Текст книги "Анастасия (сборник)"

Автор книги: Александр Бушков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

– Нет, – сказал Майон. – Если мы пойдем по этому пути, люди окончательно запутаются и перестанут отличать правду от лжи. Важна будет не истина, а ее толкование в соответствии с духом времени, с чьими–то желаниями, с ситуацией. И эта дорожка далеко нас заведет. Что касается Геракла, то здесь потребуется уже прямая ложь – его, миротворца и героя, нужно будет выдавать за буяна и забулдыгу, забияку, перебившего во время пирушки кентавров. Это и на кентавров бросит тень, их будут изображать грязными и низкими тварями, забудут, что среди них был и мудрый Хирон, воспитатель богов и героев, в том числе, кстати, и братьев Елены Прекрасной, – мы и их запачкаем грязью. Мы начнем производить ложь, как пирожки…

– Ты преувеличиваешь, – сказал Гомер. – Создашь то, что от тебя требуется, а дальше можешь заниматься чем угодно.

– Не получится, – сказал Майон. – Раз измажешься, потом не отмоешься. Разные у нас с тобой дороги.

– Нет у тебя дорог, пойми ты! Или–или…

– В таком случае у меня только одна дорога, – сказал Майон.

Удивительно, но он не чувствовал боли от утраты друга – видимо, они давно уже стали чужими, просто раньше ум и сердце не хотели мириться с этой мыслью, а теперь не осталось ничего недосказанного.

– Я тебя не упрекаю ни в чем, – сказал Майон. – Ты талантлив, и ты искренне убежден в своей правоте. Это как раз самое страшное.

– Но ведь это – все?

– Да, – сказал Майон. – Но, оказывается, и мертвым небезразлично, что станут говорить о них живые. Мне кажется все же – тебе очень одиноко будет одному.

Не ответив, Гомер постучал в дверь кулаком, его выпустили. Дверь захлопнулась. Майон сел к столу и уронил голову на руки. Все его существо протестовало против смерти, но другого выхода не было, никак нельзя было поступить иначе.

Может быть, серая вода из Леты уже попала в верхний мир и многие проглотили каплю? К примеру, Гомер. Нет, это было бы чересчур легкое объяснение.

На улице засуетились, перекликаясь, и это никак не походило на пьяный праздник победителей – что–то там случилось. Раздались панические вопли, забегали в коридоре, там стучало и гремело, и вдруг дверь распахнулась, с треском ударившись в стену, по комнате со свистом пронеслась золотистая полоса, и обломки закрывавших окно досок прямо–таки брызнули наружу. В комнату хлынул солнечный свет. Застучали когти, вошел огромный пес. Майон узнал его, но не испытал никакой радости, подумал тоскливо: еще и это? Пес улегся у очага, положил на лапы огромную кудлатую морду и уставился на Майона зоркими равнодушными глазами. Весь дом был наполнен глухим рычанием и стуком когтей – видимо, нагрянула вся стая, и Майон невольно улыбнулся, представив, как разбегались его тюремщики.

Потом в комнату вошла Артемида, Делия, прекрасная, как пламя костра, хозяйка лесов и лунных дорог.

– Ну, здравствуй, – сказала она насмешливо. – Как я вижу, твои исторические изыскания оценены по достоинству.

– Да уж, – угрюмо отозвался Майон.

– Они тебя убьют. Как Архилоха.

– Догадываюсь.

– Тогда чего же ты ждешь? – спросила Артемида. – Вряд ли среди них найдется смельчак, который рискнет встать на пути моих псов. Не дам я тебе погибнуть так глупо. – Она огляделась с любопытством. – Значит, вот так ты живешь? Как глупы и тесны рукотворные пещеры! Ничего, со временем ты убедишься, что мои леса прекраснее любого дворца.

– Ох, и упряма ты, бессмертная, – сказал Майон. – Снова приглашаешь на должность придворного аэда?

– Все люди кому–то служат. А быть аэдом богини – не самая незавидная должность.

– Смотря что тебя заставляют делать, – сказал Майон. – Я не могу, понимаешь? Геракл был великий герой, и я не могу представить его безвольной куклой, слепо выполняющей волю прекрасной повелительницы.

– А у тебя есть возможность свободно заниматься, чем ты хочешь? Со мной ты создашь хоть что–то. Без меня – ничего. Или ты надеешься на заступничество моих божественных родственников? Да ты хоть знаешь, что произошло на Олимпе?

– Значит, они…

– Да! – Артемида повернула к нему прекрасное и злое лицо и продолжала размеренно и ровно, словно вбивала гвозди в сухую доску. – Ничего у них не вышло. В который раз уж не хватило смелости. Зевс снова призвал из Аида гекатонхейров, и отважные мятежники геройски отступили и смиренно покаялись. Афина теперь пальцем о палец не ударит, Посейдон носа не высунет из пучины, а остальные и внимания не стоят. Я–то их прекрасно знаю, эту свору лизоблюдов, трусов и подхалимов.

Майон снова подумал о том, какое страшное оружие находится в его руках, оружие, которого боятся и жаждут и люди, и боги.

Артемида взяла его лицо в ладони и прошептала:

– Майон, милый, ну пожалуйста, временами так одиноко…

И он, как в прошлый раз, едва не поддался ее красоте, синему пламени глаз, печальным и сладким запахам осени и обыкновенной женской тоске, унылой и пронзительной. Не требовалось большого ума, чтобы сообразить, как она несчастна и одинока, понять, что звание богини ни в коем случае не приносит с собой автоматически счастья и удачи. Но и дорога, на которую она звала, была не по нему. Перед глазами стоял могучий, целеустремленный, добрый герой в львиной шкуре, воин справедливости.

– Прости, но ничего не выйдет, – сказал он тихо, борясь с жалостью и смертной тоской молодого тела, юной души. – Прости, Делия, нельзя иначе.

Она вскочила, словно взметнулось в ночи пламя далекого подожженного города, синие глаза от гнева стали цвета грозовой тучи, в голосе звенела чисто человеческая, женская обида и уязвленная гордость:

– Ну и пропадай! Пропадай!

Повернулась так круто, что золотые стрелы едва не рассыпались из колчана, и исчезла за дверью. Следом метнулся пес, скребнув когтями по полу. Визг, бухающий лай, топот дикой охоты наполнили дом, выплеснулись во двор, на улицу и унеслись с быстротой ветра. Стало очень тихо. И грустно прощай, Делия, пленительная и безгранично одинокая хозяйка лесов, не получившая вместе с бьющим без промаха золотым луком счастья и покоя.

Тут в комнату влетел Эант, взъерошенный и перепачканный. Не было времени удивляться. Майон толкнул его в темный угол меж очагом и дверью, выглянул в окно, успел заметить, что к дому сбегаются кучками и поодиночке стражники. Перед лицом мелькнуло острие копья, и он отпрянул в комнату. Тут же окно вновь закрыли доски, и застучал молоток. В коридоре гремели шаги, дверь снова захлопнули и задвинули столом.

– Ты откуда взялся? – строгим шепотом спросил Майон.

– По крышам пробрался. Вокруг полно гоплитов, а про крыши они не догадались. Учитель, это ведь Артемида была? Красивая какая!

– Она, – сказал Майон.

– Она хотела тебя освободить?

– Ага.

– А почему?

– Потому что за свободу нужно платить, – сказал Майон. – И цена не всегда устраивает. Потом поймешь. Где Гилл?

Они сидели на корточках и разговаривали шепотом, не сводя глаз с двери.

– Убили. Забрали все бумаги.

– Значит, все было зря.

– Но рукопись Архилоха у меня, учитель. Ее принес один сыщик. Он сказал, что уведет их за собой и чтобы я берег рукопись, потому что тебя, наверное, тоже…

Он сморщился и скривил рот, глаза влажно блестели.

– Цыц! – сказал Майон. – Нашел время. Хныкать некогда, тебе придется срочно становиться мужчиной, малыш, время требует.

Эант закивал, смаргивая слезы:

– Учитель, неужели ничего нельзя?..

Майон напряженно думал – как в нескольких словах объяснить мальчишке всю дальнейшую дорогу и научить никогда не сворачивать с нее наперекор усталости и лжи, соблазнам и смерти, предательству и разочарованию? Должны были существовать такие слова.

– Рукопись у тебя, – сказал Майон. – Она тебе поможет. Всегда служи истине, не бойся ни людей, ни богов, будь стоек. Мы не успели, но вам идти дальше. Держись Назера, если он жив.

– А Гомер?

– С Гомером тебе не по пути. Потом поймешь.

Глаза у Эанта были на мокром месте, но смотрел мальчишка решительно и дерзко, и у Майона стало спокойно на душе.

Он прислушался: в коридоре зашевелились. Раздались громкие голоса, суета несомненно возвещала о прибытии кого–то облеченного властью.

– Быстро! – Майон подтолкнул мальчишку к очагу. – Уместишься? Я когда–то умещался…

Он подсадил Эанта, и тот кошкой скользнул в дымоход, повозился, устраиваясь. Взвилось невесомое облачко сажи.

– Все? – Майон заглянул в дымоход. – Теперь – ни звука.

Он подбежал к столу и уселся. Дверь распахнули, воцарилась почтительная тишина, и в комнату вошел Нестор Многомудрый, царь Пилоса, дух Троянской войны, последний осколок былых интриг и сражений, когда–то сотрясавших Элладу и сопредельные страны.

– Ну разумеется, не могут без дурацкого рвения. – Нестор подошел к окну и, не повышая голоса, приказал: – Убрать все, болваны. Обязательно нужно творчески развить приказ начальства, видите ли…

За окном затрещало – доски торопливо отдирали, кажется, голыми руками.

– Итак, Майон, от тебя отступились не только люди, но и боги, – сказал Нестор. – В тебе просто рыбья кровь, если ты не моргнув глазом отказался от очаровательной Делии. Ну–ну, не нужно сверкать на меня глазами, я шучу. Я прекрасно понимаю, что причиной всему – твои высокие душевные качества. Они–то меня и привлекают, но одновременно осложняют дело и превращают тебя в чрезвычайно опасного противника. Труса я бы запугал, жадного – купил. У великолепного Гомера есть свои убеждения, где–то смыкающиеся с нашими, оттого он служит нашему делу искренне и бескорыстно. Между нами уже нет и не может быть никаких умолчаний и неясностей, так что я буду откровенен: либо ты сменишь убеждения, либо… – Он с неожиданным юношеским проворством придвинул табурет и сел напротив. – Ты, конечно, досыта наслушался разговоров, что Нестор, мерзавец этакий, насаждает повсюду тиранию и ложь. Но вряд ли ты задумывался над сущностью этих слов. Люди легко совершают распространенную ошибку: бездумно произносят с осуждением какое–то слово и считают, что все этим объяснили и вынесли приговор. «Тирания» – и на троне громоздится щелкающий клыками людоед. «Ложь» – и возникает что–то скользкое и омерзительное, как забравшаяся в постель жаба. Но никто не берет на себя труд вглядеться пристальнее в то, что кроется за словами. Для меня было бы предпочтительнее не разрушать и жечь, а завоевывать сторонников.

– Я весь внимание.

– Не иронизируй.

– Я не иронизирую, – сказал Майон. – До сих пор я получал сведения из вторых рук и шел по твоим следам. Теперь ты здесь, и мне действительно хочется тебя понять.

– Это уже кое–что… – сказал Нестор. – В Египте есть любопытная поговорка: «Все боится времени, но время боится пирамид». Начнем с того, что пирамида незыблема и неизменна и не таит никаких неожиданностей. Каждый знает свое место, как загнанный в стену гвоздь. Сверху вниз идут приказы, и каждая ступенька полна покорности перед более высокой. Меж тем демократия всегда непредсказуема, так как слишком многие получают возможность влиять на государственные дела. Разве допустимо, чтобы на телеге сидели десять погонщиков и мешали друг другу?

– Но это означает, – сказал Майон, – что демократия опасна лишь для человека, сидящего на самой вершине. Для тебя, скажем.

– Правильно. Потому что люди изначально разделены на тех, кто властвует, и на тех, кто подчиняется. А демократия предлагает нечто неприемлемое: человека, рожденного для того, чтобы властвовать, вдруг опутывают по рукам и ногам дурацкими установлениями, мешающими ему проявить свои качества государственного деятеля. Что мы и наблюдали во времена царствования Тезея. То, что он надел железную узду на царедворцев и сановников, заслуживает восхищения и понимания – так и следует поступать сильному правителю. Но зачем доводить до абсурда? До агоры, где любой шорник или землекоп может держать речь перед скопищем таких же скотов, и к их гаму вынуждены прислушиваться во дворце.

– Вон оно что, – сказал Майон. – Значит, снова деление людей на погонщиков и скотов?

– Между прочим, это заимствовано у матери–природы, – сказал Нестор. Ничего даже отдаленно напоминающего демократию ты у животных не найдешь. Как и писаных законов, с помощью которых слабый может защититься от сильного. Везде одно и тоже – силой утверждающий свою волю вожак и покорная стая. А мы – не более чем часть природы, следовательно, должны жить по ее обычаям.

– Часть природы, но не ее слепок. Слишком многое отличает нас от животных.

– А жаль, – сказал Нестор. – Этот проклятый человеческий мозг, наделенный способностью протестовать, сомневаться, создавать растлевающие умы миражи…

– Между прочим, кое в чем ты сам себе противоречишь. Та же волчья стая не знает лжи. Ложь выдумали люди – но это, к счастью, не единственное, отличающее нас от животных.

– А что такое ложь? – спросил Нестор. – Существует ли она? Это еще одна интересная тема – о взаимоотношениях правды и лжи. Мы не видим ничего противоестественного в том, что игрушечник продает синих глиняных львов и зеленых лошадок, хотя прекрасно знаем, что не существует синих львов и зеленых лошадок. А сказки не есть ли искажение истины? Разве знание существует в виде какого–то явления, строго подчиняющегося законам природы, как дождь или радуга? Почему бы не предположить, что знание пластично, аморфно и с ним можно обращаться, как с сырой глиной? Это касается и Троянской войны, и всего, что так усердно разоблачал мозгоблуд Архилох. Существовала некая Действительность, но мы превратили ее в некое Знание, вполне приемлемое для умов, превратили точно так же, как превращаем зерно в хлеб, а лен – в полотно. Вот и все. Стоит лишь допустить, что существует закон превращения действительности в знание – и все встанет на свои места, страсти утихнут.

Майон собрался с мыслями – он должен не забывать и о жадно слушавшем мальчишке в дымоходе. В необогащенный жизненным опытом ум могла попасть капля отравы, таившейся в этом ласково журчащем голосе.

– Хорошо, – сказал он. – Я готов пойти на уступку и приравнять изобретенные тобой и тебе подобными законы к законам природы. Но ведь законы природы делятся на полезные человеку и вредные. Дождь помогает земледельцу, ветер вращает мельничные колеса и движет корабли, но землетрясения лишь губят дома и людей, а эпидемии опустошают города. Точно так же ваши законы оставляют повсюду горе и кровь. И если мы не в состоянии победить землетрясение, то придуманные законы победить возможно.

Жаль, что Эант не видел в эту минуту лица Нестора – мальчишке это помогло бы покрепче уяснить некоторые истины. Нестор стал страшен: ничуть не приукрашенный портрет черной и безжалостной души.

– Оказывается, ты даже опаснее, чем я думал, – сказал Нестор тихо и недобро. Но как–никак он был Многомудрым и легко овладел собой, прогнал с лица бешенство, как смахивают пыль с зеркала. – Ты говоришь, ветер и дождь? Но ведь их польза и вред относительны. Благодатный для земледельца дождь приносит неудобства тому, кто разложил на солнце выбеленные холсты. И так далее.

– Вот как? – сказал Майон. – Но жители Трои были не относительны. Они были люди из плоти и крови, жившие в красивом, богатом городе. Теперь там только развалины и запустение. А разве Геракл был относителен? Или безжалостно перебитые кентавры? Ты играешь в слова, как детишки в шарики. Или есть еще один закон – государственная необходимость? Менестей, я думаю, тоже спит и видит, как бы зарезать тебя во имя государственной необходимости, как он ее понимает.

– Это относится скорее к Менестею, – сказал Нестор тихо. – А с ним мы решительно расходимся. Его хватает лишь на то, чтобы жечь библиотеки и преследовать таких, как ты. А мы вовремя поняли, что искусство и науки не следует тупо уничтожать – их следует лишь держать под строжайшим присмотром. В Трое мы не опоздали. Там переняли у хеттов умение шлифовать линзы и мастерить эти штуки для рассматривания неба. Но когда человек начинает разглядывать горы на Луне и следить за движением звезд, у него рождаются опасные для богов мысли.

– Ты и о репутации богов заботишься?

– Как же иначе? И богов, и людей породила когда–то Мать–Гея. А ты знаешь, кто распустил по свету легенду о том, что людей создал Прометей? В самом деле, нет? – Он приложил руку к груди и поклонился. – Скудный Нестор. Задумка не столь уж плоха – довести дело до абсурда и приписать Прометею как можно больше чудес, превратить бунтаря в степенного олимпийца. Потом можно пойти дальше. Когда–нибудь окончательно забудут, что жил Уран, первый царь богов, что жил Крон, что богов и людей родила Гея, что Зевс смог воцариться лишь после яростной десятилетней войны с титанами, которую едва не проиграл. Будут считать, что всегда был только Зевс.

– Но это означает, что у людей будут отбирать все больше знаний и воли, – сказал Майон.

– Так легче править людьми.

– Так ты сам загоняешь себя в ловушку и готовишь будущее поражение, сказал Майон. – Государство сильно, пока у него есть идеи, за которые стоит драться. Та же Спарта напоминает гигантскую казарму, где все управляется лишь страхом перед наказаниями.

– Следовательно, нужно создавать идеи, которые поддерживали бы Спарту.

– Понятно, – сказал Майон. – Создать насквозь фальшивые «ценности духа»? Но это невозможно, фальшивка в конце концов всегда будет распознана. Нельзя же обманывать народ до бесконечности. И еще. Ты несколько раз повторил «мы». А кто это? У тебя же никого нет, только слуги и наемники. А духовных сподвижников почти нет и скоро совсем не будет. Мне кажется, ты страстно мечтаешь об единомышленниках, но не выходит ничего.

Нестор встал, задумчиво пошевелил бледными губами, словно стараясь припомнить что–то исключительно важное, что позволило бы ему одержать в споре решительную победу.

– Мне очень жаль, – сказал он наконец.

Он вышел, притворив за собой дверь, и Майон в два прыжка оказался у очага. Спросил тихо:

– Все слышал?

– Да, – раздался шепот.

– Не забудешь?

– Нет.

Майон отскочил а повернулся к двери. Ее распахнул стражник и равнодушно бросил:

– Выходи, что ли?

Все – от царского дворца до колченогой скамейки во дворе – останется на своих местах, но солнечный осенний мир погаснет для него, как выгоревший светильник. Останутся все лица, слова, запахи и звуки, только его не будет. Невозможно было в это поверить, в сознание не вмещалось, хотя сознание способно вместить в себя всю Вселенную, в нем совершенно нет места для такой вещи, как смерть.

«А древние почтенные города Эллады еще горделиво именуют наши юные Афины провинцией, – подумал он. – И тем не менее провинция эта кое–чему научила и кое–что доказала – не зря затратил на нас столько сил сам Многомудрый Нестор…»

Стражник ударом кулака вытолкнул его на улицу и с треском захлопнул калитку. Майон удивленно оглянулся, но тут же все понял. Справа во всю ширину улочки стояли четверо, и слева такие же, хмурые, тусклоглазые, и возле дома напротив. Остро посверкивали спартанские метательные ножи, и нечего было пытаться достать хотя бы одного в броске – слишком далеко, он не успеет. Все же умирать следовало в полете, в беге навстречу ветру, и он вложил всю силу в отчаянный прыжок в сторону ближайшего.

Ножи взлетели, свистя.

18. ВРЕМЯ И ПИРАМИДЫ

Нестор Многомудрый, царь Пилоса, дух и мозг Троянской войны, заклятый враг Геракла, сидел в одном из залов царского дворца, у очага, несмотря на жаркий день разожженного так, что пламя металось и гудело. Он брал по листку из лежащей на коленях рукописи Архилоха, бросал в огонь и, по–птичьи склонив набок голову, внимательно смотрел, как наливаются жаром буквы, вспыхивают углы, занимается середина и лист превращается в невесомо колышущиеся лохмотья пепла, а там и пепел рассыпается, уносится в дымоход. Жаль, что листов осталось так мало, будь его воля, это занятие продолжалось бы до бесконечности – чтобы не думать.

Не думать он не умел, он привык думать много и углубленно, это стало необходимой, как дыхание, потребностью, обернувшейся теперь против него же.

Все ушли. Сначала они были то ли группой единомышленников, то ли стаей, а теперь он остался один и близился к своему пределу.

Всю жизнь он силился создать нечто несокрушимое и вечное, но оно утекало сквозь пальцы, как само Время. Когда–то превеликим напряжением сил ему удалось разрушить все планы Геракла и уничтожить его самого – но искры разлетелись во все стороны и сияли все эти долгие годы, ежеминутно грозя пожарами. Троянская война была триумфом, который невозможно было принизить или замолчать, – но сколоченный им союз распался там же, на берегах Скамандра, едва только отзвенели мечи: поделив добычу, все расползлись по логовам. И никому из них эта война не принесла удачи. Агамемнон, на которого Нестор возлагал большие надежды, которого, стоя за его спиной, намеревался сделать правителем всей Эллады, был убит собственной женой и ее любовником. Одиссей бежал в неизвестность. Остальные кончили не лучше. Все вернулось к прежнему – к скопищу то и дело схватывавшихся в кровавой грызне царьков крохотных государств. Идеи Нестора не возымели действия то ли измельчали властители и не в состоянии были эти идеи воспринять, то ли… Отважиться на логическое завершение этой мысли он не мог.

Очень хотелось бы о многом забыть: что Тиндарей – отец Елены, Клитемнестры, Кастора и Полидевка, верный сподвижник Нестора, – обязан троном Гераклу. Что сам он, Нестор, шагнул во взрослую жизнь спутником Геракла, участником похода аргонавтов. Но впоследствии честолюбие и зависть разгорелись в сердце, выжигая его начисто, превзойти старшего товарища в подвигах и славе хотелось нестерпимо, и не стало у Геракла врага яростнее и непримиримее Нестора, и его молодость забылась накрепко не только им, но и всеми остальными. Даже беспристрастные авторы, писавшие об аргонавтах и начале славных дел Геракла, не помнили, что Нестор Многомудрый – былой сподвижник Геракла и не последний из аргонавтов. Может быть, и сам Геракл об этом забыл.

Можно было записать на свой счет и свержение Тезея – но к чему оно привело? Умница Анакреон – себе на уме, он готовится к схватке за опустевший трон, с непроницаемым лицом выслушивает поучения, вежливо благодарит, но про себя думает, что Нестор принадлежит прошлому и мог бы убраться восвояси. Он был бы неплохим учеником, но не собирается брать Многомудрого в учителя. И Гомеру он не нужен, у того своя философия талант в сочетании с полным отсутствием предрассудков и моральных препонов, никого он пальцем не тронет, но с железной логикой обоснует каждое движение своего стилоса и найдет ему оправдание, ссылаясь на высшие интересы творчества. В конце пути нестерпимо хочется иметь рядом человека, способного тебя понять, – и сознаешь в глубине души, что такого человека не найти.

Глядя в пламя, он с трудом вспомнил полузабытую весну, выступавшего в поход Геракла и себя рядом с ним – молодого, веселого, в доспехах, только что покинувших оружейную мастерскую. Кажется, звучала флейта, звонко смеялись женщины, и нежные лепестки яблоневого цвета осыпали доспехи. А «Арго» – соленая свежесть ветра, скрип канатов, тугой, как девичья грудь, парус и встающие впереди зеленые склоны таинственных берегов Колхиды. Ведь было! Было!

Но куда все унеслось, где растаяло? Где лица женщин и друзей, где неподдельные победы?

«Хоть бы убил меня кто–нибудь», – подумал Нестор.

Знакомо ломило колени, снова пекло под ложечкой, не впервые поднималась к горлу изжога, и поясница давно уже отзывалась на резкие движения сверлящей болью. Извечные стариковские недуги не давали забыть о себе. Если подумать, ничего уже не меняло то, что где–то лежала рукопись Архилоха, что новые отчаянные головы готовились перевернуть мир. Ворота Аида скрипели над самым ухом, и оставить после себя оказалось нечего.

Все рассыпалось. Да и было ли?

19. СТРЕЛЫ ЭТОГО ДНЯ

С горы Гаргетта открывался великолепный вид на Афины – город раскинулся, как красивая игрушка на столе великана. Отсюда, с высоты, не рассмотреть было отбросов и грязи, прохудившихся заборов и облупленных стен, уродства, злобы, нищеты и несправедливости. Можно было отдаться мечтам и представить, что их не существует вовсе. Но огромные бронзовые барельефы на крыше Дома Богинь Вихря назойливо лезли в глаза, как ком грязи на белой простыне, их прекрасно было видно и отсюда.

Эант смотрел не на них, а на море, усеянное плавно скользящими над голубой водой разноцветными парусами. Он все–таки раздобыл меч и то и дело касался его рукой, но рассматривать не решался – боялся, что Назер отберет.

– Красиво, правда? – спросил Назер, и кто–то кивнул. Вокруг стояли еще человек десять, опиравшихся на копья и топоры. – Куда ты смотришь, Эант? Ты вон туда посмотри – не берут его ни годы, ни бури…

На желтом песке чернел накренившийся на левый борт старый корабль, отсюда, с горы, расстояние, отделявшее его от воды, казалось ничтожным, он словно готов был сняться и поплыть, разворачивая испачканный кровью парус.

– Меня всегда интересовало, кто разнес ему борт, – сказал Назер. Мидакрит, вы это сами сделали, верно?

– А кто же еще? – хмуро сказал Мидакрит. – Нужно было сразу разломать его на дрова.

– Ничего, успеем. Эант, отдай–ка меч Мидакриту, он ему привычнее.

Эант насупился, но Назер сам расстегнул перевязь:

– И нечего бычиться. Драться – дело нехитрое. Драться за умы – дело посложнее. И именно это именно тебе предстоит, так что не торопись лезть в свалку.

– Ага! – сказал кто–то. – Они готовы, Назер.

На окраине города, на фоне густой серебристо–зеленой листвы олив, посаженных вдоль дороги в Элевзис еще во времена царя Эгея, вспыхнул ослепительный солнечный зайчик. Погас, снова блеснул, и еще раз, и еще.

Назер отвинтил крышку цисты, осторожно вытащил стрелы. Наконечники налились багровым сиянием, казалось, они шевелятся – и люди отодвинулись.

Назер положил стрелу на тетиву. На его руках вздулись мышцы, он до предела натянул лук, помедлил, словно этот миг, проводивший борозду между прошлым и настоящим, борозду, которую невозможно уничтожить и никогда не забыть, имел свой вкус и запах, и его нужно было запомнить, вздохнув полной грудью. У Эанта замерло сердце в слабом ужасе, тишина была прозрачной и тяжелой.

То ли тетива выбросила стрелу в прохладный осенний воздух, то ли стрела сама рванулась вперед. Может быть, ей самой смертельно надоел за эти годы бронзовый сосуд, может быть, она на свой лад радовалась свежему воздуху и простору. Пронзительный свист вязнул в ушах, как попавшая при купании вода. Нестерпимо яркая алая искра, словно поджигающая в полете воздух, оставляла за собой огненную нить – казалось, ее увидят и слепые. Эта нить протянулась над дворцом и храмами, кварталами ремесленников и базарными площадями, садами и улицами, коснулась бронзовых гарпий, и крыша Дома Богинь Вихря провалилась внутрь, дымя и разваливаясь, взлетел столб желтого пламени, смешанного с черными клубами дыма, здание рассыпалось, как сложенный детворой из щепок домик. На улицах замелькали крохотные фигурки – люди бежали туда, где буйствовал огонь.

Назер наложил на тетиву вторую стрелу, и еще одна огненная нить протянулась над Афинами. Словно клок высушенного солнцем сена, вспыхнула казарма «гарпий» возле гончарных рядов. Теперь там и сям появлялись новые кучки людей, целеустремленно спешивших к заранее известной им цели, и предметы, которые они несли в руках, временами отбрасывали яркие блики солнце играло на блестящих остриях мечей, топоров и копий.

– Давай! – азартно выкрикнул Эант. – Там еще казарма, у фонтана!

Назер, натянувший было лук, внезапно повернулся и выпустил стрелу совсем в другую сторону, в направлении моря. Ослепительно сверкавшая нить пролегла над песком, алая искра коснулась старого корабля. Померещилось или правда было – над пустынным берегом пронесся стон бессильной злобы. Столб дыма потянулся к небу.

– Вот так, – сказал Назер. – Клянусь огнем, в мире и так достаточно падали.

Он вновь стал похож на очень красивого веселого сатира, белые зубы сверкали из буйной бороды, глаза смеялись, и по–прежнему было ясно каждому смотревшему на него, что земля велика и могуча, что ее хмельные соки кипят животворящей силой, что ни угасания, ни смерти – нет.

– Малыш, я вижу на твоем лице выражение триумфатора, – сказал он. Рано, ты уж поверь. Всего лишь три столба пламени. Нам еще столько предстоит сделать. Особенно тебе – твоим оружием будет слово. Пошли?

Он поправил меч и стал спускаться с горы, и за ним двинулись другие. Эант заторопился следом. Впервые он не обиделся, когда его назвали малышом.

1985