Текст книги "Зло именем твоим"

Автор книги: Александр Афанасьев (Маркьянов)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Но Омар…

– Омар – агент Бабара. И фанатик. Его выдворили из Пакистана, потому что у нас и без него хватает работы. Таких Омаров, как он… найдется достаточно, медресе «Хаккания» работает и сейчас. Если Омар не вернется из этого боя – никто не будет горевать об этом, а я – меньше всего.

Тот же день, вечер

Провинция Кандагар, Афганистан

К мулле Мохаммаду Омару пустили не сразу.

Под медресе – особо никем не признанное, но медресе не хватало, потому ходили и сюда – Омар и его люди заняли два небольших здания в пригороде Кандагара, даже не в самом городе, оттуда надо было ехать, это была уже кишлачная зона. Когда-то давно здесь была школа, когда-то давно здесь были учителя, которые пытались учить детей. Они погибали сами – для душманов учителя были смертельными врагами, их предписывалось уничтожать с особой жестокостью, чтобы отбить у других охоту учительствовать или учиться. Потом, когда пришли другие времена, в школьном здании, построенном на деньги шурави, открылось медресе, в котором преподавал Омар, рассказывая Коран и шариат так, как он знал их сам, как его научили ваххабиты в медресе «Хаккания». Поскольку в этом кишлаке не было муллы, его и стали называть мулла. Мулла Омар.

Майор Алим Шариф подъехал к зданию бывшей школы, когда был уже вечер, когда темнело, подъехал на «Тойоте» с пакистанскими номерами, которую сопровождала еще одна «Тойота» с пулеметом «ДШК» в кузове. Вместе с ними было несколько человек – наиболее опытных караванщиков. Над головной «Тойотой» развевался высунувшийся из окна черный флаг – флаг священной войны, джихада, с начертанной на нем шахадой. Майор вышел, огляделся, «Тойота» проехала дальше и остановилась, направив на медресе ствол пулемета. Все было как обычно – нищие, лепящиеся к горным склонам домишки, звенящий на галечном перекате ручей, зеленка рядом с ним, догорающий где-то за горами закат, как будто высвечивающий горы изнутри. Все было как всегда, как и сто лет назад, если не брать здание школы и ржавую тушу БТР с дырой в борту – у переката.

Вздохнув, майор Шариф пошел к школе.

Ему заступил дорогу один из этих– в черных чалмах, которые носят только они, с автоматом Калашникова в руках. Их было немного, ищущих знаний, они старались держаться вместе и помогать друг другу, даже говорили на каком-то таинственном, никому особо не понятном языке, пусть в основе его был обычный пушту. От талиба пряно пахло гашишем, он что-то жевал и молча преграждал ему путь. Обкурился до того, что не было видно зрачков – одни бельма.

– Прочь, – сказал майор пакистанской разведки.

Талиб не ответил, не отступил, он стоял, как живой труп, как истукан.

Неизвестно, чем бы закончилась эта история, потому что этихтут было человек шестьдесят, но у Шарифа были опытные люди, были «ПК» и «ДШК». Талиба отодвинул в сторону такой же, в черной чалме, но с нормальными, человеческими глазами. Просто молча отодвинул в сторону и вышел вперед – «Тойоты» уже увидели.

– Во имя Аллаха Милостивого и Милосердного, Господа всех миров. Вся хвала Аллаху, Единому, Который ослабляет планы кафиров, Единому, Который сотрясает сердца тиранов и вселяет страх в отступников…

Майор Шариф прервал гнусавые, с надрывом в голосе причитания:

– Скажи мулле, что я хочу его видеть. Я майор пакистанской армии, если ты понимаешь, о чем речь. А если не понимаешь – просто пропусти меня.

– Мы собирались встать на намаз.

– В таком случае я хочу совершить намаз вместе с вами.

Отказать мусульманину в праве совершить намаз было тяжким оскорблением, и талиб знал это. Поэтому он пропустил Алима Шарифа в здание школы, а следом ушел и «часовой», бросив на произвол судьбы пост.

Это был четвертый по счету намаз из пяти, которые каждый правоверный обязан выполнять в течение дня – намаз магриб. Он выполняется сразу после захода солнца и является символом смерти. А время последних проблесков света до полного их исчезновения и наступления темноты, время между намазами магриб и иша (ночным намазом) – символизирует то, что обычно человека будут помнить лишь короткое время после его смерти. И потом забудут.

Майор Шариф разулся, совершил омовение – вуду, чтобы очиститься. Ему нашелся молитвенный коврик, старый совсем – но дело ведь не в этом, правда? В большой комнате, которая раньше была классом – снесли внутреннюю стену, объединив два класса в однин, – майор встал на колени вместе со всеми и погрузился в мелодичный распев ракатов, делая то же, что и все.

Отдав Аллаху положенные ракаты, прочитав фразы, завершающие молитву, майор Шариф поднялся. Ему почему-то было неприятно на душе, как будто он кого-то обманул.

Мулла тем временем приблизился к нему, бледный, с черной повязкой на глазу, со шрамом на лице. Когда шурави пришли сюда – он вступил с ними в бой и едва не был убит. Ходила легенда, что когда осколок шурави ударил его и глаз повис на нерве – это было как раз возле мечети, – мулла рукой оторвал глаз, бросил его в сторону, потом отколупнул глины со стены мечети, пожевал и закрыл рану. Потом продолжил бой. Насколько это было правдой – судить никто не брался.

– Мы рады видеть брата в вере своей в нашем доме, – нараспев сказал мулла, голос у него был сильным и приятным.

– Аллах направил мои стопы сюда, Аллах и мой долг, – ответил Шариф.

– Нет и не может быть никакого долга, кроме долга перед Аллахом, и долг этот так велик, что никогда нам не отдать его. Разве не сказал Дауд, обращаясь к своему Господу: «О Аллах, как я могу воздать Тебе полную благодарность, если за то, что я благодарю Тебя, я уже опять должен благодарить Тебя». И Аллах ответил ему: «О Дауд, теперь ты познал Меня».

– Долг перед Аллахом не противоречит долгу пуштуна накормить гостя…

* * *

За столом они были все вместе, ели довольно бедно. Майора поразил один факт – несмотря на бедность, на столе было мясное блюдо, здесь было где пасти скот, и поэтому мясо здесь все-таки было. Мулла Омар отказался есть мясо, хотя все моджахеддины ели его, накладывая из общего блюда. Вместо этого он взял лепешку и, макая ее в кислое молоко с зеленью, стал ее есть, не обращая внимания на евших мясо сподвижников.

– Почему вы не едите мясо? – спросил Шариф с любопытством и подозрительностью, увидев это, он тоже не стал есть мясо.

– Горе нам, Аллах покарал нас раздорами и ненавистью за то, что мы впали в ширк и безбожие, подчинились тагутам, и пока мы не придем к совершенству таухида – голод и болезни не уйдут с нашей земли. Только когда на последнем клочке нашей земли поклонение будет принадлежать одному лишь Аллаху и когда у самого последнего бедняка на столе будет мясо – только тогда и я вкушу его, того, что разрешил нам Всевышний в пищу.

– Омен, – синхронно оторвавшись от пищи, произнесли остальные.

Майор Шариф смотрел ему в глаза и видел, что мулла не шутит, он серьезен, как никогда…

* * *

После совместной трапезы они поднялись туда, где мулла спал, – комнату охранял вооруженный талиб.

Поверил ли ему майор? Ни черта не поверил, скорее разуверился еще больше, потому что слова – это одно, а дела – совсем другое. Он знал, что делал мулла Омар со своими сподвижниками здесь. В этой школе работала учительница, присланная из Кабула, она была так глупа, что не бежала, как остальные. Моджахеды изнасиловали ее прямо в школе, все вместе, а потом четвертовали. Все это делалось со словами об Аллахе.

– Какие вести ты принес из Пакистана, брат? – Мулла Омар сильно изменился, теперь он был почти нормальным.

– Не из Пакистана. Я служу здесь.

– Я знаю, – сказал Омар, – ты безбожник, так и не пришедший к Аллаху.

– Я совершил намаз вместе с вами.

– Это ничего не значит. Ты обращался к Всевышнему с положенными словами, но в твоей душе нет жажды, ее напоили коммунисты ядом харама.

– Жажды чего?

– Жажды таухида. Ты чужой.

Майор покачал головой:

– Тогда почему ты разговариваешь со мной? Убей меня, и покончим с этим.

– Мы примем нусру ^[34]от тебя. Примем ради приближения того часа, когда на земле Афганистана не окажется ни одного человека, кто бы не признал Аллаха и не склонился перед ним в почтении.

– Скорее это мне нужна нусра. Мне нужны все люди, каких я могу собрать.

– Для чего тебе нужны люди?

– Чтобы покарать грабителей и убийц. Шариат запрещает воровать.

– Это правда, но он не запрещает брать на джихад. Кто эти люди?

Майор передал фотографии, вместе с пачкой денег и письмом. Письмо было написано на арабском языке, отправитель был в Пешаваре. Там же, где была мечеть и медресе «Хаккания», рассадник ваххабизма.

Мулла снова повел себя странно, он прочитал это письмо несколько раз, раз за разом, потом – спрятал его за пазуху, как будто боялся, что его отнимут.

– Приказывай, – коротко сказал он.

* * *

Естественно, майор Шариф, как опытный, подготовленный советскими военными специалистами диверсант, и не подумал выдвигаться к логову банды на броне: даже шурави теряли броню в кандагарской зеленке, что уж говорить о них, не имеющих ни достаточного количества обученных людей, ни резерва, ни поддержки с воздуха. Зеленка была давно заминирована, тропы знали только местные – но местные-то как раз были, люди муллы Омара привели того, кто эти тропы знал. Выступление наметили на следующий вечер.

* * *

Три грузовика – «Урал» и две разбитые бурубахайки выехали этим вечером на дорогу, ведущую в Кабул, но остановились у самого края зловещей зеленки. Дальше ехать было опасно – местным было наплевать и на шариат, и на Аллаха, они делали намаз, а потом шли разбойничать и грабить. Они пойдут на прорыв потом, на максимальной скорости, когда дело будет сделано.

– Здесь… – сказал проводник, – здесь начинается дорога.

Майор Шариф надел маску, шерстяную, такие используют пакистанские коммандос, но здесь от нечистой шерсти только саднит лицо. Ничего, можно потерпеть.

– Точно здесь? – спросил он проводника.

Один из боевиков Омара, сидевший в машине – тоже с бельмами вместо глаз, совершенно безумного вида – тронул и так испуганного проводника за плечо.

– Аллах жестоко покарает тебя, если ты солгал нам, ты умрешь смертью шакала и не услышишь даже запаха рая. Если ты лжешь сейчас – подумай, стоит ли это того.

– Я не лгу, эфенди, Аллах свидетель, – испуганно сказал проводник, – не лгу. Все так, как я и сказал.

– Аллах да будет тебе свидетелем…

Майор похлопал рукой по рации, посмотрел на боевика:

– Смотри. У меня такая и у тебя такая же, понимаешь?

– Да, брат, понимаю. Я сам воевал против неверных и знаю, что это такое, тогда такие были только у амеров.

– Теперь она есть у тебя. Смотри, она настроена, вот это – не трогай. Понимаешь – не трогай.

– Не трогай, – повторил талиб.

– Как только услышишь мой голос или увидишь две ракеты, понимаешь – две ракеты, одна за другой, – поезжай вперед, куда – ты знаешь. Понял?

Майор объяснял талибу, что нужно делать, точно так же, как ему самому в школе объясняли шурави. Но шурави учили их грамоте, чтобы они были такие же грамотные, как и сами – а этого никто грамоте не учил, только вдалбливали в голову, что надо убивать неверных.

– Но до того, как ты услышишь мой голос – ни с места, понял? Никуда не уезжай.

– Я понял, амер.

– Все. Мы пошли.

– Аллах с вами, амер.

– Да, Аллах с нами…

Девять человек – в масках, восемь из них с оружием соскочили с грузовиков и растворились во тьме…

* * *

За время войны кандагарская зеленка превратилась из озелененного русла реки, одного из немногих мест в Афганистане, где Аллах может послать трудолюбивому земледельцу хороший урожай, в смертельно опасный лабиринт, где незнающий человек сгинет навеки. Русские сбрасывали на зеленку кассетные бомбы, минировали ее с вертолетов и вручную, мины ставили и моджахеды. По ней били всеми видами бомб, в том числе полуторатонными и трехтонными. В зеленке было полно змей, они любят места, где есть зеленая лоза и рядом вода. Наконец, в зеленке были кяризы – древние оросительные системы, идущие от реки на многие километры тоннели, по которым может пройти человек.

Наконец, в зеленке могли быть боевики, бандиты. Стоит хоть одному начать палить – и о скрытности можно забыть.

Человек сидел около полуразрушенного близким ударом бомбы строения, сидел на небольшом валуне. Во тьме отлично был виден огонек сигареты или косяка с чарсом – типичное времяпрепровождение для бандита. Было уже темно, и сколько еще таких вот… может быть в окрестностях – было неизвестно.

Алим сделал знак рукой – и бойцы, среди которых были как пакистанцы, так и афганцы, залегли на тропе, а один из них сбил с ног проводника и навалился на него, поставил колено на спину, чтобы не убежал. Этот дом можно было бы обойти одному человеку, но не девятерым, тем более что один из них – такой же бандит, и как он поведет себя – неизвестно.

Приняв решение, Алим вытащил нож – он сделал его таким же, как делали шурави: заточенный, зачерненный кусок арматурины, рукоять из тонкой веревки, плотно обмотанной и посаженной на клей, ножны из куска резинового шланга. Перекинув автомат за спину, он скользнул вперед…

* * *

Боевики, захватившие машины и водителей – они стояли тут же, прямо на улицах кишлака, места не хватало, – располагались в одном из дальних выносных постов системы обороны Кандагара – это всегда был бандитский край, и при шурави здесь было три линии обороны. Объект напоминал крепость, два этажа, что здесь редкость, пулеметные гнезда, перекрытые траншеи. Конечно же, бандиты почти не предпринимали мер предосторожности – только наверху, у крупнокалиберного пулемета были двое, остальные – кто спал, кто обкурился, несколько сидели в разных местах на открытом месте, обнимая свое оружие, – то ли просто спали, то ли обкурились, а то и все это вместе. Несмотря на кажущуюся легкость задачи – могли быть проблемы, особенно если эти уроды у пулемета не умрут сразу.

– Вали… – шепотом сказал Шариф.

– Да, эфенди.

– Кончай.

Проводник захрипел, забулькал горлом, скорчился на земле – он им был больше не нужен, они прошли…

– Джавад, бери брата и наверх. Вон туда, – майор показал пальцем, – будь готов. Иди осторожнее, могут быть мины и растяжки, иди очень осторожно. Ты будешь стрелять только тогда, когда начнут стрелять они, не раньше. Как только дойдешь – посигналь фонариком, одна вспышка – готов. У тебя есть фонарик с красным стеклом?

– Да, амер.

– Отлично, вот им ты и просигналишь. Не стреляй, пока не начнут стрелять они.

– Я понял, амер, а что мне делать потом?

– Сиди, пока я не отсигналю тебе так же. Как только увидишь сигнал такого же фонаря – спускайся, но осторожнее, лучше тем же путем, что ты шел туда. Ты все понял?

– Да, амер.

– Иди. Аллах с тобой.

Двое – Джавад, который раньше воевал в составе спецподразделения ХАД, и его младший брат, который два года воевал у душманов, – ушли с тропы. Путь их был опасен, хоть бандит и уверил, что они не выставляли новых минных полей – в зеленке могло оказаться все что угодно, ее слишком долго минировали, не оставляя карт минных полей. Если они сейчас подорвутся – атаковать придется в лоб и сразу…

– Торкам.

– Да, амер.

– Ты лучше всех из нас бросаешь гранаты. Можешь бросить гранату так, чтобы она попала туда, где пулемет?

Торкам немного подумал.

– Смогу, амер.

– Тогда ты должен подобраться ближе. Следи вон за тем… как только он упадет – начинай. Или когда начнется стрельба. Не подведи нас, Торкам.

– Я скорее умру, амер.

– Не время умирать. Аллах с тобой, Торкам, иди.

Торкам, тоже афганец, воевавший в отрядах Хекматьяра, а потом прибившийся к ним и полюбившийся своей безотказностью, исполнительностью и умением очень точно кидать гранаты, пополз вперед.

Майор Алим Шариф беспокоился напрасно – были не те времена. Это раньше… когда в горах действовал советский спецназ, амер банды мог расстрелять обкурившегося на посту моджахеддина, потому что проспавший атаку мог погубить весь отряд. Сейчас никто никого особо не боялся, шурави ушли, а вместо них воевали такие же бандиты, разболтанные, недисциплинированные вояки, так и норовящие поспать, обкуриться, кого-то ограбить…

Когда с возвышенности, с которой простреливалась б ольшая часть поста, отсигналили – майор, увидевший это в ночной прицел своего автомата, повернулся, целясь в обкурившегося боевика, сидящего у стены. Затвор лязгнул громче, чем был звук выстрела, черный мешок начал заваливаться набок. Майор перевел прицел дальше, нажал еще раз. Что-то едва заметно плеснуло, душман повалился на бок.

Никто даже не обратил внимания на то, что произошло.

На крыше хлопнуло, подобно новогодней хлопушке, Новый год стали отмечать при шурави, палили в небо из всего, что было в руках, теперь перестали, патронов нет, вспышка на мгновение высветила тело пулемета и погасла. Больше пулемет этот опасности не представлял.

Бойцы бросились вперед по тропе, возглавляемые Шарифом, до блока было метров семьдесят, раньше это пространство было вырублено, уничтожено под ноль, чтобы никто не мог подобраться незамеченным к крепости шурави, сейчас заросло.Когда добежали – в кишлаке уже слышались крики, основная часть банды ночевала не на блоке, она ночевала в кишлаке, в домах – и сейчас они выскакивали полуодетые, с оружием в руках – кто бежал к блоку, потому что там было тяжелое оружие и даже танк, неисправный, брошенный шурави, – а часть, наоборот, бежала прочь, в зеленку. С горки кишлак стегалитрассы Джавада с братом, у них была снайперская винтовка и пулемет, сыгранный дуэт, от блока бил майор Шариф – его автомат с ночным прицелом и глушителем бил прицельно, вырывая из жизни то одного душа, то другого. Их было много, больше сотни – творящие харам, прикрываясь именем Аллаха, – и сейчас Аллах отвернулся от них. Спастись можно было только одним способом – бегством…

Аллах акбар!

* * *

Талибы – черные, как вороны, как грифы, с черными чалмами на головах – ходили по месту ночного боя, подбирали оружие, но по карманам убитых не шарили.

В одном из блиндажей, где раньше были советские солдаты, обнаружили рабов, водителей машин, нескольких рабов с предыдущих налетов и двух девочек-подростков, похищенных бандитами с понятными целями. На рабов было страшно смотреть. Одну машину успели разграбить, половину собрали, половины не было – видимо, бандюки уже успели продать.

На стволе танковой пушки висел со свернутой шеей Джемаль, главарь банды. Местные жители опасливо подходили, смотрели. Для них он был властителем их жизней – а теперь он висел на стволе танковой пушки. Демонстрация была наглядной и убедительной.

Майора Шарифа и его людей нельзя было отличить от талибов, они так же были одеты во все черное и навертели черные чалмы на голову. Светиться не стоило.

Мулла, пользуясь случаем, решил выступить перед людьми, для этого у него был старый мегафон. Шарифу до этого, в общем-то, не было никакого дела, он сейчас рассаживал водителей по машинам, тридцать машин и всего две конвойные, опасно, группа на двух бронетранспортерах уже выдвинулась на окраину Кандагара, связь есть, если что – она сорветсянавстречу им, но все равно желательно бы пройти зеленкубез потерь. Хватило того, что уже случилось… груз вовремя не пришел, и проблемы в любом случае будут. Тем не менее – вполуха Шариф слушал то, что говорил мулла Омар.

С именем Аллаха Милостивого, Милосердного, Хвала Аллаху, Господу Миров, мир и благословение предводителю моджахиедов Пророку Мухаммаду, его роду, сподвижникам и тем, кто последовал по его прямому пути вплоть до Судного Дня. Ассаляму алейкум уа Рахматуллаху уа Баракятуху! Слушайте же меня, ибо я объявляю войну бандитам и безбожникам, которые хуже кафиров, потому что сначала взывают к Аллаху, а потом объявляют войну правоверным и творят харам. Это путь – путь расулюллах, путь, по которому мы следуем. Единственный путь к миру на нашей земле – путь Джихад фи-сабилиллях, и мы пойдем по нему, пока в его конце поклонение не будет принадлежать одному лишь Аллаху!

– Амер…

Майор, который о чем-то задумался, вернулся в этот мир.

– Говори, Торкам.

– Все машины готовы. Четыре из них выведены из строя настолько, что их пришлось подцепить к другим машинам.

– Но они дойдут?

– Я надеюсь, амер. Больше десяти километров в час давать не стоит, иначе будут неприятности. Надо успеть до заката.

– Тогда едем прямо сейчас. Ободри братьев, мы все сегодня сделали правильно.

– Благодаря вам, амер, мы побили разбойников, не потеряв ни одного человека.

– Благодаря вам всем, Торкам. Благодаря вам всем. Иди в хвостовую машину. Ты мне сегодня нужен там.

Ретроспектива

Сентябрь 1996 года

Кабул, Афганистан

Мулла Омар

Мохаммад Омару Ахунзада, известный как мулла Мохаммад Омар – основатель и духовный лидер движения Талибан, родился в 1959 году в небольшой деревне Нодех около Кандагара в семье бедных крестьян. Отец Мохаммада умер рано, поэтому будущему правителю Афганистана пришлось уже в юности стать кормильцем в семье. Он стал деревенским муллой и открыл свое медресе. В семьдесят девятом году он вступил в ряды моджахедов и воевал против Советской армии, потом против войск правительства Афганистана, оставшегося до 1992 года со времен «ограниченного контингента» советских войск. В этой войне мулла Омар был четыре раза ранен и потерял правый глаз.

Неожиданный взлет движения муллы Омара начался именно с тех самых пор, когда была уничтожена банда Джемаля, освобождены заложники, а сам Джемаль повис на стволе танковой пушки. Произошедшее стало известно, более даже не по умыслу пакистанской разведки, просто люди, уставшие от безумия войны всех против всех, потянулись к мулле Омару, чтобы присоединиться к силе, несущей порядок. Тем более что сила эта была в чем-то справедлива и хорошо воспринималась жителями Афганистана. Привыкшие за время войны к немыслимой для цивилизованных стран жестокости и дикости, они с радостью восприняли новые порядки: смерть за убийства и разбой на дорогах, отрубание рук за воровство, забивание камнями до смерти жены, проявившей неверность. Все это было по законам шариата, источника права, понятного для правоверных афганцев, а правоверными в регионе были почти все, это был пуштунский край. Что же касается забивания женщин – то и тут афганские мужчины восприняли это с пониманием, потому что безбожный пуштунский режим освободил женщин, дал им невиданную волю и право перечить мужчине, а афганский мужчина не может считать себя мужчиной, если жена не считает его господином, первым после Аллаха. ^[35]

Немаловажную роль сыграл тот факт, что новообразованное движение не грабило и не убивало. Любая война – партизанская, повстанческая – ведется за счет населения, грабят его обе стороны, и победитель в этой войне всегда вынужден оставаться наедине с народной ненавистью. Талибы вели себя чрезвычайно корректно, все продовольствие им либо привозилось, либо они покупали его за деньги. Мулла Омар кое-что перенял от своих пакистанских друзей, он смог создать систему финансирования движения, а потом и государства, которая даже не слишком зависела от наркотиков. Производства в Афганистане почти не было, облагать налогами здесь было нечего – но была торговля. С самого начала мулла Омар ввел очень тяжелый налог на торговцев, такой, что стоимость товаров поднималась едва ли не втрое. Но этот налог был налогом на безопасность и стабильность, торговцы были вынуждены платить даже такой налог, только бы жить в какой-то понятной системе координат, знать, что их не ограбят и не убьют на дороге. Впоследствии мулле Омару удалось взять под контроль и значительно, на порядок, сократить выращивание опиума – за его культивирование полагалась смертная казнь для всей семьи.

Кандагар взяли быстро, практически без боя, все боеспособные части Хекматьяра были севернее, сражались с войсками Масуда и Достума, причем сражались довольно вяло. Сам Хекматьяр отнесся к появлению талибов на территории, которую он, безусловно, считал своей, довольно пассивно и позволил им развиваться и разрастаться. Недостатка в рекрутах у талибов не было, на тот момент это была единственная сила, к которой бойцы шли добровольно, лозунг «сражайтесь за Аллаха» нашел отклик в сердцах простых афганцев. К тому же – если другие жили грабежом, что ограбил, то и твое, – у талибов платили жалованье. Почти сразу же в движении появились опытные военные специалисты – в основном пуштуны из числа бывших людей Таная, который также благоволил новому движению, хотя и был в рядах армии Хекматьяра. Все это – организованность движения, изначальное наличие у него большого количества денег, появление в рядах движения военных специалистов, странное поведение прежде не терпевшего конкурентов, тем более в своем тылу, Хекматьяра, который фактически прикрыл движение и дал ему вызреть в большую армию, – делает смешной версию, что движение возникло случайно, по воле малограмотного деревенского муллы.

Скопив силы, после Кандагара пошли по соседним провинциям, захватывая их практически без боя, население встречало людей в черных чалмах с радостью, как избавителей от тирании местных князьков, вступало в его ряды. Как-то странно рассосалось воинство Хекматьяра, влившись в ряды Талибана, а сам Хекматьяр, живой и здоровый, уехал в Пакистан, чтобы заниматься бизнесом и наркоторговлей, он проявится вновь только в 2002 году, а потом, в девятом, американцы признают его «умеренным» ^[36]и начнут с ним переговоры. Начался переход на сторону талибов мелких полевых командиров, бывших ранее сторонниками Масуда, Раббани и Достума, – они могли воевать против Хекматьяра, но не могли воевать против партии Аллаха, так называли себя талибы. Масуд, опытный военачальник и полевой командир, понял, к чему идет дело, и оставаться в Кабуле не захотел – он приказал оставить столицу и отходить на север. Там у него было неприступное логово – Пандшер, надежно взять который не удавалось и Советской армии, а его союзник Достум мог прикрыться Салангом, через который вел единственный тоннель. Кроме того – Масуд понимал и националистическую подоплеку движения Талибан: если по пуштунским территориям они шли как триумфаторы, то на севере жили национальные меньшинства Афганистана, которые пуштунов не пустят на свою землю в принципе, какими бы лозунгами те ни прикрывались. По некоторым данным, Масуд предлагал бывшему президенту Наджибулле уходить с ним, он так и жил все это время в миссии ООН, – но Наджибулла отказался. То ли не поверил Масуду, то ли по каким-то другим причинам, может быть, считал, что он, как пуштун, договорится с другими пуштунами.

Но он ошибался…

* * *

Второй за последнее время штурм Кабула прошел сложнее, чем первый – Масуд, отходя, оставил небольшой арьергард, и сейчас он с боями отступал по направлению к баграмской дороге. Перехватить путь отхода не было никакой возможности, авиации у талибов не было, мобильных сил очень мало, да и нужны они были в других местах. Да и задачи такой, на блокирование отступающих, никто не ставил – отходят и пусть отходят.

Перестрелки еще гремели – некоторые защитники отказались покидать город, оставались в нем до конца, Кабул все же был не пуштунским, население в основном говорило на дари, не на пушту, – когда с юга в город въехали несколько автомобилей «Тойота» и различных грузовых машин, эта колонна шла от самого Кандагара. В грузовых машинах были талибы, хорошо подготовленные и уже обкатанные в боях части, отличавшиеся даже внешним видом – здоровые, темноволосые, молодые, с длинными черными бородами, хорошо вооруженные. В легковых автомобилях были пакистанцы – специальная группа, возглавляемая бригадиром Фахимом. В числе пакистанцев был и Алим Шариф, теперь уже подполковник. Звание ему присвоили досрочно, через два месяца после вызволения захваченного бандитами каравана, когда по Афганистану поползло,и пакистанская разведка приняла единственно верное в такой ситуации решение.

Если не можешь остановить процесс – возглавь его!

Алим Шариф не был в Кабуле несколько лет, последнее, что он помнил о нем – смазанныевпечатления бегства, бег волчьей стаи навстречу пропасти, и теперь он смотрел на город, где когда-то ему дали квартиру, как будто видел его впервые. Кабул изменился – никакого общественного транспорта, мало машин, что-то горит, стены избиты пулями, на улицах не защитники революции, молчаливые, строгие – а талибыгде-то стреляют, где-то грабят, где-то потрясают автоматами, кричат «Аллах акбар!», стреляют в воздух. Выбитые стекла, закрытые дуканы, усыпанные самыми разными гильзами улицы в рытвинах от снарядов, которыми обстреливали Кабул вот уже несколько лет, следы пожаров на некоторых домах. Ощущение катастрофы, острое ощущение горящего, рушащегося в пропасть мира.

Колонна, возглавляемая «Тойотой», свернула по нужному адресу, проезжая мимо дома, «Тойота» дала сигнал и проехала дальше, набитый боевиками грузовик боднулпрочные ворота. Потрясая автоматами, с воинственными воплями, они бросились на приступ.

Бригадир Фахим брезгливо наблюдал за всем через тонированные стекла машины. Его британское воспитание, полученное при посольской школе, остро протестовало при виде таких вот зрелищ, хотя не понимать их необходимости он не мог.

Сотрудники ООН, конечно же, не могли ничего сделать с ордой, они понимали, за кем пришли эти бородатые, вонючие, озверевшие люди, и не собирались умирать ради этого человека.

– Господин бригадир, они могут там все поджечь.

– Ты прав… – сказал бригадир, – надо идти. Держись рядом со мной.

Грузовик – старый индийский «Мерседес», разукрашенный всеми цветами радуги, преграждал вход во двор миссии ООН, Алим вышел вперед, с силой долбанул прикладом по двери со стороны пассажира.

– Ты, сын осла, сдай назад, не видишь, что ли?!

Водитель послушно нажал на газ, машина сначала дернулась вперед, окатила тяжелым солярным, оседающим на языке выхлопом. Потом, кашляя изможденным мотором, подалась назад, тяжело выкатываясь на улицу и перекрывая ее длинным кузовом.

В здании был полный бардак, били стекла. Из здания уже несли– неважно, что для этих компьютер – всего лишь непонятный ящик, неизвестно зачем существующий. На базаре можно продать, а если не купят – выкинуть. Двери были вынесены, сорваны с петель.

В здании копошились, пакистанские коммандос вышли вперед, чтобы провести группу, щедро раздавали удары прикладами зазевавшимся. Комната, где находился президент, была хорошо известна – пакистанская разведка приложила немало сил, чтобы узнать – где именно, в какой части здания скрывается Наджибулла. Штурмующих предупредили – за его смерть при штурме всех повесят. Возможность разобратьсяим дадут потом.

Президента сбили с ног и немного помяли – но он все же был жив. Мухаммед Наджибулла, бывший акушер, бывший посол, бывший начальник ХАД и бывший президент Афганистана – а теперь просто изгнанник в собственной стране – сидел на полу в комнате, где он жил, в окружении злобно смотрящих на него пуштунов – талибов. Простая комната, здесь даже нет окна, стол, стул, походная койка. Несколько книг.