355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Бушков » Темнота в солнечный день » Текст книги (страница 6)
Темнота в солнечный день
  • Текст добавлен: 14 апреля 2020, 04:30

Текст книги "Темнота в солнечный день"


Автор книги: Александр Бушков



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Глава третья
Гангстеры во всей красе

Жизнь была не то чтобы удивительна, но определенно прекрасна. И потому, что этой ночью предстояло развлечение, ничуть не похожее на все прежние, и оттого, что впереди замаячили две стройные фигурки, опять-таки являвшие собой нечто новое в его жизни: Джульетта и Дея. Предположим, с Джульеттой – полная неясность, а с Деей – и вообще сплошной туман, и касательно обеих ничего не стоит загадывать наперед – и из суеверия, и из кое-какого жизненного опыта. И все же… Помнится, читал где-то: лучше туманные надежды, чем полное отсутствие таковых. Вот именно, в точку.

Полнехонькая канистра стояла тут же, в уголке, между стенным шкафом и стареньким столиком с магом и стопочками кассет. Дожидалась вечера – сегодня еще предстояло садиться на мотоцикл. Оставалось пускать дым в потолок, валяясь на диване и лениво, даже философски где-то, размышлять о причудливых зигзагах, которые иногда выписывает родной советский кинематограф.

Над диваном висели на аккуратно вколоченных гвоздиках две фотографии, черно-белая и цветная, обе размером примерно с журнал «Техника – молодежи» нового формата, не так уж и давно сменившего старый, побольше (Митя с шестьдесят восьмого года покупал журнал в киосках, а потом выписывал. Выписать его для рядового советского гражданина было делом нереальным, на почте в каталоге он значился, только вот всегда оказывалось, что лимит на подписку выбран. Но Митя-то благодаря месту работы такое провернул без особого труда – пара шоколадок знакомым девчонкам из нужного отдела городского узла связи – и все дела).

На черно-белой красовалась обнаженная по пояс красавица актриса Ольга Остроумова, она же, по фильму, Женечка Комелькова («А зори здесь тихие», ага), в том незабываемом эпизоде, когда суровый старшина устроил зенитчикам баню в прямом смысле слова. На цветном – эстонская раскрасавица блондинка со смешным забытым имечком. Эта вообще сидела голенькая. Отличные были фотографии, четкие, ничуть не похожие на те мутноватые, которыми торговали глухонемые или они сами переснимали. И неудивительно – фирма веников не вяжет и лаптей не плетет, знакомый из государственной фотографии, профессионал, переснимал с кусочков кинопленки, кадриков из фильмов.

Зимой семьдесят второго «А зори здесь тихие» вызвали в городе бурление нешуточного ажиотажа. Сам по себе фильм был отличный, на одном дыхании смотрелся (а старшеклассницы порой еще и похлюпывали носами, когда гибла очередная девчонка), но вот зрители мужского пола еще и живейшим образом интересовались той самой сценой в бане – до этого советский кинематограф, как уверяют журналы, газеты и телевидение, лучший в мире, подобными сценами никогда не одаривал.

Смешно и вспомнить, что творилось. Самые примитивные смотрели кино по нескольку раз. Митя помнил, как однажды у него за спиной раздавался громкий азартный шепот:

– Коль, смотри-смотри-смотри… Сейчас она с голыми грудяшками выскочит… Старайся взглядом всю охватить…

По большому счету это были не подкованные технически звездострадальцы, заслуживавшие лишь легонького презрения. Подкованные поступали иначе: едва начиналась банная сцена, по всем углам темного кинозала сверкали фотовспышки.

Но и это был ещё не высший пилотаж. Высший заключался в том, чтобы отыскать дорожку к киномеханикам. Очень многие знают, что на секунду экранного времени приходится двадцать четыре кадра кинопленки. Банная сцена длилась секунд пятнадцать, а то и подольше. Вот и умножьте кадры на секунды. Конечно, половину кадриков придется оставить в катушке, чтобы не наглеть. Ну а оставшееся умножьте еще на пять рублей – именно столько механики, паразиты, брали за один кадрик, прекрасно соображая, что пребывают в выгодном положении Петьки из старого анекдота: «Дорого? А ты, Василий Иваныч, по базару походи, авось подешевле найдешь…»

А откуда подешевле, если дело происходило в пустыне, где кроме них не было ни единой живой души, и у Петьки-продавца имелся в наличии мешок сухарей, который он и предлагал Василию Иванычу за подобранный тем мешок золота…

Киномеханики этот анекдот наверняка знали – кто ж его не знал? И пятерку им платили безропотно – дешевле нигде не найдешь. Как и их троица: они тогда пару месяцев уже работали на Главпочтамте, и деньги появились в количестве, неизмеримо превосходящем скудный доход школьника, полтинник на обед. И кое-какой житейский опыт обозначился. И новые знакомства завелись, с людьми уже постарше их, – окончив школу и двинув работать, они перешли в другую категорию: по закону несовершеннолетних, а по жизни взрослых. Так что по второму разу уже в кино не бегали и не гадали, где раздобыть фотовспышку. Знали, куда идти с приветом от того-то и того-то.

Из-за того, что приобщиться к прекрасному стремилось немало знающего жизнь и небедного народа, банная сцена на экране понемногу ужималась и ужималась, через пару недель Женя Комелькова и вовсе бесследно пропала, как будто и в баню весело не влетала.

Чуть позже они, уже привычно, поступили точно так же, когда в одном из клубов стали крутить «Последнюю реликвию» с той самой голенькой эстоночкой, такой, что всё отдай, и мало. Там всё было ещё циничнее: через неделю голая красотка вообще из фильма исчезла самым загадочным образом – очень уж короткая была сцена, и кадриков оказалось меньше, чем желающих, готовых выложить уже две трёшки… Такое вот насквозь незаконное, но прибыльное предприятие. Причем продавший им кадрики разбитной малый с ухмылочкой прокомментировал: дело хотя и незаконное, но по мизерной стоимости кадрика тянет не более чем на мелкую кражу, из-за которой никто под следствие не потащит. А от статьи «Распространение порнографии» при известной оборотистости увернуться легко: в конце концов, эта не проникшая с разлагающегося Запада фотография, а кадры из честных советских кинофильмов, разрешенных цензурой.

Ну а дальше совсем просто: знакомый фотограф снимки увеличил (содрав еще трешку за цветную пленку), а знакомый из мастерской кукольного театра и вовсе за пару огнетушителей вставил снимки в рамки и застеклил. Вообще-то они прикупили и другой кадрик: тот, где какие-то местные урки старинных времен захотели красотку изнасиловать (и понять их можно), двое завалили, а третий очень эффектно рвет на ней рубашку, так что грудки наружу на пару секунд. Однако этот кадр на увеличение не пошел – как-то он не очень гармонировал с первыми двумя. А так получилось неплохое украшение интерьера. Впрочем, даром третий кадр не пропал, все свои расходы они возместили – сами взяли фотоувеличитель и нашлепали для каждого десятка по два снимков на обычной фотобумаге – черно-белой, с открытку размером, которую в «Спорттоварах» можно было свободно купить и без блата в «Фотографии». И опять-таки пустили снимки в обмен на разные нужные вещички (особо циничный Батуала тем, кто кина не видел, эти фотки впендюривал как кадр из западного порнографического фильма, неведомыми путями попавшего в Советский Союз).

Еще какое-то время все три кадра служили темой для диспутов, и порой крайне эмоциональных. Вопросов на повестке дня всегда стояло три. Платят актрисам премию за съемки голышом или это входит в их служебные обязанности? Если они снимаются голышом, по жизни они ляди или нет? И если да, то кто их жарит – свои киношники или кто-то на стороне? Очень жаркими бывали дискуссии, но потом как-то незаметно прекратились – из-за полной невозможности докопаться до истины.

А там и ажиотаж столь же незаметно схлынул. Когда через пару лет вышел «Романс о влюбленных», где героиня тоже появлялась голышом, не наблюдалось уже фотовспышек, и за кадриками никто не охотился. Эротики в советском кинематографе не особенно и прибавилось, но она уже не казалась манящей экзотикой…

Знакомо клацнул замок на входной двери, зацокали когти по доскам. Пират в Митину комнату не полез – только что виделись, – шумно плюхнулся на свою подстилку в уголке большой проходной комнаты, отгороженном для него двумя книжными шкафами, привезенными из Миусска. Зато объявился младший брательник, присел на уголок дивана (больше, благодаря Митиной хитрой стратегии, сидеть в комнате было не на чем), попросил:

– Мить, сигаретку дай.

– Свои иметь надо, – проворчал Митя исключительно для порядка (брательник этой весной закончил всего-навсего восьмой класс, заработать было негде, а мать на мелкие расходы выдавала скупо, и о том, что он курит, пока не знала). И хорошо, что не знала, – нешуточный втык получил бы Костик, упорно почитавшийся мамой «еще маленьким». И великодушно махнул рукой: – Вон, на книжной полке блок лежит, возьми пачку. И мне кинь, у меня последняя… Вечером вчера где болтался? С Нинкой в кино ходил?

– Ага.

– Вторая серия была?

– Помацал в подъезде, – не без затаенной гордости сообщил младший братец.

– Это дело хорошее, – сказал Митя. – Чем человек на мышку похож? Оба половую щель ищут… Трепыхается еще?

– Да нет, попривыкла чуточку…

– Под юбочку лазил?

– Нет, пугается…

– Учи вас жизни… – усмехнулся Митя. – Знает, что ты на той неделе учиться уезжаешь?

– Ну да. Писать обещала.

– Ага, жди, – сказал Митя. – Пару писем черканет, а потом позабудет тебя на фиг, найдется кому вторую серию по подъездам устраивать. (Душевно травмировать брательничка он не боялся – не было там романтической любви ни у него, ни у Нинки.) Да и ты позабудешь – шантарские девки завертят. Их там много… Вот тебе и удобный случай. Навешай ей на уши побольше лирики – как тебе тяжко с ней расставаться, как ты без нее тосковать будешь в здоровущем городе, где ни кентов, ни знакомых… И всё такое прочее. Дать всё равно не даст, испугается по молодости, а вот в плавки залезть можешь. Авось разрешит тоскующему-то… Ты, главное, лирику убедительно вешай, чтобы ее проняло… Усек?

– Да усек…

– Ты куда это уставился так заинтересованно? – перехватил Митя взгляд Костика. – Ну, пиво там, пиво, не чай же… Я сейчас уеду с кентами. Можешь кружечку налить, хрен с тобой, только не вздумай водой доливать, как в прошлый раз учудил.

– Да когда это было… Я тогда не разбирался.

– Когда было, когда было… – проворчал Митя. – Всего-то на прошлый Новый год. Резко повзрослел с тех пор малюточка, ага. Мама всё думает, что он ребеночек, а у ребеночка в стакан не влазит, дымит и пиво у меня отливает. В общем, кружечку бери, и не более того. Самим нужно. Усек?

– Усек… Я за кружкой пошел?

– Валяй…

Оживившись, братец пошел на кухню. Брательник был – отрезанный ломоть. Закончив восемь классов, аттестатом зрелости[24]24
  Аттестат зрелости – официальное название свидетельства о среднем образовании.


[Закрыть]
не прельстился, может, еще и оттого, что Митя для него три года был живым завлекательным примером: без всякого высшего образования заколачивал побольше инженера. Толку-то в этом образовании? Вот братец и поступил в шантарский техан на бурильщика, чтобы потом зашибать на северах вовсе уж дурную деньгу. Мать по этому поводу изрядно поохала, но отговорить не смогла. Что до Мити, он братца перед матерью старался защищать как мог убедительнее. В том числе и из соображений, что уж там, меркантильных: через неделю брательник уезжал в Шантарск, и Митя становился единственным обитателем двухкомнатной квартиры в паре минут ходьбы от центра города (немецкий овчар Пират, не будучи гомо сапиенсом, в расчет не брался). Личную жизнь это должно было облегчить неслыханно – да и вообще жизнь…

Мимоходом глянул на часы – времени хватало. С кентами договорился встретиться у гаража в пять, а сейчас без четверти. Предстоял очередной поход за культурой, на сей раз чисто за культурой – как оно летом всегда и бывало. Летом в библиотеке, куда они все трое собирались, не попиратствуешь…

Они читали много. Почти вся кодла читала много. Само собой разумеется, никто из них не был студентом и уж тем более – интеллигентом. Когда они учились в школе, слово «интеллигент» было не оскорбительным, за которое с ходу бьют в торец, и даже не ругательным, но безусловно обидным для нормального пацана. Интеллигент представал неким растяпистым существом, которое носит очки минус десять, не вылазит из консерваторий с филармониями, хмелеет, понюхав пробку, и уж безусловно не способно снять девочку, не говоря уж о том, чтобы впялить ей качественно. Кому охота в свой адрес такое услышать? То-то и оно…

Но читали они все много. Если подумать, должно быть, оттого, что их детство (особенно у Мити в Миусске) на развлечения было крайне скупо: кино, новогодние утренники, купание летом, рыбалка да Масленица. Ну, еще демонстрации – первомайская, на Девятое мая и на Седьмое ноября. И всё. Батуале с Сенькой было чуток интереснее жить – у них родители телевизоры купили, когда им было лет по десять, а у Мити мать расстаралась, когда ему стукнуло шестнадцать. Да и толку с этого телевизора. Каналов целых два, но на деле, считай, полтора: второй вещает недолго, раза в три меньше, чем первый. Бывают порой интересные многосерийные фильмы, даже западные, но не особенно часто. А обычно кино – пореже чем раз в день. Хорошо еще, часто идут «Кабачок «Тринадцать стульев» (говорят, Лёнька его любит, оттого и кажут чуть ли не два раза в месяц), футбол и хоккей, праздничные «Голубые огоньки», а уж под Новый год обязательно покажут, как пляшут полуголые гэдээровские девочки из «Фридрихштадпаласа». Снова нашим нельзя, а братским немцам можно. В который раз вспоминается: доктору, значит, можно закладывать, а отцу Кабани, выходит, вредно.

Вот и пристрастились в свое время к книгам – да и потом их не разлюбили, привычка читать осталась. К тому же в холодное время года была и другая положительная сторона: библиотека, сама того не ведая (то-то было бы визгу, если бы проведали!), служила еще и книжным магазином – в отличие от настоящих книжных, совершенно бесплатным. В настоящих книжных – хоть шаром покати. Исключение разве что военторг в поселке МПС, где порой появлялось что-то интересное, продававшееся свободно. Митя там недавно купил «Вооружение иностранных армий», ценное кучей фотографий танков, броневиков и военных самолетов, и «Историю Первой мировой войны» – толстенный скучнейший том, но опять-таки изобиловавший интересными фотографиями. Зато библиотека… Она и есть библиотека, там куча интересного на полках, а полки стоят густо, закрывая читателей от библиотекарши, сидящей себе мирно за столом…

Технология отработана давно и безукоризненно. Как только подступали холода и все надевали под пиджаки свитера, тут и начинался «пиратский сезон»… Пиджак расстегнут, а свитер мешковатый и длинный, подобранный как минимум на размер больше. Нужно только улучить подходящий момент, когда нет посторонних глаз. Книга (а то и две, если не особенно толстые) молниеносным отработанным движением отправляется под свитер, а ремень заранее застегнут соответствующим манером – чтобы надежно прижимал книгу к пузу и чтобы она свитер не оттопыривала. Библиотекарша никогда особенно не приглядывается, ей и невдомек, что иные тянущиеся к знаниям и изящной словесности молодые люди – чересчур уж активные читатели. Во всяком случае, за три сезона, в преддверии четвертого, ни разу не запоролись. Какой-то учет у них там есть – не одни Доцент, Батуала и Сенька такие умные (они об этом увлекательном и полезном занятии узнали в свое время как раз от старших), библиотекарши давно уразумели, что книги таскают. Но нет у них возможности всё время следить за каждым… К тому же материальной ответственности они явно не несут – иначе как раз неустанно бдили бы, как тот Зоркий Сокол. А так – давно прокатывает…

Каждый, конечно, выбирал по своему вкусу. Сенька упор делал на западные романы, особенно детективные и приключенческие (правда, не так уж часто попадавшиеся). Доцент – на то, что казалось ему интересным, коллекционировал фантастику (и подобрал уже восемь томов из двадцатипятитомной «Библиотеки современной фантастики»). Батуала был падок на те книги, которые характеризовал так: «секс-насилие-убийство». А в общем – что покажется достойным внимания, то и улетучится вместе с ними. Иногда сам, если сегодня улова нет, поможешь кенту – если он покажет тебе книгу, держа ее вверх ногами, значит, она ему нужна, но места под свитером уже нет.

У всех троих была мечта – заполучить «Анжелику». Сначала они в седьмом классе всеми правдами и неправдами просочились на два фильма о прекрасной маркизе, шедшие с грозной надписью на афишах о детях шестнадцать лет. А три года назад вышел толстенный роман, о котором упоминалось в титрах. Это было нечто… В семьдесят третьем удалось посредством сложных обменов заполучить одну-единственную книгу, которая обошла всю кодлу, даже тех, кто не особенно чтением интересовался, – столько там было подробно описанных эротических сцен… Книга выдавалась очередному читателю всего на сутки со строжайшим наказом не вырывать страниц и не задерживать очередь. Ну, предположим, не вся кодла познакомилась с французским шедевром – когда неначитанными оставалось человека четыре, редиска Буратино, по пьянке отправившийся куда-то вечером с «Анжеликой», по пьянке ее и потерял, сам не помнил где, – кому-то крепенько повезло. За что разгильдяй Буратино, опять-таки по пьянке, был легенько бит, но книгу это не вернуло.

Увы и ах… Надыбать «Анжелику» во время пиратских рейдов не представлялось возможным. Как грустно сообщила библиотекарша, когда они о такой книге спросили:

– Утащили, давно уже…

Кто-то их цинично опередил. Есть же прохвосты, для которых нет ничего святого, нахально ворующие книги из советских библиотек! И как их только земля носит, волков позорных?

…Раздолбанный магнитофон орал давно знакомым хриплым голосом. Запись, конечно, была скверная, не запись, а бог весть какая перезапись, но другой и взять неоткуда, это все прекрасно знают…

 
Потом у них была уха,
и заливные потроха.
Потом поймали жениха
и долго били.
Потом снялись плясать в избе,
потом дрались не по злобе,
и человеческое все в себе поистребили.
 

Катай сосредоточенно слушал – годившийся им всем в отцы мужик… впрочем, нет, как и полагалось правильному зэку, пусть и завязавшему десять лет назад, слова «мужик» Катай не переносил. Не оскорбительное для него, но категорически его былому статусу не подходившее. Годившийся им всем в отцы человек интересного телосложения – на полголовы ниже самого низкорослого из них Сеньки, но вот чуть не раза в два пошире. Стрижка ежиком, квадратная физиономия старого шоферюги, каковым Катай последние девять лет и пахал.

– Ну, что… – сказал он, когда кассета кончилась. – Песня хорошая. Люблю я хрипатого, у него песни за душу берут. И хоть сам не сидел, иные так написаны, будто не один срок чалился… Я про другое. Гармонист этот, от чьего лица поется, – пидор конченый. В хорошем смысле слова…

– Почему? – с любопытством спросил Батуала.

– А ты подумай и прикинь хрен к носу… Сразу ясно, что он раздолбай и хозяин косорукий! То в огороде недород, то скот падет. Во множественном числе «скот» – значит, не одна у него коровенка или там овечка. И падает у него одного – про других ничего не сказано. Я сам деревенский, за скотинок говна повыгребал… Если нет никакой эпидемии, скот только у раздолбая падёт… Теперь – гуси. Гусей некормленых косяк… Косяк – значит, много. А что же они некормленые? Значит, сам не покормил, а ведь по песне не алкаш, должен за гусями смотреть. И что у него за баба, если гусей некормлеными оставила, а он ей в репу не дал? Собак самое малое две: цепные псы взбесились… По всему выходит, хозяйство немаленькое, а присмотра за ним никакого. Кто ж ему тут виноват? А потом еще хлеще. Обосрал он смотринам всю малину. Чего-то жениху нашептал такого, что тот в побег сорвался, так что его ловили и били. И драка, есть такое подозрение, не без его шепотков началась, ежели сопоставить со всем прочим. Нет, гнилой должен быть экземпляр, на весь организм гнилой… Ладно. Соловья трухой не кормят… Вы же ждете, чтобы я вам расклады дал?

– Да оно бы хотелось, – сказал Батуала, и Доцент с Сенькой навострили уши.

– Расклады… Дело вы задумали копеечное, на которое человек солидный в жизни не подпишется. Только если я вас буду отговаривать, вы ж все равно пойдете, у вас еще детство в жопе играет. Как у меня в ваши годы… Так что придется вам совет дать… Во первых строках – заранее готовьтесь, что можете запороться. Всегда надо допускать, что можешь запороться, чтобы у мусоров вести себя грамотно, а не на ходу придумывать – тык-мык… Если уйдете чисто, потом вам ничего не докажут. Запороться можете исключительно на деле. Могут взять трех, могут двух, а могут и ни одного. Все равно заранее знайте, как лепить горбатого. Если возьмут всех или двоих, быстро прочухают, что вы из одной кодлы. Карпуха первым опознает. А если одного, пусть стоит на своем: с кем был, знать не знает. Только что познакомились в забегаловке или у ларя, раздавили пузырь, побазарили, решили подломать ларек… Тогда и спрос чуток меньше, не пришьют ни «организованную группу», ни «по предварительному сговору». Нажрались, кураж пошел, вот и решили брать первое попавшееся… Просекли?

– Чего ж тут не просечь…

– Теперь… Заметут вас или не заметут, готовьтесь, что ущерба на вас торгованы повесят больше, чем вы наворотили. Все свои недостачи на вас спишут. А в том ларьке обе бабы, долго думать не надо, – те еще профуры ломовые. Я сам туда хожу, да вы и сами их сто раз видели. И пакши[25]25
  Пакши – руки (уголовн.).


[Закрыть]
видели. Пальцы грязные, а на пальцах рыжья понадевано… Когда мы с Филей, царство ему небесное, спалились в первый раз на магазине, торгаши на нас повесили столько, что четверо не унесут, все свои растраты и недостачи – да еще, очень может быть, когда утром увидели подломанный магаз, раньше, чем мусоров вызвать, по сумке себе нагребли. Ларь был не простой, а орсовский[26]26
  ОРС – отдел рабочего снабжения. Во времена СССР был при многих предприятиях, снабжали работников промтоварами и продуктами. Ассортимент в орсовских магазинах был побогаче, чем в обычных.


[Закрыть]
. Ну, мы с Филей и без того взяли столько, что на срок хватало – у них там и коньячок хороший был, и сухая колбаска, и сыр с дырками, и курятина в собственном соку. И еще разное. Только торгашам не обломилось. Мусора точно знали, сколько мы взяли, – нас тот пидор и заложил, к которому мы с мешками пришли и на хранение оставили… И все равно на срок хватало, да и условный на обоих висел… В общем, это тоже учитывайте. Теперь так… Даже если что и припишут, отмотаетесь. Ущерб, пусть и не копеечный, всё равно не тяжелый. С одной стороны, кража со взломом и хищение социалистической собственности, а с другой – у вас анкеты чистые, даже приводов нет. Жалко, что вы двое не комсомольцы. Ну, все равно характеристики с работы напишут хорошие, залетели по первости, вину осознаете, чистосердечно раскаиваетесь и обещаете загладить ударным трудом на благо советского общества… Ну и адвоката не забудьте, про которого я вам бумажку написал. Берет недорого, у нас тут не столицы, а дело знает. С вашими получками будет и ненапряжно. А главное – не попадаете ни под какую кампанию. Хуже нет, когда у нас объявят кампанию: неважно, по борьбе с чем-то или за что-то. Тут уж всем, кто под кампанию попал, решают по полной, не «от», а как раз «до»… – Он ухмыльнулся не без некоторой мечтательности. – Хотя бывают кампании и полезные. Я под такую при Лысом попал. Лысому очередная блажь стукнула в дурную башку: что граждан преступников можно перевоспитать честным трудом в здоровом коллективе. Вот и шуранула кампания – за гуманизьм в отношении бритых ежиков, то есть нас. Какие рэцэдэ[27]27
  Рэцэдэ – сокращенное от «рецидивист».


[Закрыть]
под эту кампанию откинулись[28]28
  Откинуться – освободиться (уголовн.).


[Закрыть]
, вы б видели… Мне навесили семерик, отсидел год, тут как раз кампания. Выпустили меня на «химию», тогда как раз в Знаменском бетонный завод строили. Повкалывал я там годик ударно – освободили вчистую, и пошел я на свободу с чистой совестью. Ну лично я тогда и завязал, только не из сознательности, а потому, что стало ясно: толкового вора из меня не получится. Так и буду, как Косой в кинокомедии: украл, выпил, в тюрьму… Завязал и не жалею. Короче, вы все поняли? Ладушки. И еще запомните намертво: за решеткой и за проволокой романтики нет. Я тут послушал вашего Гуню, как он вам про тюремную романтику заправлял, а вы и уши развесили, будто вам девки минет делают… Дурак ваш Гуня. Просто-напросто свезло – попал на путную зону, да по вашей родной двести шестой[29]29
  206-я ст. УК РСФСР – «хулиганство».


[Закрыть]
, да по самой легкой части. Год отсидел, вышел условно-досрочно с оставшимся годом. Таких на зоне тьма-тьмущая, их не прижимают особо, но и за серьезных людей не считают. Одно слово – «старый вор по кличке Жопа». Зато выйдут – блатари блатарями. Не столь блатные, как доходные. Анекдот есть. Мамаша соседке жалуется: «Мой Ванечка с зоны пришел такой блатной, такой блатной… Попрошу курей покормить, отмахнется: «Пусть хрен клюют!» Попрошу свиней покормить – отмахнется: «Пусть хрен жуют!» И кличка у него страшно блатная: Машка-Пидарас». Усекли? И вот что еще. Перед делом не бухать – так, по глотку, чтобы пахло. И перчатки наденьте, а то пальцев наляпаете там и сям. Вот и все вроде. Ну, за науку и мне парочку прихватите. – Он улыбнулся одним лицом, без участия глаз. – Говорят же – вербованное всегда слаще. А теперь поговорим, как вам засветить дятла. Есть простые придумки, старые, но надежные, работают как часы…

…Ларек «Фрукты-овощи», не такой уж маленький, располагался в самом уголке Дикого Леса – за ним и начинался тот пустырник, где устраивали новогодние елки. Сигнализации там не имелось отроду, что задачу крайне облегчало. В обычное время его ярко освещали два угловых фонаря, на их улице и на перпендикулярной. Вот только час назад оба фонаря загасили стальными шариками от подшипников Батуала с Доцентом – рогатками они не баловались давно, не малолетки, но старых навыков не растеряли. Правда, былыми снайперами уже не были – Батуала фонарь расколол со второго шарика, а Доцент и вовсе с третьего. Но проделано все было быстро и осталось незамеченным. Аварийщики из-за такого пустяка по темени дергаться бы не стали, обязательно отложат на завтра, даже если узнают. А в милиции как раз пересменок: на дежурство заступает ночная смена, а во дворе начинается развод «канареек»[30]30
  «Канарейка», или «луноход» – милицейская машина.


[Закрыть]
. Уходящей смене уже не до всякой мелочовки, а пришедшей – пока не до нее. И «луноходов» на ночных улицах на какое-то время остается минимум. Как выражался Остап Бендер, все учтено могучим ураганом…

Одно картину чуточку портило – тусклая лампочка над задней дверью ларька. Но жить ей оставалось всего ничего. Что приятнее, обе улицы пусты, как вымерли, прохожих нет. Главная опасность, учил Катай, – бдительные граждане-полуночники. Глянет такой в окно, заметит что-то подозрительное и исполнит свой гражданский долг, сука, вызовет мусоров. Но это уж – неизбежная случайность, с которой ничего не поделаешь. В основном на лес выходят окна домов своего района, а здешние полуночники давно усвоили, что они ничего не видели, не слышали и знать не знают…

– Пошли, – распорядился Батуала.

Они быстренько перебежали пустую дорогу, враз оказались у киоска, и Батуала с ходу засветил очередным шариком от подшипника по лампочке. С трех метров и юный пионер не промахнулся бы. Лампочка скоропостижно скончалась, как член Политбюро ЦК КПСС из очередного некролога, которым партия и правительство с прискорбием извещали, – вот только лампочкам некрологов не полагается. И шума получилось не особенно много.

Все обговорено заранее – они этот киоск знали не первый год. Батуала – в осенних перчатках без подкладки, как и остальные, – достал из внутреннего кармана куртки короткий ломик со сплющенным концом. Хлипконькая дверь киоска, кроме паршивенького врезного замка, запиралась на широкий железный засов, косо ее пересекавший. Замок они трогать не стали – можно было поступить гораздо проще, чем подбирать ключи к этому музейному экспонату. Другой конец засова крепился на толстом железном кольце с острым штырем, забитым в старые, малость подтрухлявевшие доски киоска. Батуала этот конец поддел ломиком, налег обеими руками и вмиг выковырял из дощатой стены. Стоявший тут же наготове Доцент подхватил засов и осторожненько опустил на землю. Все было проделано почти бесшумно. Сенька, как и полагалось по плану, стоял наготове с тремя свернутыми мешками из-под картошки, прихваченными из собственных подвалов.

Тем же ломиком Батуала поддел дверь над замком и, понатужившись, быстренько ее подломил. Они вошли внутрь, тщательно прикрыв за собой дверь. Доцент посветил фонариком, как учил Катай, не поднимая луч выше большого окна с прилавком. Удовлетворенно хмыкнул, увидев груду арбузов – их подвезли под вечер, к закрытию; и торговать собирались завтра. Пахло чуток подгнившими фруктами-овощами, стояла утешительная тишина. Оставшийся на атасе снаружи Сенька тревожного свиста не запускал.

Все заняло какие-то минуты: Доцент светил фонариком, а Батуала приглядывался к ножкам – у спелых арбузов они усохшие, скорченные, а то и вовсе отсутствуют. Для надежности постукивал ломиком, по звуку вычисляя спелые. В два мешка улеглись по три арбуза, в один – пять, парочка предназначалась Катаю. Те, что не подходили, они бесцеремонно отпихивали ногами, не заботясь, разобьются ягодки (арбуз, как известно, – тоже ягода) от такого обращения или нет. Открыли дверь, тихонько позвали Сеньку – и трое, прихватив по мешку, выскочили в полумрак. Быстренько загнали штырь на прежнее место – он вошел не до конца, но забивать его, как было, нет смысла, все равно взломанную дверь наспех не починишь, да и никому это не нужно, до утра не заметят, и ладненько…

Взвалив тяжелые мешки на спину, легким бегом нырнули в Дикий Лес. Прошли по нему метров двадцать, перешли дорогу и разошлись по дворам. Сделано чисто, как в лучших домах Лондо́на.

Поднявшись к себе на второй этаж, Доцент открыл дверь, зажег свет в прихожей. Отсюда видел, что в темной большой комнате кровать братишки пуста – шлялся где-то, из молодых да ранних. Моментально проснулся Пират, подскочил, вертя хвостом, с большим интересом обнюхал мешок и разочарованно ушел на место, не вынюхав ничего для себя вкусного.

Вот теперь все было в порядке, нагрянь сюда вся уголовка города. На арбузах не бывает этикеток с названием магазина, и не докажешь, откуда они произошли. С их зарплатами каждый мог завтра купить таких арбузов немерено, но так – гораздо интереснее. Вытащив один арбузик – как и остальные, килограммов на пять, – Доцент устроил его на столе в кухне, раскрыл нож и вырезал широкий ломоть во всю ягодку. Еще по хрусту, с каким входило лезвие, было ясно, что Батуала не подкачал. И точно, арбуз оказался краснющим, с хрупкой созревшей мякотью. Доцент с удовольствием откусил с края изрядный кусман, держа ломоть над тарелкой, чтобы не капать на пол соком.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю