355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Бушков » Колдунья поневоле » Текст книги (страница 3)
Колдунья поневоле
  • Текст добавлен: 21 октября 2016, 20:04

Текст книги "Колдунья поневоле"


Автор книги: Александр Бушков



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глядя ему в глаза, Ольга выпрямилась и, чувствуя, что поддаваться нельзя ни в коем случае, сказала с расстановкой:

– Бог не выдаст, свинья не съест. Что-то я не слышала от людей о вашей склонности к утонченным, – она подчеркнула голосом господское слово, – издевательствам. Всякое болтают, но, мне только сейчас в голову пришло, ни разу не слышала, чтобы вы злобствовали…

– Ну, а коли все же? – строго спросил мельник.

– Ну, и что же мне делать прикажете? – пожала она плечами, глядя дерзко и решительно. – Чему быть, того не миновать. На колени я перед вами все равно не встану и убегать с визгом не буду… Как будет, так и будет…

– Ага, – сказал мельник. – Надо полагать, вы, Ольга Ивановна, отчаянная? Иногда это качество донельзя полезное, но иногда-то много бед приносит… Ладно. Не вижу удовольствия в том, чтобы вас пугать до полусмерти… и ваше счастье, что не попались вы мне в старые года, когда я сам по молодости любил пошучивать замысловато… Стар я уже стал, а потому – спокоен…

– Так что же это было? – спросила Ольга.

– Не знаю, – сказал мельник. – Не может один человек знать и понимать все на свете. Одно скажу: есть у меня догадка, что жизнь вам предстоит бурная. Не хочется и думать, насколько, не мое это дело, простите за бесчувственность, вы мне не дочка и не иная родня…

– Всего-то? – облегченно вздохнула Ольга. – Я-то уже подумала невесть что…

Мельник покачал головой с таким видом, словно огромным усилием воздерживался от наставительных тирад, потом вдруг почти бесшумно повернулся и неторопливо пошел к мельнице, бросив через плечо:

– Езжайте домой, барышня, не годится приличной девице шататься ночью по лесам. И держите ухо востро, в здешних местах неспокойно…

Еще миг – и его уже не было. Показалось даже, что он вообще не входил в избушку, а оказавшись в тени, попросту исчез. Ольга хотела его окликнуть, но подозревала, что это ни к чему не приведет – разговор окончен…

– Бурная жизнь, говорите? – тихонько сказала она самой себе. – А собственно, судари мои, что тут страшного? Главное, не прозябать в какой-нибудь дыре…

Абрек отыскался на том же месте, спокойный, ничем не испуганный и даже не встревоженный. Взлетев в седло, Ольга двинулась по узенькой лесной дороге, чему-то бездумно улыбаясь.

Мерно постукивали копыта, луна наполовину опустилась за лес, усыпанное звездами небо было безоблачным, и на душе, вот странно, стало удивительно спокойно…

Вдруг Ольга встрепенулась, почувствовав в окружающем нечто неправильное, быстро оглянулась по сторонам, и все ее спокойствие моментально улетучилось.

Вокруг был обширнейший луг, кажется, тот, что именовался Серебрянским. А может, уже и Хомяковский – они примыкали друг к другу, разделенные лишь узкой полоской леса… ага, все же Хомяковский, потому что овраг остался позади…

Слева, от леса, к ней во весь опор неслись трое верховых – на проворных низкорослых лошадках, вроде бы донской или калмыцкой породы. Ольга как-то сразу, к месту вспомнила, что, по рассказу капитан-исправника, Васька Бес со своими дружками угнал недавно у ротмистра Обольянова полдюжины «калмычек»…

Она присмотрелась. Верховые неслись, несомненно, прямо к ней, рассыпаясь неким подобием лавы. С первого взгляда опытному человеку вроде нее было ясно, что к верховой езде они не особенно и привычны, подпрыгивают на конских спинах совершенно не в лад аллюру, да и посадка самая мужицкая, локти растопырены, ноги раскорячены…

Что-то под луной блеснуло металлом на поясе того, кто был к ней ближе всех. В любом случае вели они себя предельно подозрительно, молча обкладывали, как собаки кабана…

Ольга подхлестнула Абрека, проехалась по его бокам татарской нагайкой, и горячий жеребчик взвился. Расстояние меж ней и подлетающими верховыми моментально увеличилось, так резко, словно они остановились на всем скаку. Чего, разумеется, не наблюдалось – они, широко рассыпавшись, пустились следом, что-то крича, определенно неприязненно и грубо. Никаких сомнений в том, что это разбойники, уже не оставалось…

Мысленно прикинув взятое ими направление, Ольга повернула Абрека влево, к дороге – и поскакала напрямик через луг. На большой дороге она без труда от них ускачет, а там и село Грудинино, с ночными караульными, не рискнут сунуться за ней туда, а кружным путем обогнать негде…

Она скакала к лесу – но потом ей вдруг пришла в голову нехорошая догадка. Походило на то, что ее именно туда и направили… Она уже года четыре участвовала в княжеских охотах, немало наслушалась про повадки зверей – в том числе и волчьей стаи…

Именно так волки и охотятся – загоняют добычу туда, где другие ждут в засаде. А значит, дорога и лес…

Она дернула поводья, разворачивая Абрека вправо. И вовремя – из леса наперерез ей выскочили еще трое верховых, один из них взметнул продолговатый предмет, и грянул ружейный выстрел. Судя по свисту пули, целили в Абрека, но, слава богу, промахнулись…

Ольге помогло то, что засада едва стронулась, их кони еще не успели набрать аллюра – и она вихрем пронеслась мимо, Абрек ударил плечом и моментально сбил с ног невысокую чужую лошаденку, шумно грянувшуюся оземь вместе с всадником. И, храпя, понес галопом.

Еще двое выскочили справа – да сколько ж их тут?! Одного Ольга обскакала без труда, но у второго то ли лошадь была получше, то ли он сам оказался неплохим ездоком – он заходил справа по широкой дуге, несясь с вызывающим опасения проворством, Ольга могла уже разглядеть бородатое лицо, темный кафтан, вскинутое ружье: судя по сноровке, этот прохвост, несомненно, служил раньше в кавалеристах…

Нельзя было растеряться, испугаться, замешкаться. Одним движением вырвав из-за пояса пистолет, Ольга навела его на скачущего с ней голова в голову на расстоянии всего-то десятка саженей человека и потянула спуск, молясь в душе, чтобы на полке оказалось достаточно пороха…

Пистолет исправно громыхнул, выбросив полосу густого дыма. Она успела заметить, как разбойника вынесло из седла, а его лошадь, оставшись без седока, еще какое-то время неслась рядом, но потом свернула в сторону, на луга.

Пригнувшись к конской шее, Ольга работала плеткой. Абрек несся полным галопом, скачка была дикая, достаточно копыту угодить в рытвину, чтобы оба они поломали себе шеи, но тут уж приходится рисковать… Ветер бил в лицо, разметав волосы девушки и конскую гриву, грохотали копыта, заходящая луна, казалось, несется справа, сопровождая их с той же скоростью…

Вскоре Ольга поняла, что погоня безнадежно отстала, но не придерживала коня, на том же аллюре пронеслась через спящее Грудинино (так быстро, что ни одна собака не успела взлаять, лишь какой-то полунчочник, испуганно охнув, опрометью кинулся с дороги) и помчалась к поместью, иногда оглядываясь предосторожности ради…

Глава третья
В окрестностях большой охоты

Утро выдалось прекрасное, совершенно безоблачное, ясное. Два высоких окна Ольгиной спальни выходили на западную оконечность огромного парка, и потому сюда не доносилось ни звука, свидетельствовавшего бы о начале приготовлений к пресловутой «большой охоте на волков». Но судя по стрелкам ее крохотных, украшенных бриллиантами французских часиков, они уже в самом разгаре. Нетрудно догадаться, что князь Вязинский будет действовать со всей обстоятельностью и прилежанием – коли уж того нежданно потребовали высокие государственные интересы и дипломатические надобности…

Прошлепав босыми ногами к окну, она легонько нажала на высокую створку, и в спальню хлынул ни с чем не сравнимый летний утренний воздух провинции: чистейший, с едва уловимой ноткой прохлады, пахнущий лугами и лесами. Ольга дышала полной грудью, стоя у приотворенного окна. Насколько хватало взгляда, кудрявились зеленые кроны деревьев, мир был невероятно свеж, деревья, затейливо подстриженные кусты вдоль аллеек, лужайки на английский манер – все сияло столь пронзительно-чистыми оттенками аквамаринового, изумрудного, что казалось, будто все окружающее с заката и до рассвета приводили в безукоризненное состояние полчища проворных лакеев. Да не русские ленивые копуши, а прилежные аккуратисты немцы, вроде их главного садовника господина Пертцеля, невероятно педантичного подданного баварского короля, вызывавшего у своих здешних подчиненных едва ли не мистический ужас… Господин Пертцель, разумеется, вызывал суеверное почтение, а не неведомый здесь баварский король, о существовании коего большая часть дворовых, ручаться можно, и представления не имела ни малейшего…

Ольга разнежено стояла у окна, медленно втягивая чистейший воздух, напоенный ароматом травы и листвы. В такое утро любые мелкие хлопоты казались смешными и несущественными, и о своем вчерашнем рискованном приключении она даже и не вспоминала: в конце концов все великолепно обошлось, она невредимой и незамеченной вернулась в имение, тихонько поставила Абрека в стойло и прокралась к себе в спальню никем не замеченная. Не станут же сподвижнички Васьки-Беса заявляться к князю под парадное крыльцо и жаловаться, что нынче ночью при попытке ограбления в его владениях запоздавшего путника они подверглись с его стороны пистолетному обстрелу. Да и вряд ли они поняли, что перед ними девушка.

Подхваченная неким веселым азартом и, можно бы сказать, благолепием нынешнего прекрасного утра, Ольга в два счета справилась с костюмом для верховой езды и сапогами сама, не тревожа Дуняшку: поход так поход, время давно прошло, но так и не раздался призывающий к завтраку гонг – хотя охота была фальшивой, князь прилежно соблюдал обычную традицию. Перед большой охотой – никаких завтраков за столом…

Выйдя в прихожую, Дуняшки она там не обнаружила – но пропажа сыскалась тут же, торчала в коридоре, о чем-то со счастливым лицом перешептываясь со своим, можно сказать, официальным нареченным Феденькой, исполнявшим достаточно серьезные обязанности младшего княжеского цирюльника (Вязинский был горячим сторонником борца за чистоту русского языка адмирала Шишкова и в обиходе беспощадно преследовал употребление тех иностранных слов и обозначений, для которых имелись отечественные эквиваленты). Увидев Ольгу, нерадивая горничная ойкнула, сделала большие глаза и прикрыла рот ладошкой:

– Барышня, простите, я тут отлучалась…

Феденька благоразумно покинул место действия, притворившись с озабоченным видом, будто вспомнил о каком-то неотложном деле. Дуняшка невольно проводила его невероятно глупым от лютой влюбленности взглядом.

Не то чтобы у Ольги испортилось настроение, но все же она ощутила легкий укол неприкрытой зависти: по сравнению с ее собственной полнейшей житейской неопределенностью и туманными видами на будущее, у людей, у крепостных, все обстояло вполне благополучно. Вольности эта парочка, конечно же, лишена, но вряд ли испытывает от этого хоть малейшие душевные терзания: будущее известно заранее, и оно, можно сказать, лучезарное – князь против их законного брака ничего не имеет, мало того, пребывающего у него в милости жениха без подарка ни за что не оставит. И будут они счастливы своим куцым, примитивным счастьем… но Ольге-то и тем нельзя похвастаться.

– Барышня, простите уж…

– Прощаю, – рассеянно сказала Ольга, привлеченная звуками доносившейся с нижнего этажа суеты, как-то не особенно и похожей на приготовления к охоте.

Она подошла к вычурным перилам, посмотрела вниз. Там, понукаемая старшим дворецким, проворно суетилась целая орава дворовых – тащили мебель, которую на ходу продолжали ловко омахивать перьевыми метелками мальчишки-казачки, узлы с бельем, шандалы, еще что-то… Учитывая, что это крыло традиционно отводилось для гостей, особой загадки в этом зрелище не таилось…

– Гости ожидаются? – спросила Ольга.

– Изволили угадать, барышня, – моментально ответила Дуняшка, после сегодняшнего промаха демонстрируя расторопность.

– А почему вид кислый, словно лимон раскусила, не подумав?

Дуняшка оглянулась, понизила голос:

– Вы уж думайте, барышня, что хотите, можете смеяться над необразованной девкой, но я его боюся… Господина камергера я имею в виду. Вот вы изволите улыбаться, а мне про то, что он чернокнижник и колдун, говорил не кто-нибудь, а Пелагея Лукерьевна, а уж она-то толк понимает, кого угодно спросите, к ней даже мельник Сильвестр относится уважительно…

– Ах, вот оно что… – протянула Ольга, слегка нахмурясь. – Господин камергер изволят пожаловать?

– Они самые, и с целой компанией. Уже к вечеру ожидаются, прибегал верховой. Смейтесь не смейтесь, а пока они здесь, я нижний этаж буду обходить винтовой лестницей, хоть и придется делать круг чуть ли не по всему дому. Взгляд у него нехороший, простите дуру на глупом слове, глянет, как двумя шильями ткнет… Неужели не замечали?

– Глупости, – сказала Ольга чуточку рассеянно. – Смотри не болтай особенно, дуреха, мне бы на месте его сиятельства могло и не понравиться, что о его родном брате люди шепчут такое…

– Не сомневайтесь, я с понятием. Только говорю вам по совести: Пелагея Лукерьевна толк знает, а уж она говорила без всяких двусмысленностей… Чернокнижник, говорит, самый натуральный, у них в Санкт-Петербурге таких полно, разве что не в столь высоких чинах, дурной город, говорит Пелагея Лукерьевна, на гиблом месте построен… – Дуняша понизила голос до едва слышимого, – антихристом, и несказанное количество мертвецов под него вместо свай заколочено, под этот их сырой камень… В таком месте чему доброму ни за что не завестись, а вот наоборот – извольте…

– Помалкивай, чадушко, – сказала Ольга беззлобно. – А то, как Бог свят, розог отведаешь, и даже я не смогу отговорить его сиятельство. Особенно если услышит про антихриста…

Ее великолепное расположение духа понесло некоторый урон – как раз из-за ожидаемого визита господина камергера, младшего брата князя, в отличие от генерала практически безвылазно пребывавшего в Санкт-Петербурге, где он вроде бы играл значительную роль при нынешнем дворе…

Говорили о камергере, конечно, всякое, сплетничали старательно и обильно – с превеликой оглядочкой, конечно… Ольга уже не в первый раз слышала, что камергера подозревают в чернокнижии, колдовстве и обладании загадочными книгами из тех, что способны принести владельцу несказанные выгоды и могущество, но в то же время, как известно, требуют в обмен бессмертную душу. Верила она во все это плохо. Точнее говоря, плохо верила в жуткое чернокнижие и некое могучее колдовство, а также в заговоренные книги. Ведовством мелким этот мир, конечно, был насыщен гораздо сильнее, чем кажется образованным, прогрессивным и вольнодумным горожанам – оно, ведовство мелкое, провинции присуще испокон веков, от гаданий, всевозможных наговоров-заговоров и присух до пастушьего, рыбацкого, мельничного и прочего похожего прадедовского искусства. Сколько она себя знала, окружающие гадали на женихов и невест, порой насыпали град на посевы врагов, накладывали заклятья на благополучную поездку, на сбережение стада, на добрый улов – и тому подобное. Но это было совсем другое – именно что мелкое, житейское, подручное… никакое не колдовство даже, а так, провинциальное умение время от времени пользоваться не силами даже, а, если можно так выразиться, штучками. В которые горожане верили плохо, но они, штучки эти, тем не менее существовали по углам. Простая и совершенно неграмотная крестьянка Ульяна заговаривала зубную боль, а столь же темный крестьянин Пахом за скромную плату накладывал на амбары какие-то слова, навсегда изгонявшие мышей и не позволявшие являться новым. И так далее, и тому подобное. Дело было совершенно житейское. А вот книжные страхи вроде заколдованных книг, вызова самого Сатаны в реальной жизни на Ольгиной памяти не случались. Что бы там ни рассказывала, пребывая в добром настроении, Бригадирша…

Так что в чернокнижные доблести господина камергера Ольга не верила. Гораздо сильнее верилось в другие, опять-таки насквозь житейские детали: собственную тюрьму с палачами и цепными медведями в подвалах, а также гарем из юных красоток, где попадались не только крепостные девки, но и дочки людей свободных, но бедных и малозначительных для того, чтобы добиться справедливости в единоборстве с камергером…

Последнее как раз и заставило ее досадливо поморщиться. Были причины. С некоторых пор – не первый год пошел – она частенько при визитах камергера к старшему брату ловила на себе недвусмысленный взгляд столичного визитера, нисколько не соответствовавший, кстати, Дуняшиному выражению – «глянет – как шильями кольнет». Если рассудить с позиций кое-какого жизненного опыта, нет ничего странного в том, что как раз таким взглядом нестарый и довольно ветреный дворянин поглядывает украдкой на девушку… скромно выразимся о себе самой, не лишенную обаяния.

Тем более что господин камергер ни разу не только не переходил границ светских приличий, но и даже никогда не оказывался в опасной близости к таковым. Ни разу не дал повода себя упрекнуть. И тем не менее Ольге эти взгляды были отчего-то откровенно неприятны без каких бы то ни было вразумительных объяснений. С определенного времени многие на нее так поглядывали, а кое-кто и пытался легонько ухаживать со всем политесом, полагавшимся воспитаннице князя Вязинского. Нормальные девушки (а какая же она, по-вашему?) в жизни не обижаются на подобные знаки внимания и не тяготятся ими, скорее уж наоборот. И все же камергер вызывал у нее некое внутреннее отторжение. Совершенно непонятно, почему: мужчина был видный, галантный, обходительный, способный заинтересовать своей персоной превеликое множество особ женского пола – а вот поди ж ты, не лежала к нему душа, и все тут. Абсолютно необъяснимая антипатия…

Досадливо пожав плечами, в очередной раз не найдя объяснений своим мыслям, она направилась к лестнице – во дворе уже раздавалась пронзительно-медная трель охотничьего рожка. Не в первый раз бывавшая на охоте Ольга сразу определила, что этот сигнал не имел никакого смысла – вероятнее всего, начиналась показуха, устроенная для заграничного гостя из тех самых высших политических соображений…

Когда не более чем через четверть часа они с Татьяной легкой рысью подъехали к парадному крыльцу, там уже царило сущее столпотворение. У крыльца гарцевали не менее полусотни верховых, причем ловчие, псари, доезжачие и прочие княжеские охотничьи люди вопреки обычной практике щеголяли в ярких парадных казакинах с цветными кушаками – алых, ярко-синих, малиновых и изумрудно-зеленых. Последний раз такое случалось девять лет назад, в честь визита цесаревича Константина. За поясом у каждого торчало совершенно ненужное на настоящей охоте количество охотничьих ножей в богатых ножнах, добрая половина вооружилась пистолетами и ружьями, что и вовсе категорически противоречило традициям волчьей охоты: настоящий волчатник скорее со стыда сгорит, чем отправится в поле с огнестрельным оружием.

Княжеские люди наперебой старались принимать как можно более картинные позы, без нужды хлопали арапниками, горячили коней, усатые то и дело браво покручивали усы, а те, кто был лишен этого мужского украшения, старались щегольнуть какой-нибудь другой ухваткой. Несомненно, до всех до них через посредство Данилы было доведено княжеское строжайшее указание избегать откровенного балагана, так что на всех без исключения лицах читалась преувеличенная азартная серьезность – но вовсе без ужимок не обошлось. Сам Данила с видом величайшей сосредоточенности время от времени подносил к губам витой рожок, начищенный так, что от него отскакивали мириады солнечных зайчиков, и, надувая щеки до предела, с побагровевшей физиономией испускал очередную трель, лишенную внятного смысла.

Собак, разумеется, на сворках было приведено множество – и, как следовало ожидать, это были сплошь не достигшие и года щенки. Никак нельзя было портить добрых, состаенных собак бутафорской охотой. Ну, с точки зрения иностранца, в жизни не видевшего настоящей русской псовой охоты, все выглядело крайне убедительно: картинные псари, чуть ли не сотня собак, пение рожков, блестящее оружие, деловитая суета…

Курьезная все-таки вещь – высокая дипломатия, подумала Ольга, натягивая поводья у парадной лестницы.

Показался князь на чалом жеребце, державшийся столь торжественно и строго, что трудно было бы догадаться о фальши сегодняшней охоты, не знай Ольга всего заранее. Рядом на смирном мерине Воронке (еще Ольга с Татьяной в раннем детстве учились на нем премудростям верховой езды, а следовательно, знатный гость – наездник не из умелых) трусил прусский сановник, на сей раз в простом коричневом фраке, без единой регалии. Сейчас его вытянутая по-лошадиному физиономия вовсе не выглядела желчной и угрюмой, как давеча, – и Ольга не без фривольности подумала, что причиной, надо полагать, ночное общение с княжескими актрисами. Пруссак с откровенным любопытством таращился на скопище людей и собак, всерьез увлеченный русской национальной забавой. А вот среди полдюжины кавалеров его свиты…

А вот среди полудюжины кавалеров его свиты, чинных и подтянутых, Ольга заметила рыжего круглолицего молодого человека в прусском гусарском мундире, который вопреки общему настроению держался что-то очень уж вольно – откровенно ухмылялся во весь рот, озираясь весьма даже критически, с таким видом, словно его распирал смех. Положительно, у него был вид человека, единственного здесь отягощенного знанием некой тайны, которую его так и подмывает по легкости характера огласить всему свету. Случайно встретившись с девушками взглядом, гусар состроил неподражаемую гримасу, из которой стало совершенно ясно: этот немец достаточно разбирается в русской псовой охоте, чтобы с ходу понять, какой балаган перед ним разворачивается. Ну, это уже были не Ольгины заботы…

Тем более что в конце аллеи показалось семейство Челищевых в полном составе: отставной подполковник, тучный и краснолицый, со всегдашним выражением брюзгливого чванства на сытой физиономии, его супруга, костистая дама в фиолетовой амазонке, и, наконец, два добрых молодца в палевых с серебром мундирах Белавинского гусарского полка, Борис и Мишель…

Ни один посторонний наблюдатель, будь он самым проницательным выжигой на свете, глядя на обмен приветствиями двух блестящих гусар с Ольгой и Татьяной, не смог бы заподозрить подтекста. Вежливые поклоны, исполненные светской любезности взгляды, и не более того…

Запело, залилось медными трелями сразу с полдюжины рожков. Торопливо семенивший ливрейный лакей поднес князю на серебряном блюде серебряную же чарку доброй запеканки[5]5
  Запеканка – ягодная настойка или хлебное вино с пряностями. (Прим. ред.)


[Закрыть]
, князь ее с удовольствием осушил, не дав упасть на землю и капельке, не поморщившись. Со звоном отставив чарку на овальный поднос и дождавшись, когда лакей отбежит, медленно извлек из-за обшлага мундира большой красный фуляр, расправил его, встряхнул – и, подняв платок над головой, крестообразно махнул им в воздухе.

Все моментально пришло в движение. Вслед за князем и его гостем деловито зарысил Данила, щеголявший золотыми позументами, мохнатой черкесской шапкой и шейной медалью на Аннинской ленте, выхлопотанной ему кем-то из знатных гостей. За ними – все остальные. Молодые, не натасканные толком гончие и борзые производили невероятный шум, с лаем и визгом пытаясь опередить друг друга, так что в любую минуту сворки могли перехлестнуться, и у егерей начался жаркий денек…

Охота, растягиваясь длинной кавалькадой, двигалась меж полей и перелесков под неумолчное зудение рожков, совершенно неуместное в настоящем предприятии. Хотя никто и не посвящал Ольгу в детали бутафории, она обладала достаточным охотничьим опытом, чтобы примерно представить, что же произойдет: Данила пожертвует одним из давно разысканных волчьих логовищ, выведет охоту к гнезду (время близится к девяти часам утра, так что серые должны уже там собраться), а дальше, на взгляд несведущего пруссака, все произойдет опять-таки картинно: убегающие волки, спущенные своры, гам вселенский… Волков наверняка пристрелят, чтобы преподнести шкуры важному гостю, одним словом, все пройдет как по маслу…

Ну а что касается их с Татьяной дел, то никто не удивится, если кто-то из участников охоты, оказалось, исчез из виду, отбился, пропал на короткое время…

Ехавшая совсем рядом Татьяна подтолкнула ее локтем. Ольга бросила взгляд в ту сторону – ага, оба гусара, находившиеся уже на значительном отдалении, мелькнули меж деревьями на петлястой боковой тропинке и очень быстро исчезли из виду. Пора…

Девушки придержали лошадей, дождались, когда их минуют последние егеря, свернули на ту же тропинку и пустились вскачь. Вряд ли кто-то заметил их исчезновение.

Минут через десять они оказались на проезжей дороге, довольно широкой, но столь густо заросшей высокой травой, что даже нездешнему стало бы ясно: путники здесь чрезвычайно редки. И в самом деле, вот уже лет пять, с тех пор как проложили Игуменский тракт, эта дорога, очень старая и некогда одна из самых оживленных в губернии, потеряла былое значение и оказалась заброшенной.

А потому в глазах всей округи новый хозяин постоялого двора, к которому девушки сейчас подъезжали, выглядел блажным растяпой, выбросившим пусть и совсем невеликие, но все же деньги, совершенно зря. Никакого мало-мальски солидного дохода от проезжающих ждать не приходилось за полным отсутствием таковых. По этой причине (странности не должны оставаться без попыток объяснения) досужая молва стала изощряться, пытаясь усмотреть в действиях нового хозяина потаенный смысл: то ли он натворил где-то дел и хоронился теперь в глуши, то ли был колдуном наподобие Сильвестра и жаждал уединения, то ли… Гипотезы кружили самые идиотские, в зависимости от полета фантазии. Кто-то уверял даже, что новый владелец постоялого двора – не кто иной, как Наполеон Бонапарт, который вовсе не погиб при Аустерлице, а, видя несомненный крах своих дерзких планов по завоеванию всей Европы, поступил, в общем, благоразумно: изменил внешность, прихватил все алмазы из королевской сокровищницы и, притворившись мелким хозяйчиком, забился в здешнюю глушь, полагая не без оснований, что уж тут-то его искать не станут. Поскольку свои сторонники по какому-то неведомому закону природы находятся у самых завиральных теорий, кое-кто всерьез верил, что у старой дороги поселился сам Бонапарт, и даже частенько езживал мимо, пытаясь высмотреть хозяина и отыскать в нем сходство с неистовым корсиканцем, четверть века назад не на шутку взбудоражившим Европу…

И никто, понятное дело, не мог знать, что «хозяин» был доверенным слугой блестящих братьев-гусар, ради собственных целей выложивших на эту покупку пригоршню рублевиков…

Их, конечно же, ждали – не успели девушки подскакать к высоким потемневшим воротам (перед которыми виднелись свежие следы копыт гусарских коней), как их правая половинка, словно по волшебству, распахнулась внутрь, и Ольга с Татьяной влетели во двор, не останавливаясь, а створка без всякого скрипа моментально захлопнулась за их спинами – ну разумеется, не по волшебству, а благодаря проворству стоявшего за ней слуги. Двор, где в старые времена умещалось не менее двух десятков телег, был пустехонек, зарос травой столь же буйно, как и заброшенная дорога, собачья цепь возле пустой конуры успела проржаветь, бочка неподалеку от нее совершенно рассохлась, окна приземистого здания покрыты пылью, а тесовая крыша в нескольких местах начала гнить. Всеобщее запустение, одним словом.

Бросив слуге поводья и нисколько не озабочиваясь более лошадьми, девушки уверенно поднялись по широкому крыльцу – доски поскрипывали под ногами, но пока что держались. Оказавшись в обширных сенях, девушки лукаво переглянулись и разошлись в разные стороны, Ольга направо, Татьяна налево. Бодро простучав каблуками сапог по голым доскам коридорного пола, Ольга распахнула скрипучую дверь – и оказалась в совершенно другой обстановке, разительно не похожей на здешнюю заброшенность и пыльное запустение.

Комнатка была старательно побелена, выметена, окошко занавешено плисовой портьерой в сине-красную полосочку, постель застелена свежими простынями, столик, тумбочка и пара легких кресел выглядели безукоризненно, нигде ни пылинки…

Борис, не теряя времени, кинулся навстречу, и Ольга привычно забросила руки ему на шею, прикрыла глаза, закинула голову, подставив шею жадным поцелуям. Все происходило в совершеннейшем молчании, достаточно привычно, бравый поручик, с нешуточной сноровкой расстегивая крючки ее украшенного витыми шнурами кафтанчика, теснил Ольгу к постели, чему девушка нисколечко не сопротивлялась. Кафтанчик полетел на пол рядом с гусарским доломаном, прозвучали два-три невразумительных словечка, взлетели белоснежные простыни, слились тела…

В тихом омуте черти водятся, знаете ли. Частенько может оказаться, что благонравные девицы из лучших домов не столь уж и благонравны, но держат сие в величайшей тайне, приобретя опыт, в котором их никто и заподозрить не мог. В свое оправдание, выпади ситуация, когда придется давать какие-то объяснения, Ольга с Татьяной, вероятнее всего, сослались бы на жизненные обстоятельства. А обстоятельства следующие: князь Вязинский, пусть и с тщательным соблюдением внешних приличий, давно содержит настоящий гарем из крепостных красавиц – что в надлежащее время стало известно и его дочке, и его воспитаннице, обогатив их знания об окружающем взрослом мире. В библиотеке имения немало фривольных французских романов, будоражащих девичье воображение, где многие вещи названы своими именами, а иные гравюры заставляют щеки гореть и уноситься фантазиями в весьма легкомысленные области бытия. К этому можно добавить и рассказы Бригадирши о ее бурной молодости посреди лишенного всякого пуританства восемнадцатого столетия. Учитывая все это, а также деревенскую, по сути, жизнь, где не одни лишь крестьянские детишки сызмальства знакомятся со взрослыми сторонами того же бытия, ничего удивительного нет в том, что две чуточку ветреные красавицы с горячей кровью, которых никто, в сущности, толком и не воспитывал, однажды в общении с двумя красавцами-гусарами зашли довольно далеко, пусть и не теряя головы. Случается…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю