Текст книги "Белая гвардия"

Автор книги: Александр Бушков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Илларион Петрович… – сказал Мазур осторожно. – А что же вы сами не поедете с ней на эсминец? Посмотрели бы, какие у нас сейчас корабли… Вы ведь сын морского офицера, неужели не интересно? Будь здесь идейныепричины, ненавидь вы нас всех, вы бы меня домой не приглашали…

– Уж это безусловно… – хмыкнул князь. – Руки бы не подал, не то что приглашать в дом… Нет, Кирилл Степанович, я себя никоим образом не отношу к идейнымлюдям. И нет у меня ненависти ни к вам лично, ни, пожалуй что, к самой Совдепии. Прошлого не вернешь… Здесь другое. Отец, как бы вам объяснить, тоже не пестовал идейных разногласий с одолевшими их большевиками. Считал перемены безвозвратными, ко всем этим РОВСам, гонявшим через границу диверсантов и агентов, относился иронически… по каковому поводу имел конфликты кое с кем из бывших сослуживцев, вылившиеся даже в две дуэли… Здесь другое. Он настроил себя на полное и совершеннейшее отчуждениеот Совдепии. Не сомневался, что она пришла навсегда – и жил так, словно ее не существовало. Понимаете? Так, словно этой страны вовсе не существует на земном шаре. И воспитывал меня в соответствующем духе… Называя вещи своими именами, вколачивалв меня это убеждение, иногда в буквальном смысле. Российской империи больше нет – но на свете не существует и Совдепии. И знаете, ему удалось, – признался князь с чуточку сконфуженной улыбкой. – Я не питаю ни малейшей ненависти… но подняться на борт вашего эсминца никогда не смогу. Так уж воспитан. Настолько глубоко это во мне засело. Понимаете?

– Да, пожалуй, – сказал Мазур.

– Осуждаете?

– Ну что вы, Илларион Петрович, – сказал Мазур. – С чего бы вдруг и по какому такому праву…

– Знаете, за что я вас уважаю? – неожиданно спросил князь. – За то, что вы ни разу не пытались вести со мой политические дискуссии. Ни единого разочка. Вы только играете со мной в шахматы и пьете коньяк. И это прекрасно, – он на миг опустил глаза. – Неловко признаться, но поначалу я подозревал в вас агента ГПУ, намеренного меня завербовать. Прошу меня великодушно простить, но одно время я всерьез так считал…

– А зачем вас вербовать? – спросил Мазур с самым наивным видом.

– Ну как же, ваше ГПУ по всему свету вербует людей, об этом столько писали… я как-никак занимаю видное положение в здешнем обществе…

Мазур пожал плечами:

– Черт его знает, что там делает ГПУ… которое, кстати, давным-давно называется совершенно иначе. Я просто-напросто военный моряк.

–  Теперья в этом не сомневаюсь, – заверил князь. – Но поначалу, каюсь, всерьез подозревал и вас, и вашего друга в трогательном чеховском пенсне… Вы не обиделись?

– Ну что вы, – сказал Мазур, – нисколько.

И мысленно усмехнулся. Трогательное пенсне. Чеховское. Ага…

– Одним словом, это отчуждениезасело настолько глубоко… – словно бы виновато улыбнулся князь. – Танюшка, разумеется, совсем другая. Я и не собирался воспитывать ее в том духе, в каком менявоспитывал отец, – это уже было бы как-то даже и смешно. Столько лет прошло… Дело, наверное, еще и в том, что у меня была среда, не в одном отце дело, я рос и взрослел среди русских… А Танюшка выросла в совершенно другой обстановке, – он горько покривил губы. – Вы ведь не могли не заметить, как она говорит по-русски? Он для нее – иностранный. Собственно, она, если называть вещи своими именами – современная молодая француженка. У нее, за исключением меня, средабыла исключительно французская: мать и ее родственники, здешний лицей, естественно, французский, университет в Париже… Друзья детства и юности почти сплошь французы, а если и нет, то безусловно не русские… Иногда это по-настоящему мучительно…

Прежнее аристократическое бесстрастие его давно покинуло, он не то чтобы окосел, но выглядел изрядно рассолодевшим. Старательно уводявзгляд, горько усмехнулся:

– Именно так и обстоит… Я – русский дворянин, Гедиминович, а моя дочь – натуральная француженка. Сомневаюсь, что ее дети будут знать русский, ей самой, я знаю, откровенно неинтересно…

«Таков печальный итог», – процитировал Мазур мысленно одного из своих любимых авторов. Какого-либо особенного сочувствия не в себе не находил. Честнее говоря, не ощущал вовсе. Ну да, француженка. Чего и следовало ожидать. Это еще большой вопрос, считать ли русским самого князя, всю свою жизнь прожившего в том самом отчужденииот той страны, что некогда звалась Российской империей, а последние сорок лет – и без связей с русской эмигрантской общиной… Разумеется, Мазур не питал к этому человеку не то что злости, но и тени неприязни – с какой стати? Ничегошеньки против СССР не сделал, даже статейки не тиснул. Просто-напросто не было у Мазура к нему сочувствия, и все тут. Сам и вырастил француженку, хрен ли теперь слезы лить…

Увидев, как рука князя потянулась к графинчику, решительно поднял ладонь:

– Увольте, Илларион Петрович. Мне, пожалуй что, довольно. Вы же сами хотели, чтобы я сопутствовал Татьяне Илларионовне…

…Парадные гвардейские мундиры кто-то из предшественников Папы в свое время, не мудрствуя лукаво, почти во всех деталях слямзил с французских – что было, в общем, логично. Так что Мазур сейчас выглядел как натуральный павлин-мавлин: синий китель с вышитыми золотом бранденбурами на груди и золотыми эполетами, красные штаны, расшитое золотом синее кепи, начищенные сапоги до колен (с золочеными шпорами, блин!), кушак из золотых нитей, парадная сабля с золоченым эфесом, ну и, конечно, белые перчатки. Экземпляр, однако… Но тут уж ничего не п оделаешь. В полном соответствии с принятыми правилами секретности весь мир за пределами социалистического лагеря давным-давно знал, что Папину высокую персону теперь охраняют и советские офицеры – а вот советским людям (кроме особо доверенных, наподобие посла или борзописца из АПН) этого знать категорически не полагалось. Так что на «Ворошилове» Мазура, кровь из носу, должны были считать именно что местным павлином-мавлином, «белой гвардией», как их группа давным-давно себя шутейно прозвала…

Таня, конечно, выглядела гораздо более современно – в синем платье, которое ей очень шло, с красивым значком на груди: большим, в разноцветных эмалях и золотых геральдических прибамбасах. Мазур давно уже знал от Лаврика, в чем тут секрет: собственно, никакого секрета. Почетное звание. К десятилетию независимости тогдашний президент-генерал Окаленго объявил, что вводит почетные звания «Сын свободы» и «Дочь свободы», каковых удостоены дети обоего пола, черные и белые, родившиеся в день провозглашения независимости (а Таня в этот именно день и появилась на свет), – с вручением соответствующего знака и грамоты за личной подписью президента. Это было красиво, конечно, весьма да же агитационно – вот только охватило едва ли десятую часть тех, кто имел на это право: городская беднота мало заботится о том, чтобы получить на ребенка свидетельство о рождении с точной датой, а уж в деревне и самим свидетельствами до сих пор далеко не везде озабочиваются. Генерал Окаленго был большой мастер выдумывать такие вот внешне эффектные штуки, не вводившие казну в большие расходы, – что его, впрочем, не уберегло от автоматной очереди в спину…

Главное было, когда вылезал из машины, – чтобы сабля с непривычки не запуталась в ногах, иначе сраму не оберешься. Обошлось. Зато степенно и солидно идти под руку с дамой его неплохо выучили в курсантские времена, так что с этим никаких проблем не возникло.

Первое время Мазуру казалось, что окружающие поголовно пялится на него с насмешкой. Что нисколечко не соответствовало истинному положению дел – аборигены и в самом деле все до одного на него таращились, но – с полным почтением. Армию в Африке уважали – еще и оттого, что она положила немало трудов, вколачивая в сограждан это уважение… Так что понемногу Мазур перестал чувствовать себя опереточным персонажем. Особенно когда теснившийся у парадного трапа цивильный народец, черный и белый, едва завидев бравого гвардейца, живенько раздался в стороны, освобождая дорогу. Даже вахтенный у трапа без малейшего промедления вытянулся в струнку и лихо отдал Мазуру честь – не подозревая, конечно, перед кем встает во фрунт. Мазур бросил два пальца к козырьку и сделал первые шаги по насквозь знакомому кораблю – на борту коего, правда, давненько уж не бывал.

«Маршал Ворошилов», украшенный многочисленными флагами расцвечивания, прямо-таки сверкал чистотой. Нельзя сказать, что к трапу тянулась километровая очередь аборигенов, но их пришло ох как немало. Приходилось признать, что неведомый деятель из Главного политуправления, придумав эту экскурсию, все же сыграл неглупо: французы ничего подобного не допускали ни в колониальные времена, ни теперь. А здесь – пожалуйста, дорогие граждане независимой державы, можете сколько угодно разгуливать по палубе советского военного корабля, и в самом деле внушительного, заглядывать в дуло носового орудия, восторгаясь калибром, пялиться на ракетные установки и шестистволки малого калибра… Внутрь, разумеется, никого не пускали, там и сям торчали бравые матросики (иные, Мазур определил наметанным глазом, были откровенно староваты даже для сверхсрочников) – но местному непритязательному народу, охочему на всякие зрелища, и прогулка по палубе надолго запомнится…

Таня, он быстро определил, относилась ко всему окружающему с самым живым интересом. На него, наоборот, нахлынули на самые простые чувства, где и ностальгия была намешана, и еще что-то. Десять лет назад именно это носовое орудие громыхало чуть ли не над ухом, лупя по рвавшимся в порт мятежникам Хасана, пока Мазур с группой прикрывал погрузку архивов. А эти самые ракетные установки работали по хасановским вертолетам. Где-то примерно вот здесь он и стоял тогда у борта, «Ворошилов» полным ходом уходил в море, а над Эль-Бахлаком вставали дымы пожарищ, и одна сверхдержава проиграла Эль-Бахлак, но и другая, как позже оказалось, вовсе его не выиграла, и вообще, по большому счету, все было зря, мелкая стычка пешек в уголке грандиозной шахматной доски…

– И каковы же впечатления, Татьяна Илларионовна? – спросил он беззаботно, отгоняя прошлое.

– Великолепно! – воскликнула она. – Я и не думала, что у вас есть такие корабли.

– И что же вы думали, интересно? – спросил Мазур с усмешкой. – Что у нас плавают на деревянных челнах бородатые комиссары в буденовках?

– Ну что вы. Я как-никак училась в Париже… Просто… – Таня замялась, подыскивая слова. – Просто так уж сложилось, что я, собственно говоря, никогда и не интересовалась Совде… Советским Союзом. Уж не знаю, как вы к этому и отнесетесь, но я никогда и не чувствовала себя русской. Это чудовищно?

– По-моему, это нормально, – подумав, сказал Мазур. – Коли уж вас ничто не связывает…

Она задумчиво произнесла:

– Папа постоянно твердил: «Мы, русские»… Но в том-то и дело, что это ничем не подкреплялось, понимаете? Зато мама… когда была жива… (на ее очаровательное личико набежала тень), и тетушки, и дядюшки, и бабушка с дедушкой… Они все не просто говорили «мы, французы…» Они меня возили во Францию столько раз, я там прожила у родственников, если суммировать, не менее пары лет, а потом университет, Париж… Я француженка, пожалуй.

– Одного я не пойму, – сказал Мазур искренне. – Почему вы в таком случае не переберетесь во Францию? Я слышал от вашего отца, что ваши французские родственники богаты и многочисленны…

– Ну да, у дяди Робера есть даже замок в Оверни, старинный, купленный у разорившихся потомков какого-то графа, чуть ли даже не из Монморанси… И все ко мне прекрасно относятся, – она чуть растерянно улыбнулась. – Не могу и объяснить, Кирилл Степанович… Такое впечатление, будто родина – здесь. Вы, наверное, не знаете, но такое со многими белыми, родившимися здесь, случается…

Она говорила доверительно и открыто, прямо смотрела в глаза – и все равно, Мазур прекрасно чувствовал, меж ними оставалась та самая стена, не позволявшая надеяться ни за что большее. «Ну и ладно, – сердито подумал он. – Ишь, неотразимчик… Мало ли на свете синеглазых златовласок… Нет, но какая прелесть…»

Таня непринужденно продолжала:

– Самое смешное, что многие из родственников не просто задавали тот же самый вопрос, а предлагали…

Она оборвала на полуслове, глядя через его плечо. Мазур тоже с профессиональной быстротой обернулся на отчаянный визг тормозов – подсознание отметило, что для окружающей обстановки это неправильныйзвук, и рука автоматически метнулась к кобуре из белоснежной кожи, отнюдь не пустовавшей согласно африканской специфике…

Люди у трапа шарахнулись – затормозивший с отчаянным визгом и скрежетом небольшой грузовичок-пикан едва ли не уперся в них бампером. В кузове у него явственно различалась непонятная штука наподобие детских качелей, стоявший рядом с ней черный нажал на что-то ногой – и высоко в воздух взлетел белоснежный ком, рассыпаясь на множество порхающих листков.

Взревел мотор, грузовичок, лихо разворачиваясь, помчался прочь. Тут-то и захлопали пистолетные выстрелы – вслед за машиной, отчаянно паля на бегу, кинулось с полдюжины молодчиков в штатском. А, ну да, полковник Мтанга ни за что не оставил бы такое мероприятие без своих тихарей… Грузовичок, набирая скорость, скрылся за пакгаузом, тихари, упрямо неслись следом, уже не стреляя, – и где-то далеко за пакгаузами простучала автоматная очередь, завыла полицейская сирена.

Мазур перевел дух, бессмысленно глядя на тучу опускавшихся все ниже листовок: ерунда, не диверсия, не теракт, всего-то пачка прокламаций, запущенных в воздух какой-то нехитрой катапультой…

Все – и на палубе, и на пирсе – так и стояли в некотором оцепенении. Листовки бесшумно опускались на бетон пирса, на палубу, уже изрядно истоптанную сотнями ног. Мазур поймал одну в воздухе, присмотрелся: очень крупный шрифт, не столь уж и длинный текст с обилием восклицательных знаков, да вот беда – на французском…

– Что это? – спросил он, протягивая Тане листовку.

Девушка прочитала быстро, подняла на него удивленные глаза:

– Странно… Этовроде бы давненько улеглось, а уж приплетать сюда вас… Короче говоря, это обращение к коси. С призывом быть настороже и не доверять русским… потому что русские сюда прибывают, чтобы помочь фулу устроить резню, – она пожала плечами. – Ничего не понимаю. Этовроде бы давно улеглось, никто не вспоминал всерьез, никто не разжигал…

«Значит, нашелся ухарь… с бензинчиком», – сердито подумал Мазур. О чем уже говорилось.

Он взял у Тани напечатанную на скверной бумаге листовку, аккуратно сложил вчетверо и сунул в карман – Лаврику пригодится…

Глава шестая
Боевой сподвижник и прочие

Клинок с золотой надписью по синеве в последний раз свистяще рассек воздух. Сделав еще несколько выпадов, Лаврик сунул саблю в ножны, сказал не без сожаления:

– Хороша железка, я бы себе тоже взял…

– Валяй, за чем дело стало? – сказал Мазур. – Там их еще столько… Точно таких нет, но интересных куча.

– Денег не хватит, – грустно сказал Лаврик. – Мне еще девушке подарки покупать, раз подвернулась такая оказия… Да и жене тоже… Вот если дотянем до следующей здешней получки… Самое смешное, вполне можем и дотянуть. Продержаться не месяц, а самое малое два.

– Понятно, – сказал Мазур. – Папа все еще волокитит переговоры по алмазам?

– Да не то чтобы, – ухмыльнулся Лаврик. – Он их попросту отложил, мотивируя это тем, что чересчур уж много трудов и забот отнимает предстоящая коронация и вообще введение монархии…

– Папа на высоте, – не без уважения констатировал Мазур. – А французы не давят?

– Не давят. Юмор в том, что коронация для них так же важна, как и для Папы.

– Им-то что за радость в этой клоунаде?

– Ну, не скажи, – прищурился Лаврик. – Не стоило бы употреблять столь уничижительных эпитетов. Клоунада – это у Бокассы. Это Бокасса невеликого ума. Благородный дон, сделал себя императором исключительно из жажды почестей. Папа у нас поумнее будет… Ты, правда, еще не врубаешься? Королем ему будет житься гораздо безопаснее. Прикинь… Свергать короля – задача гораздо более трудная, чем просто президента, будь он хоть генералиссимус. Во-первых, король – это уже иноекачество. Тот, кто задумал путч против президента – мятежник. Тот, кто хочет свергнуть короля – претендент на престол. О-о-очень большая разница между этими понятиями. Просто переворот может устроить кто угодно – в Португалии были главным образом капитаны и майоры, а Батиста вообще был сержантом, правда, на приличной должности, не в каптерке сидел… Претендент на престол просто-таки обязан не уступать Папе знатностью рода и генеалогическим древом – что автоматически и резко сужает круг кандидатов. Всегда найдется масса народу, который возмутится: почему именно это рыло вздумало пролезть в короли? Друг за другом будут следить почище, чем сейчас Мтанга за ними за всеми… Во-вторых. Появляется дополнительная приманка для элиты. Теперь они будут не о путче думать, а драться за графские и баронские титулы, интриговать вовсю, как это было когда-то на Гаити. Опять-таки меньше будут думать о перевороте. Папа и историю знает неплохо, и человеческую природу. Монархия – это добавка стабильности. И французы это прекрасно понимают, даром что кучу своих королей свергли… Усек?

– Да, – сказал Мазур с уважением. – Папа есть папа…

– А то. Так что еще пару месяцев мы, точно, продержимся. Или чуть поболе. А значит, поработаем… Просто замечательно, что ты попал как раз на момент, когда Акинфиев наконец-то показал слабиночку…

– Ну, это ж не компромат. Это попросту тихушничество.

– Не учи отца… пироги печь, – усмехнулся Лаврик. – Любая слабиночка может быть зацепкой для вербовки, если грамотно подойти… Между прочим, мне тут сорока на хвосте принесла: Танюша свет Илларионовна уже давненько, оказывается, снимает маленький, но симпатичный домишко. В хорошем районе, этакий уютный утолок посреди густой рощицы. И папенька, похоже, об этом не знает. Что ты сделал скорбную рожу? Настолькозацепила, а?

– Да ерунда, – сказал Мазур искренне. – Просто теперь понятно, почему она так держалась. В таких домиках красотки обустраиваются не для того, чтобы заговоры сочинять.

– Да уж наверняка, – сказал Лаврик. – Я тебя, конечно, понимаю. Всегда неприятно, когда очаровательная лялька достается другому. Пренебреги. У тебя вон Принцесса есть… которая скоро будет самой натуральной принцессой. Тут пыжиться надо.

– У меня уже была когда-то одна принцесса, – сказал Мазур, вздохнув. – Причем не новодельная. Чего тут пыжиться…

– А чтоб завидовали, – сказал Лаврик. – У тебя вон уже две принцессы, а у меня и паршивенькой графинечки не было. Вот и сейчас расклад, точно, лишен социальной справедливости: тебе – принцесса, а мне – всего лишь капралочка, – он фыркнул. – Между прочим, Жулька меня вербует…

Жулькой он за глаза именовал ту самую красотку Жюльетт.

– Иди ты! – Мазур так и выпучил на него глаза. – Точно?

– А то я не просеку… Вербует самым натуральным образом. Правда, настолько неуклюже, по-любительски, что ржать тянет.

– Мтанга? – деловито спросил Мазур. – Или военная разведка?

– И даже не Национальное разведывательное управление, – сказал Лаврик уверенно, – Никакой конторыза этим, поверь моему опыту, не прослеживается. Если свести все ее любительские ухватки в систему, сто процентов, получается одно: это Наташка ее сподвигла. Очень уж хочется Наташке зацепиться за советских военных товарищей – понятно, в расчете на будущее. Умна девка…

– А ты знаешь… – сказал Мазур задумчиво. – Теперь-то я и начинаю кое-что прикидывать и сопоставлять. Она мне уже не раз говорила: мол, жаждет долгих стабильных отношений… Теперь-то ясно, что некоторые формулировочки не просто прицелом на долгое траханье отдавали…

– Вот то-то и оно. Девочка далеко не дура. Всерьез хочет для подстраховки задружить еще и с нами – я, понятно, не про постельные дела… Запасной якорь. Даже если нас отсюда официально выставят… Щуку съели, а зубы остались… – он ухмыльнулся во весь рот. – А знаешь, что может случиться? Мы уйдем, а тебя оставят тут… скажем, в качестве военного атташе вместо этого ссыльного хмыря. Как любовника Наташки и связующее звено с кое-какими советскими конторами. Что уставился? Я серьезно. Логичный и предсказуемый ход.

Самое скверное, что он, судя по лицу, нисколечко не шутил. Подобная перспектива способна была повергнуть в самый натуральный ужас. Единственное, чего Мазур в этой жизни боялся, – так это сменить свое нынешнее положение на кабинет, неважно, сколь угодно высокий. Он давным-давно был отравленслужбой…

– Что ты надулся, как мышь на крупу? – ухмылялся Лаврик. – Внеочередную звездочку получишь моментально, атташе должен быть как минимум каперангом, иначе несолидно. Опять же – дипломатический ранг. В видах карьеры очень даже неплохо. В адмиралы выйдешь быстрее нас всех… Господин фаворит.

– Идешь ты боком, – сказал Мазур сердито. – Вот если тебя приземлить на бережку, на кабинетную работу?

– С тоски подохну, пожалуй что, – серьезно сказал Лаврик. – Ну кто ж тебе виноват, что это не я, а ты – злодейски обаятельный? И именно тебе перспективные принцессы отдаются?

– Лаврик, – сказал Мазур тихо, – а не черканул ли ты, часом, начальству соображения по поводу? Перспективный план?

– Хочешь верь, хочешь не верь, но ничего подобного, – сказал Лаврик. – Просто-напросто нетрудно догадаться, зная нашу кухню, что именно этаидея придет в голову аналитикам там, – он ткнул пальцем в потолок. – Азбука ремесла… Есть большая вероятность, что именно так и произойдет. Случались прецеденты. Вот я и хочу, чтобы в случае чего это для тебя не стало громом с ясного неба, – его глаза за стеклами «трогательного чеховского» пенсне стали холодными. – И, я тебя душевно умоляю, не вздумай какой-нибудь фортель отмочить, скажем, с Наташкой умышленно расплеваться… На тебя поставили, ясно? Инстанции… – усмехнулся он одними губами. – В таких случаях не оправдать надежды инстанций – это, знаешь ли, чревато, несмотря на гласность, перестройку и ускорение. А я тебе плохого не желаю – слишком многое связывает… Усек?

– Усек, – сказал Мазур угрюмо.

– Тебе когда на сходку?

– Да, собственно, уже через четверть часа, – сказал Мазур, глянув на часы. – Пора в мундир влезать.

– Вот и ладненько! – Лаврик встал, одернул свой белый цивильный пиджачок. – Я с тобой поеду, ага? Сбросишь меня где-нибудь на авеню Независимости. У меня работы выше головы, а персональную свою машину брать – лишнюю зацепочку давать Мтанге и компании… Подвезешь?

– О чем разговор, – сказал Мазур угрюмо.

Все было ясно и понятно: Лаврик, с его-то опытом и знанием французского, уж, безусловно, не сидел этот месяц сложа руки. И агентура у него в столице уже имеется, к бабке не ходи…

…Мазур откровенно томился третий час, оказавшись в дурацкой роли свадебного генерала.

Общество советско-местной дружбы устроило первое в своей истории торжественное заседание. По высшему разряду – явно согласно высочайшему повелению. На заднике в глубине сцены красовался парадный портрет Папы в полный рост – и неплохо, надо сказать, написанный (при Папе состояло с полдюжины французских мастеров кисти и резца, прельщенных астрономическим жалованьем и отнюдь не бездарных). Гораздо меньше повезло портретам Карла Маркса и Мы Сы Горбачева (первый, как и положено, с исторической бородищей, второй, как и положено, без малейшего следочка родимых пятен на вольнодумной головушке). Их определенно в кратчайшие сроки срисовали кого с картинки, кого с фотографии – а в этом случае, пусть даже старались знатоки своего ремесла, особого совершенства не дождешься. Нет, определенное сходство угадывалось, но не более того.

Повсюду развешаны скрещенные флаги, советские и местные, громадные матерчатые розетки – алые и трехцветные национальные. Несколько лозунгов на французском – Мазура нисколечко не тянуло узнать у кого-нибудь, что именно там написано. Он думал об одном – лишь бы побыстрее этот цирк кончился.

За длиннющим столом на сцене, помимо Мазура, восседали еще десятка два членов почетного президиума. Посол отчего-то не прибыл, и его замещал первый секретарь. Зато наличествовал советский военный атташе, он же, ввиду убогости штатов третьеразрядного посольства, военно-морской и военно-воздушный заодно – генерал-майор лет пятидесяти, сухопутчик, с длинным унылым лицом убежденного мизантропа, уже не ожидавшего от жизни приятных сюрпризов (тоже ссыльный, наподобие посла, тоже крепенько пьющий). Без сомнения, его обуревали те же побуждения, что и Мазура. Вот советские кинорежиссеры, числом четверо, относились к происходящему не в пример заинтересованнее: они нацепили все свои регалии, старались принимать позы покартиннее, а когда наставала их очередь выступать, разливались соловьями так долго и цветисто, что первый секретарь, сам толкнувший некороткую речь, страдальчески морщился и покашливал. (Что до Мазура, то он давно отбарабанил сочиненный ему текст, занимавший всего-то три странички машинописи).

Сидел тут и руководитель «Рябинушки», красовавшийся с новеньким орденом, каким тут награждали за выдающиеся культурные достижения (Папа и об этом в свое время позаботился). Рядом с ним, царственно воздев очаровательную головку, восседала та самая прима-балерина, кроме ордена, щеголявшая еще и с массивным браслетом на запястье – желтого металла, украшенным множеством больших прозрачных камушков. Металл, разумеется – золото, а камни – брильянты (как уже подмечено, Папа в подобных случаях скупостью не страдал, благо при его-то капиталах подарить бранзулетку чуть ли не в полкило весом – все равно что Мазуру мороженое девушке купить). Тут же помещался журналист-международник, тихий и угрюмый, определенно с похмелья и потому злой на весь белый свет (впрочем, репортаж о данном историческом событии он наверняка накатал еще вчера – школа, знаете ли…)

Местная сторона была представлена министром культуры (одним из самых несчастных членов правительства, поскольку его пост предоставляет не особенно и много возможностей для казнокрадства), тремя официальными марксистами (эти сияли, как новенькие полтинники, неожиданно вознесшись на вершины официального признания и публичности), тремя здешними классиками пера, кисти и резца (чертовски похожими друг на друга благородными сединами, осанкой и вальяжностью), а также парочкой чиновников неизвестной принадлежности.

Публика собралась примечательная. Первые три ряда занимали молодые люди студенческого вида, которых, сразу видно, происходящее интересовало всерьез – они слушали речи с живейшим интересом (некоторые даже что-то записывали), сияли искренними улыбками, аплодировали рьяно. А вот остальные ряды, десятка два, заполнял народец, с первого взгляда от них отличавшийся: эти сидели с таким видом, словно их наловили на улице, отобрав тех, кто одет поприличнее, кратко проинструктировали и загнали сюда со строжайшим наказом не подкачать (зная полковника Мтангу, нет никаких сомнений, что именно так и обстояло). Среди них там и сям расселись мордастые молодчики в цивильном – именно они в нужных местах разражались бурными аплодисментами, которые торопливо подхватывала массовка. Примерно посередине, в крайнем справа жестком кресле, сидел и сам полковник Мтанга – благостный, с улыбкой доброго дядюшки (и время от времени с зорким прищуром оглядывал своих молодчиков, не сачкуют ли).

На душе у Мазура скребли кошки – предсказанное Лавриком будущее, очень похоже, могло обернуться реальностью. Не в первый раз Самарин оказывался провидцем. Нешуточная тоска охватывала при мысли, что и в самом деле придется осесть здесь надолго, в дурацкой роли военного атташе, фаворита, инструмента чужих, совершенно ненужных ему и неинтересных игр. И если так и обернется, куда тут деться военному человеку? Получивши прямой приказ? То-то и оно…

Хотелось хватить добрый стаканчик – ах, как он сейчас понимал международника, – но эта бодяга еще часа на два, не меньше. На трибуне еще разливается последний по счету кинорежиссер, потом будут выступать африканские классики, потом покажет свое искусство «Рябинушка» (в крайне урезанном составе из-за малых размеров здешней сцены), потом, дабы показать, что и они не лыком шиты, отметится здешний ансамбль песни и пляски… И еще какая-то культурная программа, мать ее за ногу… Точно, часа на два…

Его осторожно тронули за плечо пониже левого погона, и он повернул голову. За спиной стоял запакованный в черный костюм субъект с неприметным и скучным лицом вечного холуя – Мазур его пару раз видел в посольстве, какая-то мелкая сошка.

Он вопросительно поднял брови. Склонившись к нему, посольский сообщил быстрым полушепотом:

– Кирилл Степанович, вас срочно вызывает товарищ посол…

Что бы это ни означало, оно в первую очередь было избавлением – и Мазур с превеликой охотой поднялся, едва ли не вскочил. Перехватил умоляюще-тоскливый взгляд сидевшего рядом и все слышавшего международника – и, охваченный вполне понятной солидарностью русского человека, в свою очередь, тронул его за плечо:

– Вот, кстати, Игорь Николаевич, нам срочно нужно поговорить… – обернулся к посольскому. – Вы не возражаете?

Тот несложной мимикой показал, что не вполне доволен, но согласен (а может, попросту не имеет права протестовать). Международник вскочил, на глазах просветлев ликом. Они втроем тихонечко удалились со сцены, прошли за кулисы, где толпились благоухающие импортными парфюмами красотки из «Рябинушки», их африканские братья-сестры по ремеслу в своих экзотических нарядах, какой-то мелкий канцелярский народец, парочка мордоворотов в штатском и еще какие-то насквозь непонятные типы.

– Век не забуду, адмирал… – прошептал в спину международник.

– Ладно, чего там… – столь же тихо ответил Мазур.

У главного входа их, изволите ли видеть, поджидал черный «ситроен» посла с красным флажком на радиаторе – надо же, сподобился… К чему бы такие почести? Посольский по советской традиции распахнул перед ним переднюю дверцу, а сам с оживавшим на глазах международником поместился на заднем сиденье. Глянув на него в зеркальце заднего вида, Мазур спросил:

– Случилось что-то?

Посольский изобразил лицом что-то вроде: «Знать не знаю, мы люди маленькие…» Может быть, и правда не знал. Мазур больше и не пытался спрашивать. Сидел, бездумно глядя на поток машин и прохожих на тротуарах респектабельного квартала. Ему пришло в голову, что все уже началось. Вот сейчас и объявят, что отныне именно он волей Инстанций – здешний военный атташе… Или рановато? Но за каким чертом его к послу погнали? Их пути-дорожки никак не должны пересекаться: несмотря на табель о рангах, и послу, и военному атташе строго-настрого запрещено совать нос в дела группы Мазура, вся связь с Москвой идет через Лаврика…