Текст книги "Дон Жуан. Правдивая история легендарного любовника"
Автор книги: Александр Аннин
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Присмирел и бастард Энрике Трастамарский, а рыцарство северной Кастилии лицемерно принесло присягу верности дону Педро.
Вот здесь поневоле задумаешься… Уже сколько веков твердят о бессмысленности кровопролития и массовых репрессий. Но если бы это было так на самом деле! Тогда, быть может, за многие тысячелетия правители, глядишь, наконец усвоили бы эту «непреложную истину». И перестали бы истязать свой народ, поскольку это, дескать, бессмысленно. Подобно тому, как, например, короли хорошо уяснили другую истину: нельзя обижать и обделять своим вниманием национальных героев. Ибо несть числа самодержцам, которые лишились трона (и жизни) в результате ссор с народными любимцами.
А много ли земных владык было низложено по причине кровопролития? Бессмысленных, как нас уверяют историки, массовых казней?
В том-то и вся беда, что бессмысленность деспотизма вовсе не является непреложной истиной. Она, эта истина, очевидна лишь для гуманистов и либералов. Но не для народов и их властителей!
Во время репрессий люди, приближенные к трону самодержца, быстро смекают, что деспоту перечить никак нельзя. Они страшатся тирана и… уважают его, как это ни странно звучит. Люди же низших сословий, наблюдая казнь своего сюзерена, хоть и скорбят, но в глубине души злорадствуют. Вельможа, разодетый в пух и прах, который еще недавно считал своих крестьян или ремесленников быдлом, ныне растоптан и унижен! И бедняки приходят к весьма утешительному для себя выводу о тщете поиска богатства и чинов. «Не так уж плохо я устроился в этой жизни, – весело думает голодранец. – Во всяком случае, гораздо лучше моего господина, сваренного в кипятке». И за благую участь – возможность жить, дышать, плодить детей, пить вино в трактире – он искренне благодарит… Кого же? Кровавого тирана! И воспевает его в народных балладах и романсах.
И вот уже деспот, превозносимый своими подданными, мнит себя «карающей десницей Божией»! А сия десница никак не может быть несправедливой.
В первые месяцы своего царствования дон Педро был непопулярен в народе. Но он начал массовые казни, и его принялись славить на всех углах и перекрестках.
Значит, правильно он делал, что лил реки крови.
К такому совершенно естественному выводу и пришел король Педро Жестокий.
*
В Бургосе дону Педро сообщили, что бастард Фадрике сбежал из-под ареста. После этого известия король вызвал из заключения другого своего единокровного брата, семнадцатилетнего бастарда Тельо.
– Дон Тельо, – начал король, – вы знаете о том, что ваша мать, Элеонора де Гусман, умерла?
Объятый страхом дон Тельо скороговоркой произнес заученную фразу:
– У меня нет ни отца, ни матери. Только вы, государь.
– Вот и отлично, – кивнул дон Педро. – К сожалению, ваши старшие братья, близнецы Энрике и Фадрике, находятся в бегах. Вместо того чтобы быть рядом со своим королем. Если в ближайшее время я не увижу их подле себя, то прикажу отсечь вам голову, дон Тельо. Пишите письма!
Забегая вперед, скажем, что королю Педро пришлось долго ждать, прежде чем дон Фадрике все-таки прибыл к нему, дабы спасти своего младшего брата (на приезд Энрике дон Педро не рассчитывал). И Фадрике, магистра ордена Сант-Яго, «черные гвардейцы» забили палками насмерть прямо на глазах короля. А тот как ни в чем не бывало в это время играл в шахматы с доном Хуаном де Тенорио. Впоследствии придворные шептались, что, объявив другу мат, дон Педро приказал отрезать голову убитого единокровного брата Фадрике, сварить ее и скормить своему любимому черному догу, которому король наконец-то дал кличку Агат.
На этом приступ королевского гнева сошел на нет. И он отпустил дона Тельо. Впоследствии этот бастард то примыкал к мятежному Энрике Трастамарскому, то предавал его и переходил на сторону короля… В конце концов Педро Жестокий все-таки приказал отрубить голову дону Тельо.
Вскоре после зверского убийства дона Фадрике «черные гвардейцы» по приказу короля прибыли в замок Кармона, где находились в заключении двое других бастардов – Хуан и Педро. «Посланцы смерти», как в народе часто называли «черных гвардейцев», убили подростков и привезли их отрезанные головы королю. «Чем заслужили смерть эти молодые принцы? Когда, в какой момент они изменили своему государю?» – восклицал хронист того времени.
Но все это будет потом. А сейчас в августе 1350 года кортесы Вальядолида безоговорочно признали власть короля дона Педро. Что в общем-то было предрешено задолго до вступления королевского кортежа в официальную столицу Кастилии и Леона.
– Его надо срочно женить, – как-то сказал Марии Португальской канцлер Альбукерке. – Так мы хотя бы на время прекратим эти бесконечные пытки и казни!
– Сватовство и организация венценосной свадьбы – дело долгое, – нахмурилась королева-мать. – А меры требуются незамедлительные…
– Ничего, – пожал плечами Альбукерке. – Я об этом позабочусь. Я постараюсь подобрать дону Педро очаровательную, бесподобную любовницу, в объятиях которой он позабудет о кровопролитии.
Глава 10
Между тем в королевских домах Европы дона Педро к этому времени, несмотря на его молодость, уже прозвали «вечным женихом». Первое сватовство состоялось, когда маленькому инфанту едва исполнилось одиннадцать лет. Отец дона Педро, король Альфонсо, приглядел для него подходящую, с политической точки зрения, невесту – принцессу Бланку, дочь наваррской королевы Жанны Второй и ее соправителя Филиппа д’Эврё. Девочка была ровесницей кастильского инфанта и уже в столь раннем возрасте обещала стать красавицей.
Однако тогда, в 1345 году, дело не дошло даже до обручения. Виной тому были, во-первых, небрежность и высокомерие короля Альфонсо, который вел переговоры с наваррской стороной, а во-вторых, тайное нежелание властителей Наварры породниться с кастильским королевским домом.
Тогда Альфонсо XI перевел свой взор на север и остановил выбор на принцессе Жанне Плантагенет, дочери английского короля Эдуарда III, с которым был в хороших отношениях. Здесь переговоры прошли успешно, и тринадцатилетняя Жанна отплыла со своей свитой в Бордо. Оттуда она должна была в сопровождении кортежа направиться в Вальядолид для венчания с доном Педро, которому в ту пору уже исполнилось четырнадцать. Но в Бордо английская принцесса скончалась от чумы.
*
Став королем Кастилии, дон Педро сразу вспомнил обиду, нанесенную ему Наваррой в 1345 году. Среди его первых распоряжений были и такие. Во-первых, снести ветхий королевский замок в Севилье и построить на его месте новый роскошный дворец. Тем самым новоиспеченный самодержец дал понять, что столица Кастилии фактически переносится из Вальядолида на юг, в главный город Андалусии. К тому же король повелел, чтобы примас Испании – дон Гомес де Манрике – отныне именовался архиепископом Толедским и Севильским, тогда как раньше он был просто Толедским.
Следующим волеизъявлением короля Педро было решение устроить в пустующей Большой мечети арену для проведения петушиных боев. Это зрелище добропорядочные христиане любили почти так же сильно, как бои быков. Особенно в Андалусии, где всегда были самые лучшие бойцовые петухи. Незадолго до вступления короля Педро на престол в Хересе даже вывели особую бойцовую породу – галлосьерезанос.
Но, надо сказать, затея устроить петушиную арену в Большой мечети успеха не имела: севильянос не пожелали находиться в стенах ненавистного мусульманского храма. И дон Педро потерял интерес к Большой мечети.
Наконец в сентябре 1350 года дон Педро приказал канцлеру Альбукерке немедленно возобновить переговоры о женитьбе на юной Бланке д’Эврё. Прошлый отказ выдать за него принцессу Наварры дон Педро воспринимал как пощечину. Меж тем ситуация в соседних странах – Франции и Наварре – в корне изменилась. В 1349 году королева Наварры Жанна II стала очередной венценосной жертвой «Черной смерти», и на престол в Памплоне сел ее сын, семнадцатилетний Карл д’Эврё, получивший прозвище Злой [17] . А его сестра, шестнадцатилетняя Бланка д’Эврё, в 1350 году уже была вдовой.
История ее недолгого замужества просто шокировала европейскую общественность того времени. Став королем Наварры, Карл Злой в конце 1349 года милостиво принял сватов из Парижа. Дело в том, что Карл помышлял о французском троне, поскольку у него имелись определенные права на корону Франции: он был правнуком по мужской линии короля Филиппа III Смелого, а его мать была единственным выжившим ребенком Людовика Х. При удачном стечении обстоятельств Карл Злой мог занять французский престол. К тому же у него были обширные владения в Нормандии, Бретани и Лангедоке.
Младшая сестра Карла Злого, Бланка д’Эврё, была объявлена невестой наследника французского престола – принца Иоанна. Тридцатилетний Иоанн только что овдовел: его супруга Бонна Люксембургская, от которой он имел одиннадцать детей (большинство из них умерли в раннем возрасте), осенью 1349 года скончалась от чумы.
Пятнадцатилетняя красавица Бланка прибыла в Париж для бракосочетания с овдовевшим наследным принцем Иоанном. Но вот беда: за месяц до того чума забрала и Жанну Хромоножку, супругу французского короля Филиппа VI Счастливого, отца принца Иоанна. Едва увидев невесту своего сына, вдовый пятидесятишестилетний монарх влюбился в нее до беспамятства и… объявил, что сам вступит в брак с Бланкой д’Эврё. И это Филипп осуществил незамедлительно.
Надо сказать, такого рода «фортели» в исполнении монарших особ не были слишком большой редкостью. Так, в 1200 году английский король Иоанн Безземельный, младший брат Ричарда Львиное Сердце, отнял невесту у своего военачальника графа Хьюго де ла Марша.
Будучи приглашенным на свадьбу, дородный и обрюзгший Иоанн Безземельный исполнял почетную миссию: вел шестнадцатилетнюю невесту де ла Марша, Изабеллу Эймарскую, к алтарю. Как вдруг обратился к епископу с приказом:
– Эй, епископ! Обвенчай-ка нас, да немедленно!
Отец невесты, граф Эймар, начал было что-то лепетать о невозможности и безбожности подобного решения, на что король ответил:
– Ты и твоя дочь принадлежите мне. И обязаны мне повиноваться. Давай начинай обряд, епископ!
Епископ подчинился…
Кстати, существует предание, что один из португальских монархов вообще ухитрился жениться на… двойнике невесты. Сама невеста внезапно скончалась за два дня до свадьбы, и, чтобы заполучить огромное приданое, король и его приближенные утаили ее смерть. К алтарю, скрывая лицо (якобы от смущения), пошла подходящая по росту и фигуре девица.
Но в своем надругательстве над церковными таинствами бракосочетания и миропомазания дальше всех зашел сын короля Португалии Альфонса IV Смелого – Педру I, который занял трон в 1357 году. Еще будучи наследником престола, Педру Португальский вел распутную жизнь. Женатый, он, не таясь, жил с любовницей Инесс де Кастро, от которой имел четырех детей. Но в 1355 году Инесс была зарублена секирой по приказу его отца, Альфонса IV.
Став королем, Педру I надумал… обвенчаться с мертвой Инесс. Ее полуистлевший труп извлекли из могилы в Коимбре и доставили в Лиссабон. Затем останки одели в королевские одежды, возложили на череп корону и посадили на трон. Епископ совершил обряд венчания и миропомазания трупа в качестве королевы Португалии. Придворные, едва не теряя сознание, по очереди подходили к скелету и целовали край платья. Те, кого при этом начинало тошнить, были немедленно казнены. Потом Инесс торжественно захоронили в королевской усыпальнице.
Так европейские монархи использовали свою неограниченную власть. Но никогда еще короли не отнимали невест у своих сыновей!
Наследник французского престола принц Иоанн был настолько потрясен низким поступком своего венценосного родителя Филиппа VI, что с ним произошел некий сложный психический надлом. С той поры будущий король Франции, вошедший в историю как Иоанн Добрый, превратился в гомосексуалиста. Он, конечно, женился потом – куда деваться! Но истинной «женою» Иоанна стал его кузен, молоденький и смазливый Карл де ла Серда [18] – родной племянник отравленного доном Педро Кастильским графа Хуана Нуньеса де Лары.
Между тем ополоумевший от страсти Филипп VI Счастливый, будучи на сорок с лишним лет старше Бланки д’Эврё, несколько месяцев кряду практически не выходил из ее спальни. Он забросил все дела и каждый день приказывал лекарям готовить ему чудодейственные напитки, призванные поднять его мужскую силу. В конце концов пожилой король скончался от физического истощения – на потеху не только своих подданных, но и всей Европы.
Бланка стала вдовствующей королевой Франции, а на французский престол взошел ее бывший жених, ставший вместо этого пасынком тридцатиоднолетний Иоанн Добрый. Вот тут-то в Пари и прибыли сваты от дона Педро Кастильского. И тогда Бланка произнесла свои знаменитые слова:
– Королева Франции не выходит замуж вторично!
Послы дона Педро вернулись в Севилью ни с чем. Правда, юная Бланка скоро горько раскаялась в своем высокомерном отказе стать королевой Кастилии. Ее неосмотрительно сказанные слова услышали во всех королевских домах Европы: больше к Бланке так никто и не посватался. Она удалилась от мира в захолустный замок Мелен, где стала вести почти монашеский образ жизни. Одинокая, увядающая день ото дня, вдовствующая французская королева частенько смотрела на портрет красавца дона Педро. Смотрела со слезами горького сожаления…
*
Весной 1351 года между королем доном Педро и канцлером Альбукерке произошел следующий разговор:
– Дон Альбукерке. – спросил король, – насколько мне известно, у наваррского короля Карла есть еще одна сестра по имени Бланка?
– Вы совершенно правы, государь, – с готовностью ответил канцлер. – Но Бланка де Бурбон ему не родная сестра, а кузина. Кстати, по матери она племянница французского короля Иоанна. Бланка – дочь герцога Пьера де Бурбона, весьма храброго и уважаемого во Франции полководца [19] . Я как раз думал поговорить с вами о ней…
– Так говорите же, – кивнул дон Педро.
– Ей почти четырнадцать лет, и внешностью она превосходит всех принцесс и королев. У Бланки огромные лиловые глаза, которые меняют цвет, становясь по временам синими; у нее золотые вьющиеся волосы. Прелесть, а не девушка. Она так прекрасна, что была бы достойна стать супругой величайшего из земных королей, даже если бы была простолюдинкой. Бланке де Бурбон не требуются ни роскошные одежды, ни драгоценности. Пытаться сделать такую девушку еще красивее, чем она есть, это все равно, что золотить золотую монету.
– Правда? – удивился дон Педро.
– Истинная правда, государь, – заверил повелителя Кастилии Альбукерке. – Сейчас донна Бланка живет при дворе своего дяди, короля Франции Иоанна. Прикажете послать в Париж нашего придворного живописца, чтобы он сделал портрет Бланки де Бурбон для вашего величества?
…Иоанн Добрый не хотел ссориться с Карлом Злым, который был против брака дона Педро и Бланки де Бурбон. Но гораздо страшнее для короля Иоанна была бы ссора с Кастилией. Англичане уже захватили юго-запад Франции, включая Бордо, и потому союз с доном Педро, чей флот стоял в непосредственной близости от оккупированных Англией французских территорий, был очень нужен Парижу.
А потому художник, присланный из Севильи, с одобрения короля Франции начал писать портрет прекрасной принцессы Бланки.
Часть третья Рождение легенды
Глава 1
В мае 1351 года король Педро назначил дона Мендосу, адмирала галер, главой свадебного посольства к французскому монарху Иоанну Доброму. Среди сватов также были несколько знатных кастильцев, которых сопровождали пятьдесят рыцарей и большое количество оруженосцев, конюхов и лакеев.
Дон Хуан де Тенорио с завистью смотрел на собиравшихся в чужие страны кастильских дворян.
– Мой отец тоже был адмиралом галер, как и дон Мендоса, – как бы невзначай напомнил он королю.
Дон Педро вскинул брови.
– Намек понял. Стало быть, ты тоже не прочь прокатиться в Париж? Да?..
Так в последний момент дон Хуан стал членом королевского свадебного посольства. Он был радостно возбужден – отчасти еще и потому, что предстоящая миссия очень неплохо оплачивалась.
Границу Франции пересекли в начале июня. Здесь послов встретил со своей свитой владетельный виконт Нарбоннский [20] , которому король Иоанн поручил сопровождать гостей до Парижа.
Виконт был сорокалетним человеком с хорошими манерами и незаносчивым нравом. Поскольку никто из кастильской делегации по-французски не говорил, все дальнейшее общение гостей с потомками галлов происходило на латыни. Собственно, никому и в голову не пришло взять во Францию переводчика: все более-менее образованные люди того времени свободно изъяснялись на латыни. На латыни писали торговые и политические договоры, философские и научные труди, стихи, на латыни признавались в любви. Этот язык считался возвышенным и благородным. Во всех церквах Европы службы совершались исключительно на латыни.
Дона Хуана поразила шляпа виконта: у нее были неестественно широкие поля. Таких шляп в Кастилии не делали, а в Севилье мужчины традиционно ходили в беретах.
– Это наша парижская выдумка, – со смехом пояснил Нарбонн. – У этой шляпы чисто житейское предназначение.
– И в чем же оно заключается? – поинтересовался де Тенорио.
– Приедете в Париж, поймете, – хитро посмотрел на него виконт.
Однако все-таки не утерпел и объяснил:
– Не знаю, как у вас в Севилье, но у нас в Париже очень тесные улицы, причем вторые этажи домов сильно выступают над первыми, так что даже днем света белого не видно.
– А при чем тут широкополая шляпа? – вмешался адмирал Мендоса.
– А при том, что сверху на прохожего или всадника то и дело выливают ночные горшки, – расхохотался виконт. – И такая шляпа позволяет хоть как-то защитить лицо и платье. Советую обзавестись… Еще лет тридцать назад король Филипп Красивый издал специальный указ: прежде чем вылить вниз ночной горшок, надо трижды прокричать: «Поберегись!» Но, к сожалению, этот указ почти никто не исполняет…
Они долго ехали через заболоченные земли виконта Нарбоннского и, наконец, в середине июня прибыли в Авиньон.
Чума унесла в могилу половину населения города, и на место умерших со всех концов Европы в Авиньон стекались желающие заработать, так как папа развернул широкомасштабное строительство в своем стольном граде. Тысячи разноязыких людей, не понимая друг друга, изъяснялись главным образом жестами.
– Вот он, новый Вавилон, смешение языков! – восклицал виконт Нарбоннский. – А вот и вавилонская башня…
Он указал на помпезный новый дворец папы римского, возведенный в неслыханно короткий срок.
– Здесь, в Авиньоне, мы содержим в плену папу римского, – гордо сообщил виконт.
Дон Хуан, глядя на грандиозный папский дворец, окруженный парком, невольно думал: «Если это и плен, то, во всяком случае, чертовски роскошный».
В действительности же авиньонское пленение заключалось в том, что папой, как правило, избирали француза и политика святого престола сильно зависела от воли французского короля. Что касается Авиньона, то папа здесь был полным хозяином: он три года тому назад купил город и окрестности со всеми, как говорится, потрохами.
Кавалькада переправилась через величаво текущую Рону по красивейшему в Европе мосту Святого Бенезета. Река была усеяна многовесельными лодками под разноцветными парусами. Как пояснил виконт Нарбоннский, вот-вот должна была начаться традиционная июньская регата.
Авиньон радовал глаз. Чума здесь уже шла на убыль, и потому всадникам ни разу на пути следования через город не встретились ни похоронные процессии, ни телеги могильщиков. Под раскидистыми платанами жители неторопливо потягивали местное вино, было видно, что они уже не опасаются общения, поскольку оно перестало быть рискованным. Город радовался исцелению от затянувшейся болезни.
Прямо на мосту Святого Бенезета горожане устроили танцы. Из-за этого многочисленным всадникам пришлось ненадолго задержаться: хохочущие простолюдины поначалу никак не хотели уступать дорогу растянувшейся на целую милю кавалькаде. Кастильские рыцари уже было приготовились разогнать весь этот сброд тупыми концами пик и ударами мечей (плашмя, разумеется). Но… Ни у одного не поднялась рука на счастливых, безобидных людей. И ситуация, к счастью, разрешилась без избиения мирных горожан: по совету виконта Нарбоннского пляшущим авиньонцам кинули несколько пригоршней монет. И путь через мост стал свободен.
Все это время дон Хуан, не отрываясь, смотрел на высокую гору, увенчанную шапкой снега, которая высилась на горизонте.
– Я вижу, Дон Жуан, вас заинтересовала эта гора. Она называется Мон-Ванту, что означает Ветреная гора, – пояснил виконт Нарбоннский, проследив за взглядом кастильского гостя. – Самая высокая гора в Провансе.
– Вообще-то, монсеньор, меня зовут дон Хуан, а не дон Жуан, – счел нужным уточнить Тенорио, которого покоробило искажение его имени.
– Привыкайте, сударь! – весело возразил Нарбонн. – Во Франции вас повсеместно будут называть именно дон Жуан. И не ищите в этом ничего обидного для себя. Просто таковы особенности нашего галльского произношения.
Действительно, во все время пребывания во Франции дона Хуана величали доном Жуаном, причем произносили это имя с нежным подсюсюкиванием: «Жюан». Сначала это раздражало кастильца, но потом он и в самом деле привык.
Все прибывшие и сопровождающие расположились на ночлег в Старом папском дворце. Поначалу дон Хуан подумал было, что их представят папе Клименту, ныне проживающему в Новом дворце. Он был бы не прочь своими глазами увидеть наместника Божия. К разочарованию дона Хуана, подобный визит не входил в планы виконта Нарбоннского. Однако и покидать Авиньон он явно не торопился.
Когда на следующее утро дон Хуан зашел к Нарбонну, то застал у него сухопарого старика, который что-то объяснял виконту. Приход Тенорио прервал их увлекательную беседу.
– А, дон Жуан, проходите, будьте любезны, – обрадовался виконт. – Позвольте представить: это знаменитый мастер Гийом. А знаменит он тем, что как никто другой во всей Франции умеет изготавливать камеи и геммы. Я когда-то имел честь заказать мсье Гийому несколько агатовых камей.
При упоминании агата у дона Хуана екнуло сердце.
– Вот, дон Жуан, не изволите ли взглянуть, если вам, конечно, интересно, – обратился к Тенорио мастер Гийом. – Это так называемый облачный агат. Виконт, как большой ценитель, считает, что абрис овала должен быть несколько менее вытянут.
– Я в этом ничего не понимаю, – пробормотал Тенорио.
Он рассматривал выпуклый профиль очень красивой женщины, искусно вырезанный на овальном плоском камне величиной с дублон.
– Эту камею заказал мсье Гийому мэтр Франческо Петрарка, – со значением произнес виконт Нарбоннский.
Дон Хуан никогда не слышал о Петрарке, но сделал вид, что это имя ему хорошо известно. Однако наблюдательный виконт Нарбоннский сразу же распознал невежество кастильца.
– Мэтр Франческо – величайший из всех поэтов, живущих сейчас на земле, – с почтением в голосе пояснил он. – Еще десять лет назад его короновали в Риме, на Палатине, лавровым венком. Я счастлив тем, что лично знаком с этим человеком. Нынче он здесь, неподалеку, в своем поместье Воклюз. Мсье Гийом прямо сейчас отправляется к мэтру Франческо, чтобы доставить ему эту камею. И я намерен воспользоваться случаем, чтобы вместе с мсье Гийомом посетить мэтра Франческо. Когда еще представится такая возможность? Тем более что я слышал, будто Петрарка собирается навсегда уехать в Италию.
Дон Хуан собрался с духом и обратился к мэтру Гийому:
– А что вы, как знаток агатов, можете сказать об этом камне?
И он, не снимая перстня с безымянного пальца, продемонстрировал его резчику камей и гемм.
Мастер Гийом задумался.
– Это смотря что вы хотите знать, сударь. Я вижу чрезвычайно качественный черный агат. Но цена его, уверяю вас, не слишком велика.
– Дело не в цене, – принялся оправдываться дон Хуан. – Меня интересуют магические свойства…
– Это не по моей части, – недовольно заметил мэтр Гийом.
Было видно, что ювелир скептически относится ко всякого рода суевериям.
– А знаете что, дон Жуан, – вмешался виконт. – Не желаете ли вы поехать с нами к мэтру Франческо? К вечеру мы вернемся в Авиньон. Насколько мне известно, нелюдимый Петрарка охотно беседует с интересными иностранцами, каковым вы, сударь, безусловно, являетесь. Если же мы с мэтром Гийомом отправимся к нему вдвоем, то Петрарка уделит нам от силы минут пятнадцать.
У дона Хуана не было ни малейшего желания ездить лишний раз туда-сюда: впереди и без того был неблизкий путь в Париж.
– Дело в том, – продолжил Нарбонн, – что мэтр Франческо изучил магические свойства всех известных человечеству минералов. Думаю, он сможет просветить вас насчет перстня. И уверяю, что это доставит удовольствие ему самому.
Глава 2
В этот же день мэтр Гийом, виконт и де Тенорио отправились в местечко Воклюз, где находилось тихое поместье Франческо Петрарки. Двигались по направлению к заснеженной горе, так восхищавшей дона Хуана.
Стояло мягкое июньское утро, наполненное ласковым солнцем Прованса. Все ехали шагом, благо до Воклюза было рукой подать, а неспешная езда позволяла вести беседу.
– Мэтр Франческо – священник, который не отслужил в своей жизни ни одной мессы, – рассказывал мсье Гийом.
Было видно, что он вовсе не испытывает к своему прославленному заказчику того пиетета, который испытывал виконт Нарбоннский.
– Как же он стал священником? И зачем? – удивился дон Хуан.
– Как зачем? – усмехнулся мастер. – За стихи, сударь, денег не платят. Вот кардинал Джиованни Колонна и решил материально поддержать своего дружка. Ведь священнику положены бенефиции.
– Что-что? – переспросил Тенорио.
– Бенефиции. То есть доходы с земельных угодий, – пояснил мсье Гийом. – А Петрарка вместо благодарности ухитрился поссориться со своим благодетелем. Правда, они вроде бы успели помириться, перед тем как Колонна помер от чумы… Вообще, странный человек этот ваш мэтр Франческо. Хороший поэт, а постоянно брюзжит, ругает наш прекрасный город Авиньон. Говорит, что это мерзейший из городов, подобие ада. Чем ему не угодил Авиньон? Не понимаю.
Виконт по большей части хранил молчание. Дон Хуан не переставал поражаться: как это простой камнерез осмеливается держать себя чуть ли не на равных с таким вельможей, как виконт Нарбоннский? Тенорио не понимал, что люди искусства стоят во Франции столь высоко, что даже принцы крови почитают за честь принимать их в своих домах.
– Скажите, а кто та женщина, чей профиль изображен на облачном агате? – спросил дон Хуан.
– Это мадонна Лаура, муза мэтра Франческо, – ответил за мсье Гийома виконт Нарбоннский. – Ей он посвятил все свои сонеты. Она умерла от чумы около трех лет назад. Здесь, в Авиньоне.
– На самом деле в девичестве ее звали Лора де Нов, а в замужестве – Лора де Сад [21] , – счел нужным уточнить мсье Гийом. – Я делал для нее несколько гемм и камей. Господин Петрарка слегка поэтизировал ее имя, ведь «Лаура» созвучна «лавру». Кстати говоря, она вовсе не была так уж красива. Довольно простое лицо, заурядная фигура… Просто я тоже в своем роде поэт, и, работая над камеей, старался смотреть на эту женщину глазами мэтра Франческо. Надеюсь, он узнает в каменном профиле свою музу. Между прочим, мсье Жуан, я не из пиетета называю ее музой мсье Петрарки. Только муза, и больше ничего!
– Это как? – спросил дон Хуан.
– А так. Между ними никогда ничего не было. По-моему, они даже ни разу не общались. Господину Петрарке это было не нужно.
Дон Хуан был потрясен. У него не укладывалось в сознании, что можно всю жизнь любить женщину и даже не сделать попытки покорить ее. Не иначе этот Петрарка просто неспособен на близость с представительницами прекрасного пола. Тогда понятно, почему он стал монахом…
– Нет, вы не подумайте, Петрарка – нормальный мужчина, даром что монах, – словно угадал его мысли мсье Гийом. – У него незаконная дочь в Италии, а еще, говорят, где-то есть сын…
Дорога пошла вверх, и вскоре вдали, на холме, показались черепичные крыши Воклюза, церковь с остроконечным шпилем. Ветер донес блеяние овец и крик петуха. Въехали в рощу. По камням струился широкий ручей, от которого повеяло прохладой. Кричали чибисы. Вспугнутая ржанием коней, тяжко раскинув крылья, взлетела цапля.
– Кстати, вы знаете, мэтр Франческо называет себя гражданином рощ, – сказал виконт Нарбоннский. – Не правда ли, поэтично? Дайте-ка припомнить… Ммм… Ага! Вот! Слушайте: «Города – враги моим мыслям, а леса – друзья… В городе я совсем другой человек, нежели в деревне. Тут я повинуюсь природе, а там – чужому примеру». Это мэтр Франческо написал в своем трактате об уединенной жизни.
– Он пишет трактаты?
– По большей части. И, между прочим, ставит их куда выше, чем свои знаменитые сонеты.
Дорога свернула к скалам, и они увидели над ручьем одинокую фигуру, облаченную в коричневый шерстяной балахон с капюшоном – одеяние монахов-францисканцев. Человек удил рыбу. Поплавок из перьев сносило потоком, и рыболов то и дело подтягивал снасть вверх по течению.
– Это он! – воскликнул виконт.
Всадники спешились, и Нарбонн первым пошел к королю европейской поэзии. Дон Хуан наблюдал, как вельможа почтительно подходит к полному, высокому мужчине лет пятидесяти.
– Приветствую вас, венценосный стихотворец! – громко возгласил виконт.
– А, это вы, Нарбонн, – обернулся Петрарка; в голосе его послышалось некоторое пренебрежение.
Мэтр Гийом наклонился к уху Тенорио.
– Слышали? – прошептал он, усмехнувшись. – Сколько высокомерия у этого мсье Франческо! Знаете, как он говорит? Это, мол, только так кажется, что я живу при папах, королях и виконтах. На самом деле они живут при мне! Каково, а?
Тенорио сделал неопределенный жест.
– Чем выше положение собеседника, – продолжил ювелир, – тем демонстративнее он выказывает свое превосходство. Так что мой вам совет, дон Жуан: старайтесь казаться скромнее, и вы заслужите симпатию Петрарки. Не говорите о своей высокой должности!
«Нужна мне его симпатия! – усмехнулся про себя дон Хуан. – Не понимаю, отчего сильные мира сего набиваются в друзья к поэтам? Ну, рифмует человек разные слова. Какой же это подвиг? Разве он заслуживает славы и поклонения? Не полководец ведь, в конце-то концов!»
– Вы привезли камею? – между тем спросил Петрарка у мсье Гийома. – Показывайте скорее!
– Позвольте, мэтр Франческо, представить вам нашего гостя из Севильи: дон Жуан де Тенорио, – произнес виконт Нарбоннский.
Петрарка сухо кивнул: ему не терпелось оценить работу мэтра Гийома. Тот достал небольшую деревянную шкатулку и протянул ее Петрарке. Поэт пристально вгляделся в женский профиль. Все молчали. Глаза Петрарки увлажнились.
