый всё подлое царство

      своё отдаёт за коня.

     Я своих царств не отдам,

      не продам никому, ни за что.

     Пусть в них гуляет и дышит,

      и верит, и любит хоть кто.

     16

     Элеонора погрустила девять дней и по Рублёвке

     шустрить пустилась, как и встарь, по кутюрье,

     где в некрасивых платьях и в белье

     тусуются крутые шалашовки,

     кто лишь одним своим существованьем

     несёт России разоренье и несчастье.

     У каждой муж от недр Страны владеет частью.

     Не ясно только – за какие же деянья.

     Массаж и гольф, дантист, спортзал и шейпинг,

     и макияж, и пирсинг, и любовник, и тату.

     Ребёнок брошен. В памперсах вонючих он орёт и терпит.

     Находят няню, что наводит тишину и чистоту.

     "А лучшей няни, чем подружка Штамм,

     не сыщешь. Пятьдесят рекомендаций.

     Пять языков. Педагогических новаций

     не счесть. Я сам другой ребёнка не отдам.

     Берёт всего сто долларов за час".

     Вот так рекомендатели обманывают вас.

     17

     Сергей Иваныч Лубецкой подольше жить нам приказали.

     И все разъехались печально, свершив положенный обряд.

     По лицам трудно догадаться, кто был действительно не рад

     его невольному уходу, а кто сочувствует едва ли.

     Пришли такие времена, что показалось – жить достойно

     всем обществом имеем мы давно заслуженное право.

     Но людям с сердцем и душой среди грызущейся оравы

     вдруг стало стыдно. Всё идут внутри народа – войны,

     войны...

     Скорбящие, похоронив, разъехались, поразлетелись,

     лишь передвинувшись в Пространстве, но Времена не изменив.

     И какофония Страны опять заполнила недели.

     Но нужно жить и слышать Мир, как сочетание Симфоний,

     и видеть свет и красоту, храня достоинство и честь,

     и быть наполненным судьбой среди общественных агоний,

     и принимать свои труды и муки, как Благую Весть.

     Желающему Мир постичь могу сказать – "В себя смотри.

     Вещей божественная суть всегда находится внутри".

     18, 19, 20, 21, 22

     . . . . . . . . . . . . . . . . . .

     23. Баллада о без вести пропавшем

     "Меня нашли в четверг на минном поле.

     В глазах разбилось небо, как стекло,

     и всё, чему меня учили в школе,

     в соседнюю воронку утекло.

     Друзья мои по роте и по взводу

     ушли назад, оставив рубежи,

     и похоронная команда на подводу

     меня забыла в среду положить.

     И я лежал и пушек не пугался,

     напуганный до смерти всей войной,

     и подошёл ко мне какой-то Гансик

     и наклонился тихо надо мной.

     И обомлел недавний гитлерюгенд,

     узнав в моем лице своё лицо,

     и удивлённо плакал он, напуган

     моей или своей судьбы концом

     .

     24

     О жизни не имея и понятья,

     о смерти рассуждая как старик,

     он бормотал молитвы ли, проклятья,

     но я не понимал его язык.

     И чтоб не видеть глаз моих незрячих,

     в земле не нашей, мой недавний враг,

     он закопал меня, немецкий мальчик –

     от смерти думал откупиться так.

     А через день, когда вернулись наши,

     убитый Ганс в обочине лежал.

     Мой друг сказал – Как он похож на Сашу!

     Теперь уж не найдёшь его, а жаль...

     И я лежу уже десятилетья

     в земле чужой, я к этому привык

     и слышу, надо мной играют дети,

     но я не понимаю их язык".

     25

     По окончании баллады воцарилась тишина.

     Мой Томас Вебер перевёл весьма дотошно

     до той границы, что касаться можно.

     Здесь пестуется трепетно и честно покаянная вина.

     Но был сеанс велик и песен было много.

     Играл я вальсы, блюзы, боссановы.

     И аплодировали нам обоим снова,

     но за мельканием кистей следили очень строго.

     И если неудачлив был мазок,

     как промах Тайсона воспринимался залом.

     Но мастер правит кисть, как школа приказала,

     и завершает с блеском свой урок.

     Писал он юных дев и баеров пузатых –

     огромные портреты – два на полтора.

     И проходили выступленья на Ура! Ура! Ура!,

     и привлекали клиентуру из богатых.

     Нас это непосредственно и радостно задело.

     Искусство не продашь. Портрет – другое дело.

     26

     Андрей известен стал в Германии повсюду.

     О нём писали, говорили, сплетничали все,

     газеты чаще на престижной полосе,

     а Клаус Хипп и Герхард Польт не надивились чуду.

     Они предсказывали живописцу популярность.

     Но у Андрея был характер Диогена.

     Он понимал – большой успех почти всегда измена,

     меркурианский зуд несёт вульгарность.

     Он принял несколько заказов для мошны

     и обещал вернуться через месяц-полтора.

     Я начал понимать, что это лишь игра.

     Теперь ему другие опыты нужны.

     Расстались мы. Мой путь к Земле Обетованной

     через Россию проходил недолго.

     Иерусалим и Хайфа моего алкали долга.

     Бен-Гурион, жара, кругом свои. Легко и странно.

     Земля Израиля тверда, почти что без воды.

     Но это центр Земли. Оставь на ней следы.

     27

     Обетованная Земля меня тревожит. Здесь ощущаю я подъём,

     который чувства углубляет, множит и мысли бередит о Нём.

     28

     Дожди избавляют от слёз... Пусть небо поплачет за аза.

     Иисус Голубович Христос, речения Ваши – зараза.

     Когда доскребаешься вслепь до глупости рода людского,

     ныряешь в евангельский склеп, ища равновесья мирского,

     и видишь – всё сущее есмь: полтинник – здоровье и разум,

     полтинник – дерьмо и болезнь, не розно, а вместе и сразу.

     Рождённые в рабстве убьют, когда им свободу предложишь.

     Им дорог немотный уют и вожжи из собственной кожи.

     Какой Иоаннов псалом предрёк безобразное чудо?..

     ...за нищим российским столом – иуды, иуды, иуды

     едят. А над ними салют и Зависть – основа недуга.

     Сидят миллионы иуд и хитро целуют друг друга.

     А дождь над Россией затих (на время) кровавый и водный.

     Иисус Голубовича стих, пролейся на век несвободный!

     И души взойдут до небес из почвы, усеянной нами,

     и Зависть изыдет, как бес. И вновь изойдёт пацанами

     земля оскудевших кровей, где вымерли все берендеи,

     предел возрождённых церквей, провинция славной идеи.

     29

     Затем я решился посметь добавить к Нагорной Каденцу –

     Душе, нисходящей к младенцу, сие нисхождение – смерть.

     Виновная в райской вине, грешившая там со стараньем,

     Душа, умерев в вышине, спускается в тело страданья.

     И где появляется? В чем? В какой предначертанной роли?

     Чтоб край небосвода плечом царапать в античной неволе?

     Мне кажутся божьи сыны баранами в стаде авгура.

     И нет на плечах Тишины, а только – культура, культура...

     Учитель, я весел и сир, мне слово твоё – не для слуха.

     Но Ты не назвал Этот Мир вместилищем Мёртвого Духа.

     Да, Ты об одном умолчал, жалея умерших на Небе...

     И видится мне по ночам – я песни слагаю в Эребе.

     И вижу Тебя среди строк вдали от Кромешного Рая...

     И снова я тут – одинок, и снова я там – умираю.

     В молитве – в вине и в войне шепчу безнадежные звуки –

     Мария, на Той Стороне стань Матерью мне Не-На-Муки!

     Мама Мария! Где я и где ты? Куда летят Наши Синие Птицы

     и Золотые? С такой высоты о твердь земную легко разбиться.

     30

     Окончил я урок свой вящий и прихватил ещё неделю.

     И дни эрасмией кровоточащей легко в молитвах полетели.

     31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38

     . . . . . . . . . . . . . . . . .

     39. Тель-Авив.

     На берегу Средиземного моря воспоминания о Каспийском

     Несутся, как думы, морские валы (волна не догонит другую),

     бросают на твердь тюленят и стволы и пену несут дорогую.

     До берега катится вал жемчугов, в песке исчезает бесследно.

     И море их тратит веками веков, горстей не считая последних.

     И каждого гребня рисунок и цвет чуть-чуть не похож на иные

     –

     то венецианского кружева след, то русские вязи льняные.

     А музыка волн, сколько разного в ней, мелодии греческих

     мифов,

     а вот партитуры моцaртовских дней и джаза синкопы и риффы.

     Вот так же леса на Урале шумят. Тогда замолкают все птахи,

     берёзы и сосны качаются в лад в ключе и тональностях Баха.

     И мысли, как волны, одна за другой, дробятся в жемчужную

     пену,

     уходят в песок... И один непокой другому приходит на смену.

     И море легло на моём берегу, мой пульс переняв постепенно,

     и вот я уже различить не могу, где мысли, где волны, где

     пена.

     Великие сроки, безмерный простор, дыханья галактик

     бесшумны,

     читается строфами звёздный узор... Богатства такие безумны.

     Они под ногами и над головой, и нет между нами преграды.

     Из них я построен, и дух мой живой вернётся в их сны и

     прохлады.

     40

     Февраль. Никто уже не плачет,

     чернил не ведает стило.

     Безумие совсем иначе

     в дома российские вошло,

     чем в те года, когда в панёву

     для арестантов сухари,

     запрятав у своей двери,

     шли, доверяющие слову.

     Теперь подарен слову дембель.

     Всё – как бы – на родной земле.

     И стоит больше жизни мебель

     и нефть на старом корабле.

     Никто стихов уже не пишет

     так интересно, чтоб читать.

     И у экранов дремлют мыши,

     Мадонну кличут просто – Мать.

     А у меня февраль, чернила...

     А ты всегда меня любила.

     41

     В холодную пору в обществе, привыкшем скорей к еде,

     чем к дровам, к благоденствию, чем к беде,

     родилась идея построить автомобиль

     для катания тел богатых, хотя дебил

     тоже может владеть и грудью, и задницей, и пупком,

     и миллионами. И никакой партком,

     ни Ахиллес, ни Ганнибал, ни Навуходоносор

     не оттащить сосущего грудь истории. Мегаполиса сор

     метёт по стрит, авеню, по рю де Верню,

     хоть я, как сочинитель, часто порю херню.

     Но в этом случае и чист, и мудр как митрополит,

     у которого, что-то с похмелья внутри болит.

     Я знаю что, хоть не может этого знать никто,

     кроме тех, кто в Вифлееме видел Звезду, идя в пальто

     по каменистой пустыне и запросто мог понять –

     смотрит Звезда на пыльного пилигрима,

     смотрит загадочно, неповторимо...

     И это смотрела Мать...

     42

     Прощай, читатель терпеливый,

     меня роман мой утомил,

     я много времени и сил

     потратил на сюжет счастливый.

     Но – ах! увы! и Боже правый!

     в повествованье грех и боль

     врываются. И ты изволь

     сюжет по их указке править.

     Я сам не в силах управлять

     капризной фабулой. Жестоко

     всегда влиянье порока.

     Не повернёшь потери вспять.

     Но поразмыслив, как Близнец,

     прощаться я пока не стану,

     поскольку шепчет неустанно

     над ухом мне стихи Творец.

     А жизнь в конце или в начале

     всегда в любви, всегда в печали.

Глава XI

     Предуведомление

     Чем больше живёшь,

     тем меньше хочется жить,

     чем больше пьёшь,

     тем больше хочется пить,

     чем меньше живёшь,

     тем меньше хочется пить,

     чем меньше пьёшь,

     тем больше хочется жить,

     чем меньше пьёшь,

     тем меньше хочется пить,

     чем меньше живёшь,

     тем больше хочется жить,

     чем больше живёшь,

     тем больше хочется пить,

     чем больше пьёшь,

     тем меньше хочется жить.

     1

     Прошлое будет, как я говорил, там, где трава и песок...

     Чёрный голубь среди могил клюнет в белый висок.

     Но этого мало. Рука и крест (вспомни), как в той ночи,

     вбиты ветром в дома невест выше, чем кирпичи.

     И этого тоже мало. Друг друга предаст в тоске.

     Будет ночь и ночной испуг чёрным сучком в доске.

     И станет гнить голова страны, и тело её, и хвост...

     И до той стороны Луны фараоны построят мост...

     И снова явится мой Христос, слабый среди зверья...

     И будет мор и невольный пост. И выживем ты и я.

     Я наблюдал непростой процесс, не ожидая врачей,

     пули, выйдя из тел принцесс, вошли в глаза палачей,

     и восставали стихи из огня, и из вина – виноград,

     и в зеркалах московского дня виден был Петроград.

     Долго, долго сжимал Сатана в объятьях любви страну.

     И нарожала ему жена Водку, Войну и Шпану.

     Но прошлое выйдет, как я говорил, через тюремную щель

     туда, где Лики под сенью Крыл, где слышится виолончель.

     2

     . . . . . . . . . . . . . . . . . .

     3

     Вот мимо меня прохромал Волопас,

     вот Лев оступился во мгле,

     кося на Луну малахитовый глаз,

     не помня меня по Земле.

     И средний мой сын – Скорпион голубой,

     и старший – мерцающий Рак

     меня не узнали. И между собой

     не поняли родственный знак.

     Вселенная – часть моих праздных затей,

     а Бог – на любовь карантин.

     И нету любимых, и нету детей.

     Один я. Один я. Один...

     Это полёт мой. Осенний полёт.

     В нём от любви и от боли свобода.

     А Земля насовсем по привычке зовёт.

     Я подожду... Мне пока не погода.

     И стану я жить свою жизнь напролёт

     в ветрах голубых небосвода.

     4

     О, как хорошо под созвучие нот

     купаться в поэзии чистой,

     быть Господа скромным хористом,

     рабочим надзвёздных высот...

     Но чёрствые лапы рабов Сатаны

     из всех уголков выгребают свой корм,

     любые остатки от божеских норм,

     что людям нещедро даны.

     Нагорную Проповедь трижды блюди,

     будь верен, и честен, и твёрд –

     но раз только вступишь в фальшивый аккорд –

     ни боль, ни позор, что грядут впереди,

     уже не замолишь, не выскулишь тут.

     Лишь руки вернейших людей или чудо

     с вонючей и пьяной отравой посуду

     от горечью травленых губ отведут.

     Святоши, молельщики – страшно дана

     вам Чёрным Джентльменом услада вина.

     5

     Мы знаем, как изменчивы обличья грязных сил,

     и как упорно их стремление к победе.

     И вот к Андрею Ненасытность в виде Чёрной Леди

     под маской рыжей подошла, как он просил.

     А что просил он, знаем мы уже давно.

     Но тут создался случай, неизбежность.

     Поминки, тихий говор, томность, нежность,

     ну и Его Величество – Вино.

     Но где же Анна? Ах, она уж в перелёте.

     Всё видит, к сожаленью, но, увы, бессильна.

     Элеонора Штамм Андрею льёт в бокал обильно

     и шепчет – "Я люблю Вас". – "Что Вы, тётя?"

     Наташа и Мария не найдут никак Андрея.

     Он с Чёрной Тётей где-то в уголке.

     Затем прислужники без церемоний налегке

     художника хватают, волокут его скорее

     в её шикарный "Дом Греха без Покаянья",

     где пляски, блуд и бесконечность возлиянья.

     А он уж пьян...

     6

     Какой дурман влила ему в бокал Элеонора?..

     Старинной магии изысканный рецепт,

     секретный многомикшерный концепт –

     из клювов, крылышек, из желчи и позора.

     Я это снадобье сам знаю досконально,

     но излагать его секрет считаю преступленьем.

     Я испытал его. И адовым гореньем

     чуть не сгорел до смерти и буквально.

     Но прочь сомненье! И Андрей в полёте

     среди горящих щёк, лодыжек, ягодиц

     до тошноты и слепоты знакомых лиц –

     все без морщин, хоть жизнь их на излёте.

     Вдруг юная красавица, а вот ещё одна!

     Но это всё равно. Да здравствует Вино!

     Сквозь его призму многоцветие дано,

     Любовь в объятьях Бахуса вакханочкой видна.

     "Подать мне кисти, краски, полотно!"

     Лишь миг – всё было внесено.

     7

     Стоял он в позе Гения. Из глаз струился дым.

     И обнажённая красавица лежала перед ним.

     Минута паузы – и без карандаша,

     смешав крапплак, сиену, бирюзу,

     волнистую провёл он полосу.

     Все закричали – "Вот её Душа!"

     "Но это только верхний контур", – зарычал он.

     Ещё четыре-пять молниеносных хлёста –

     от головы до пят – всё тело точно, просто.

     И это было славное начало.

     А он уже не слышал славословий и упрёков

     и утонул в мазках и лессировках.

     И чвякало вино в карманах и в кроссовках,

     и ударяло в купол головы его высокой.

     Красавица на полотне была живее, чем в натуре,

     так простоватое и жидкое лицо преобразилось...

     Оно улыбкой росомахи исказилось,

     а серебрилась шерсть на тонкой шкуре

     .

     8

     У Леди Чёрной перед белыми зубами микрофон,

     осиный стан и грудь – две "Фудзиямы".

     Сакральным тембром – "Господа и дамы!

     Такой шедевр влечёт аукцион.

     Мы ждём". Вдруг дикий вопль "Бездарная мазня!"

     мгновенно захлебнулся в мокрой драке.

     "Любители искусства забияки.

     Из-за меня затеялась возня".

     Но сам взглянуть он не успел на полотно

     и в тайный кабинет был быстро унесён,

     там вымыт, высушен и выблеван со всех сторон.

     И было в жилу воткнуто прикумское Оно.

     Он от похмелья излечился в полминуты,

     надел всё свежее, всё новое налил,

     почувствовал, как адски много сил.

     Вошёл в салон. Там ставки были круты.

     В конце торгов на голове у Леди Чёрная Корона

     сверкнула отраженьем чека "Четверть миллиона".

     9

     "В чём фокус, что неверно? – он спросил. –

     Здесь мои деньги или это шутка?"

     Она таинственно смолчнула на минутку...

     Тень за спиной её от чёрных крыл

     как бы от смеха вздрогнула, взметнулась,

     исчезла прочь. И Леди улыбнулась

     улыбкой жёлтою Чеширского Кота.

     Всё испарилось. Встала пустота.

     И Мир вдруг лёг спрессовано на плоскость.

     Уже с улыбкой кошечки алисовой Дианы

     Элеонора Штамм, покачиваясь странно,

     пошла. – "Не задавай вопросов броских,

     иди за мной. О, милый мой, ты у меня в груди.

     А предначертанное расставанье соитье обещает впереди".

     Они вошли в гигантский синий зал,

     где белый холст пространство, словно сыр, срезал.

     В углу стояла круглая безмерная кровать.

     И Леди медленно и длинно стала чёрное с себя снимать

     10

     и обернулась девочкой корявой из Сиены, Джотто.

     Стыдливо опрокинувшись на спину,

     и естество его в себя, как пуповину,

     вдруг потянула мощно, как вселенское болото.

     Он плыл в других мирах, он сам желал слиянья,

     хотя какой-то частью существа

     он понимал, что это – химия, вино, трава,

     и падал в идеальный грех нарочно без сознанья,

     и бился чреслами, плечами, грудью с ней,

     дотрагивался до меняющейся кожи.

     Любой другой бы этим жизнь свою итожил,

     а он лишь становился и смелей и злей

     и чувствовал, чего разгорячённой хочется Сивилле.

     Ни Труд, ни Гений, ни Божественные Силы –

     тянуло лоно чёрное его тоску и мрак,

     его жестокость, позабытые могилы.

     Он зарычал, завыл и взвился, и упал, как стяг.

     О, как бы я хотел от мерзости своей освободиться так!

     11

     Затем пейзажи и натурщицы менялись.

     Он с ними говорил, писал по их телам.

     Он создавал их пол. Они совокуплялись

     и уходили по хозяйственным делам.

     Густой и тонкий лес. Без листьев. Это лето.

     На первом плане ветки, пасторали на втором.

     Индейцы по воде кораллового цвета

     ведут в густых цветах сиреневый паром.

     Вот бегемот плывёт в реке кровавой,

     им управляет негритёнок веточкой оливы,

     и голые купальщицы оравой

     играют – каждая с животным суетливым.

     Там девочка с енотом, мать её с конём,

     а вот старуха на бревне плывёт сосновом.

     И всё так резко высвечено утром или днём,

     так ярко отрезвляюще и ново.

     И так естественна любовь свиньи с кротом,

     как фонограмма с открывающимся ртом.

     12

     Он завершает полотно. Ему несут другое.

     Воображения его бескрайние моря

     переливаясь бликами, калейдоскоп творя,

     снега Сибири плавят аравийским зноем.

     И лица странные со знаками различных рас

     являлись в образах Давида, Александра,

     Веласкеса, Орфея и Менандра,

     напоминая в чём-то каждого из нас.

     Вино! как ты освобождаешь руки,

     как оживляешь, обостряешь взгляд!

     Какие краски в полотне Галактикой горят,

     какие формы, недоступные науке!

     Когда же мощное вино теряло силу,

     Царица Чёрная, сверкая белизной,

     кричала – "Шпринделя с Наркомом!" и вводила

     ему в тугую жилу нестерпимый зной.

     Хотя порой на полном истощенье сил

     он гениальные уродства с полотном творил.

     13

     Менялись залы. Питер переплыл в Москву.

     Обратно. Он работал – ночь? а может, две недели?

     Картины по дворцам буржуев улетели,

     но пуст карман. Во сне ли, наяву?

     Последнее, что помнит – Сандро Боттичелли

     "Рождение Венеры" создаёт на Кипрских берегах.

     У Леди Белой жемчуга и пена на ногах,

     на берегу отлив – дневное лунное теченье.

     Последний ясный миг. И пропасть бессознанья.

     Закончился лимит, отпущенный ему.

     Теперь он перейдёт в безвременную тьму.

     Вдруг по лицу бежит родное осязанье!

     Когда вошла его любимая в забитый пьянью зал,

     узнала лица русской недоразвитой элиты,

     ослабленные тем, что выше ватерлинии залиты.

     И сзади быстро подошла. Он в руки ей упал.

     "До чего же он стал лёгким!.."

     Элеонора – голая натура – убежала в туалет.

     14

     А гордость нации жужжит, гудит. Претензий нет.

     Нескромное отсутствие обаяния буржуазии.

     15

     Ей помогли друзья его перенести в автомобиль.

     И, слава Богу, это в Питере случилось.

     Она со всеми созвонилась, всё включилось

     и до больницы Павлова осталось десять миль.

     Он чуть не умер по дороге от потери Янь и Синь.

     Но на четвёртой линии В. О. его ждала палата.

     И двадцать капельниц целящим сном богаты

     сменили кровь его, как траченный бензин.

     Хвала врачам! Они как полубоги

     почти бесплатно возвращают счастье нам

     любить, творить и постигать итоги

     дорог прямых, кривых, смотреть по сторонам.

     Андрея за неделю прокачали.

     Он встал на нoги, потеряв полвеса,

     дал клятву Анне "Будь спокойна в европейской дали"

     и не сдержал. Алкаш, подлец, повеса.

     И как шахтёр спускается в забой,

     ушёл в глубокий, длительный запой.

     А ведь она была уже на седьмом месяце.

     16

     Из чего только сделаны пьяные?

     Из гримас от сивух окаянных,

     из стаканов гранёных и грязных,

     из ругательств и окриков разных,

     и из запахов винных и водочных,

     из хвостов и головок селёдочных,

     из скандалов, разводов, предательства,

     ненадёжности, ссор, надругательства.

     Из чего только пьяные созданы?

     Из блужданий по городу позднему,

     подозрительности, недоверия,

     из аптеки и из парфюмерии,

     приставаний и драк с поножовщиной,

     алиментов, тоски, безотцовщины,

     из забытого начисто отчества,

     чеснока, пустоты, одиночества

     и из вони медвежьей из пасти,

     и натёртых металлом запястий.

     17

     Из чего только пьяные собраны?

     Из болезненных нервов и органов,

     из чувствительных слёз и из нежности,

     эгоизма, рассола, небрежности,

     из раскаяний, клятв, обещаний,

     из раздумий бессонных ночами,

     из рассказов о выпитых дозах,

     из инфаркта, инсульта, цирроза.

     Из чего только сделаны пьяницы?

     Из просроченных насмерть квитанций,

     перед выпивкой сладких волнений,

     из прогулов, долгов, увольнений,

     из похмельной тяжёлой прострации,

     из горячки и галлюцинации,

     винегрета, запоя финального,

     хвастовства и исхода летального,

     и из женских проклятий и детских,

     и наследства – портянок советских.

     18

     Его опять нашла Элеонора

     и скрыла в маленькой квартирке на Марата,

     чтоб недоступен был он для чужого взора.

     И стал опять рабом он темноты крылатой.

     Похмельные мученья передать

     не сможет и продвинутая лира.

     Палитра мук и радостей так широка у кира.

     Такая мразь! Такая благодать!.. –

     и полоумная возня дрожащими руками

     в кастрюле, где старьё лекарств, примочек, валерьян,

     и трезвость, что кладёт на сердце камень,

     и лучезарный мир, когда ты в меру пьян,

     и переходы гениальности в делирий,

     и шёпот голосов в твоей сухой башке,

     и белая горячка. Нет белее в мире.

     И пусто в сердце, в голове, в горшке.

     Таких мучений миллиарды человеко-дней

     в родной моей России. В пьяненькой моей.

     19

     Вернулась Анна, вырвала его из чёрных рук,

     в дурдом упрятала, чтобы спасти от мук.

     20

     Не думай о дурдоме свысока,

     придут запои, сам поймёшь, наверное,

     что пропасть эта страшно глубока

     и без дурдома дело твоё скверное.

     Но если ты порог переступил,

     расстанься и с одеждою, и с отчеством.

     Ты думаешь – ты пил? Нет, ты не пил! –

     Всё было лишь пижонством и молодчеством.

     Такие здесь лежат богатыри!

     По сорок тонн на будку каждый высушил.

     Глаза и рот пошире отвори,

     их выслушай, их выслушай, их выслушай.

     Они тебя научат тетурам

     пихать за щёку, брать врача на дурика,

     кирять формальдегида по утрам,

     чтоб пахло не спиртным, а как от жмурика.

     Они докажут бесполезность дам

     для жизни благородного ханурика.

     21

     Они тебе бутылку припасут

     и сделают разрядочку летальную,

     они тебе ликбез преподнесут –

     пройдёшь здесь школу кира капитальную.

     А если ты неопытный алкаш,

     то встретишь здесь всех асов и компанию –

     при выходе ты будешь уже наш...

     Забудь про свою псевдодипсоманию.

     Привет одеколонам и спиртам,

     привет беэфам, уксусам и щёлочи!

     Плевать, как импотенту на мадам,

     на правильные речи трезвой сволочи...

     Не думай о дурдоме свысока –

     смеёмся над такими мы до коликов.

     Настанет время, вспыхнет у виска,

     что это – главный ВУЗ для алкоголиков.

     И вспоминай у каждого ларька,

     что Божий Мир – дурдом уже века.

     22

     На четвёртой линии Васильевского Острова

     Андрею предложили, по настоянию Анны,

     отдельную удобную для больничного быта

     палату. Но Андрей, уже имея опыт пребывания

     в больнице имени Павлова и опасаясь скуки

     одиночества, особенно вечернего и ночного

     безделья, попросился в общий зал. Эта

     палата была громадных размеров. На семьдесят

     коек. Аншлаг был всегда. Ротация безукоризненная.

     Прелесть этой диспозиции заключалась в вечерних

     и ночных монологах, похожих или на покаяние,

     или на оправдательную речь. У каждого была своя

     история. У всех обеляющая невинную душу алкаша.

     Только самые умные молчали. Против себя

     свидетельствовать не хотелось. Жанры были разные.

     Психологические этюды, фрейдистские драмы,

     длинные баллады, философские мрачные эссе,

     простые и грубые истории пьянств и безобразий.

     С 10 вечера до 4 ночи. Слушали все, засыпая.

     23

     Сначала обобщённый питерский портрет,

     который нас печалит слишком много лет.

     24

     Вдоль ограды по Фонтанке в тапках войлочных бредёт

     обезумевший от пьянки петербургский обормот.

     Раньше был красив и нужен и народу, и жене,

     и побрит, и отутюжен бывший старший инженер.

     Он с приятелем Абрамом без похмелки умирал

     и лечился тетурамом, эспераль в живот вшивал.

     Но денёчки наступали – начинал опять с пивка.

     Вот и водочка в бокале, и опять дрожит рука.

     По расколотым стаканам разливал одеколон