Текст книги "Поместье-банкрот и муж обормот (СИ)"

Автор книги: Алекса Алс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

7

– Хозяйка, куда диваны заносить? – парочка нанятых рабочих улыбается мне во весь рот, когда я прохожу мимо них, деловито подбоченившись и стараясь держаться так, будто точно знаю, что делаю, хотя в душе у меня бурлит целая буря сомнений.

А вдруг я опять что-нибудь перепутаю, укажу не туда, и потом придётся всё перетаскивать? Но виду я не подаю – статус хозяйки полуразваленной усадьбы обязывает.

– В гостиную несите. Да аккуратнее там! Мне эти диваны в двенадцать золотых обошлись! – голос мой звучит убедительно, даже чуть резковато, и я сама удивляюсь, как быстро научилась так говорить.

Ещё пару недель назад я бы переживала, извинялась, просила не шуметь и не царапать пол, а теперь в каждом моем слове власть и ответственность.

И не потому, что я вдруг стала такой важной, а потому, что слишком много денег и сил ушло на эти проклятые диваны, и мысль о том, что их могут повредить, заставляет меня внутренне сжиматься от ужаса.

– Будет сделано! – рабочие резво берутся за дело, подхватывают тяжёлые диваны с такой лёгкостью, будто те из папье-маше, а не из дуба с обивкой, и вот уже через несколько минут скрываются в проёме дверей, ведущих в усадьбу.

Новеньких дверей, стоит заметить, – не тех скрипучих и облупленных, что были здесь раньше, будто стыдясь самого вида дома и стараясь поскорее захлопнуться, чтобы никого не впускать.

Эти новые двери пахнут свежей древесиной и лаком, они тяжёлые, солидные, и каждый раз, когда они закрываются с глухим, уверенным стуком, мне кажется, что дом вздыхает с облегчением: наконец-то его перестали стыдиться.

Я останавливаюсь, отхожу на несколько шагов назад, чтобы увидеть усадьбу целиком, и смотрю на дом, будто вижу его впервые.

Крыша новая, со свежей черепицей, уложенной ровно, без щелей, через которые раньше лился дождь прямо на лестницу. Стены местами с новой кладкой, где старый камень заменили на такой же по цвету, но без трещин и сколов.

Всё покрашено, отштукатурено, и даже неровности, которые раньше бросались в глаза, теперь сглажены, прикрыты слоем краски, словно дом надел праздничный наряд.

Даже на окнах виднеются горшки с цветами – простыми, но яркими, с пышными зелёными листьями и мелкими розовыми соцветиями, которые кивают головками на ветру, будто здороваются со мной.

Красота. И от этой красоты у меня на секунду перехватывает дыхание, потому что она – результат моего упрямства, моих споров с мастерами, моих бессонных ночей, когда я сидела над сметами и пыталась понять, на чём можно сэкономить, а на чём ни в коем случае нельзя.

– Ох, госпожа Катрин, я даже и не мечтала, что доживу до того момента, как всё здесь станет таким ухоженным, – Марта приближается ко мне с двумя огромными вёдрами горячей воды, пар поднимается от них тонкими струйками, завивается в воздухе и тут же тает.

Видно, хочет набрать лохань в палатке на улице для мытья.

Мой муженёк её об этом попросил?

От одной мысли об этом у меня внутри всё поджимается от раздражения. Опять он устраивает себе удобства, не дожидаясь, пока в доме всё будет готово по-человечески.

– Куда вёдра тащишь-то, Марта? – спрашиваю я, и в голосе моём звучит не столько приказ, сколько усталость от бесконечных бытовых сражений, в которых я чувствую себя полководцем, ведущим армию против хаоса.

– Так ведь господин повелел набрать лохань для помывки. Ваша ванная комната, сказал, в доме ещё не готова, – Марта говорит это тихо, почти шёпотом, будто сама понимает, что новость не из приятных, и боится меня расстроить.

Она кажется даже немного растерянной от моего странного вопроса, будто боится, что я сейчас начну ругать её за то, что она вообще посмела выполнять распоряжения мужа. Но я лишь с усмешкой киваю головой в знак согласия, потому что ругаться на Марту – всё равно что ругать кошку за то, что она ловит мышей. Она просто делает свою работу.

– Да, Марта, не готова ещё, – вздыхаю я, и этот вздох выходит долгим, тяжёлым, будто из меня разом выходит весь воздух. – Рабочие, заразы такие, в ней уже две недели возятся, и кафель ровно положить не могут. То тут у них вровень, а с другой стороны выпирает. То, блин, наоборот.

А мне-то так хочется уже водных процедур не под открытым небом… Аж сил нет. Да ещё и ванну такую большую прикупила – чугунную, тяжёлую, с изогнутыми ножками, будто она создана для того, чтобы в ней нежиться часами, а не для того, чтобы пылиться в сарае.

Я каждый день представляю, как войду в светлую, тёплую комнату, где пахнет свежей штукатуркой и лавандой, как опущу ноги в горячую воду и на минуту забуду обо всех проблемах. А вместо этого приходится мыться в палатке, где любой ветер может откинуть полог и выставить тебя напоказ всему двору.

– Ладно, неси, – говорю я, и моё ленивое позволение звучит как капитуляция перед неизбежным.

Марта с облегчённой улыбкой исчезает за углом, а я же продолжаю руководить ремонтными работами, потому что если за ними не следить, то того и гляди сделают что-нибудь тяп-ляп, а потом придётся переделывать, тратя ещё больше денег и нервов.

Я хожу вдоль стен, заглядываю в окна, проверяю, ровно ли кладут доски, не криво ли вешают карнизы, и чувствую себя одновременно хозяйкой и надсмотрщиком, и от этого двойственного положения мне иногда хочется сесть прямо на землю и заплакать, но я не позволяю себе такой роскоши.

Через полчаса замечаю своего муженька, который воровато пробирается вдоль лежащих на земле досок, стопок и какого-то строительного мусора в направлении нашей с ним помывочной палатки.

Он старается держаться в тени, прижимается к стене, будто надеется, что его никто не заметит, и эта его неуклюжая попытка остаться незамеченным вызывает у меня не раздражение, а почти весёлое предвкушение: вот сейчас я ему испорчу его личную голую пенную вечеринку!

Утащу все запасы его бинтов и сожгу прямо в центре нашего двора – пусть все видят, что никакой он не раненый герой, а обычный симулянт, который слишком уж полюбил роль страдальца.

Все бинты, что хранились в доме, я у него уже отобрала, перерыла все ящики, сундуки и даже потайной шкафчик за портретом прадеда, куда он пытался их спрятать.

Остались только те, что на нём. Вот их-то он мне и не пожелал отдать без боя – стоял посреди спальни, перевязанным с ног до головы, будто мумия, и смотрел на меня с таким оскорблённым видом, будто я покушаюсь не на его бинты, а на самое дорогое, что у него есть.

Но сейчас он в лохани расслабится, обмотки свои скинет, и тут сразу станет ясно, что он симулянт, так как никакие шишки и порезы не заживают столько времени, сколько он ходит со своими бинтами, как с короной на голове.

Крадусь за ним следом, стараясь ступать бесшумно, хотя доски под ногами предательски поскрипывают, и замираю около тряпичной стены в цветочек, которая отделяет палатку от остального двора.

Ткань тонкая, в мелких розово-голубых цветочках, и сквозь неё пробиваются приглушённые звуки. Тихий плеск воды, довольное кряхтение, которое у Руперта всегда вырывается, когда он погружается в горячую воду, и лёгкий всплеск, будто он нарочно шевелит ногами, чтобы поднять волны.

Как только слышу этот знакомый звук, тут же вламываюсь внутрь, едва сдерживаясь, чтобы не крикнуть: «Это обыск! Всем оставаться на своих местах!» Но сдерживаюсь, потому что не то Руперт от испуга выскочит из лохани и побежит наших работников своим графским достоинством смущать, а мне потом придётся выслушивать их перешёптывания и делать вид, что ничего необычного не происходит.

– Ты что здесь делаешь? – его голос звучит резко и в нём смешались раздражение и волнение, потому что он видимо сам не знает, что сейчас от меня ожидать.

Муженёк встречает меня хмурым недовольным взглядом, в котором есть что-то от запуганного пса, который не знает, то ли я сейчас начну его ругать, то ли смеяться, то ли просто развернусь и уйду, оставив его наедине с его тайнами.

Как я и предполагала, бинты, из которых получился целый тюрбан, лежат рядом на стульчике – аккуратно сложенные, будто он гордится своей изобретательностью.

Вот ведь… симулянт!

– Пришла конфисковать твой символ страданий, Руперт, – хватаю бинты раньше, чем он успевает их перехватить, и сжимаю в руках плотную ткань, которая пахнет крахмалом и чем-то лекарственным, будто он специально капал на них какой-то настойкой, чтобы усилить эффект. – Сожгу их прилюдно в центре двора!

– Ты не посмеешь! – в его голосе столько искреннего ужаса, будто я угрожаю не его бинтам, а его самой жизни.

– А ты отбери! – вызывающе улыбаюсь, чувствуя, как внутри поднимается весёлая, почти детская злость, которая требует действий, движения, игры.

Глупо, конечно, но мы сейчас похожи на детей, не поделивших игрушку: он – на упрямого мальчишку, который ни за что не отдаст любимую вещь, а я – на дерзкую девчонку, которой важнее доказать свою правоту, чем получить саму вещь.

– Ах ты ведьма! – к моему удивлению, мой муженёк вскакивает из воды, разбрасывая брызги и пену, и… радует меня демонстрацией графского достоинства, и я бы даже сказала, аристократической выправки, с которой стекают мыльные пузыри!

Вода струится по его коже, подчёркивая рельеф мышц, и в этот момент я вдруг понимаю, что никогда не смотрела на него просто как на мужчину, а не как на мужа, не как на проблему, не как на источник бесконечных хлопот.

Да, муж-то у меня оказывается просто золото! Чего это я раньше об этом не подумала?

– Как тебе не стыдно, Руперт! – притворно стыдливо охаю я, без зазрения совести наслаждаясь шикарным видом и позволяя себе эту маленькую слабость – просто полюбоваться тем, кто рядом, без оглядки на долги, сметы и кривые кафельные плитки.

– Я думал, что эта сторона брака для тебя более не интересна, дорогая. Я ошибся? – мой муженёк с залихватской улыбкой выхватывает из моих рук бинты и… зашвыривает их куда подальше, так что они летят через всю палатку и падают в угол, за корзину с полотенцами, будто он хочет навсегда избавиться от этой маски.

– Очень сильно ошибся, Руперт. Ты даже не представляешь как! – отвечаю я, и в моих словах столько искренности, что даже мне самой становится немного не по себе. А вдруг он поймёт, что за этой бравадой прячется настоящая тоска по чему-то простому, тёплому, живому.

– В таком случае тебе тоже стоит принять ванну, дорогая, – Руперт подхватывает меня на руки, не давая времени на возражения, и бросает в лохань, залезая за мной следом. Вода вздымается волной, пена летит во все стороны, оседает на волосах, на ресницах, на коже, и я отплёвываюсь от неё, чувствуя, как смех рвётся изнутри, смешиваясь с возмущением.

– Ты что творишь? Ах ты обормот без обмоток! – кричу я, но в голосе уже нет злости, только весёлое отчаяние, потому что сопротивляться этому напору невозможно, да и не хочется.

– Только твой обормот, ведьма, только твой! – его губы накрывают мои, и я забываю все свои возмущения, все планы на день, все сметы, списки и сроки.

Мысли о ремонте усадьбы вылетают прочь, растворяются в тёплой воде, в пене, в этом неожиданном, почти забытом чувстве близости.

И на секунду мне кажется, что, может быть, у нас и правда есть шанс на лучшее – не на идеальную усадьбу с ровным кафелем, а на что-то гораздо более важное. На дом, где можно смеяться, ссориться, мириться и просто быть рядом, даже если вокруг всё ещё не достроено, не покрашено и не приведено в порядок.

8

– Марта, подай нам, пожалуйста, чай в садовую беседку, – прошу я, стоя у окна гостиной, откуда открывается вид на наш постепенно преображающийся двор.

За стеклом – солнечные блики на свежевымытых стёклах, тени от молодой листвы скользят по дорожкам, и даже воздух кажется чище, будто сам дом наконец-то выдохнул после долгих лет запустения.

– Будет сделано, госпожа Катрин, – отвечает Марта с широкой довольной улыбкой, выплывая из дверей кухни в чистом накрахмаленном фартуке, который хрустит при каждом движении, словно подчёркивая её гордость за порядок и уют, который она помогает создавать.

В её походке сквозит лёгкая торжественность, словно нести поднос с чаем это не просто обычное поручение, а важная миссия, и она намерена выполнить её безупречно.

– А свежие булочки? Господин их так любит, – добавляет служанка, и в голосе ее звучит не столько просьба, сколько тихая забота, почти материнская нежность.

Мне хочется видеть, как Руперт откусывает кусочек горячей булочки, как на его лице появляется то самое выражение полного, почти детского удовольствия, которое редко удаётся поймать среди всех его забот и планов.

– Ну конечно, Марта, и булочки тоже, – легко соглашаюсь я, чуть кивая, будто это самое естественное решение на свете. – Нужно же баловать моего мужа хоть немного, а то он совсем заработался, бедняга.

В последнее время он будто горит какой-то новой энергией, и мне хочется хоть чем-то её подпитать, пусть даже простыми мелочами. Горячим чаем, тёплой выпечкой, тихим разговором без спешки.

Мой муженёк, к слову сказать, после нашей совместной помывки совсем преобразился.

Словно теперь в него вселился кто-то другой – не прежний немного отстранённый и вечно больной Руперт, который всё чаще прятался за бинтами, будто за щитом, а человек, который снова чувствует вкус к жизни.

И это преображение было не только в глазах или улыбке – оно проявлялось в каждом его движении: в том, как он теперь смеётся чуть громче, как смотрит на меня, будто видит впервые, как берётся за любую работу, будто хочет доказать себе и всем вокруг, что он ещё многое может.

Иногда мне даже казалось, что не только я занимаю это тело, но и какая-то новая, давно спавшая часть его души наконец проснулась и теперь торопится наверстать упущенное.

Он вдруг решил заняться благоустройством скотного двора – и это было настолько неожиданно, что я сначала подумала, будто ослышалась. Но нет: он сам нанял рабочих, сам обсуждал с ними планы, сам ходил по территории, тыкал пальцем в места, где нужно переложить доски, укрепить столбы, перестроить навесы.

И что самое удивительное – даже денег у меня не попросил. Ни единого золотого.

Это было одновременно трогательно и немного пугающе. Будто он хотел доказать, что способен сам, без моей помощи, сделать что-то важное для нашего дома.

Красота! И в этом слове столько облегчения и радости, что оно прозвучало как маленькая победа.

И вот теперь каждый день он там, на скотном дворе. Руководит перестройкой сараев, возводит новый сеновал, даже укрепляет забор, чтобы ни одна курица или гусь оттуда не слиняли.

Он ходит между загонами, раздаёт указания, иногда сам берёт в руки молоток или пилу, будто хочет показать, что не боится испачкаться и устать.

В такие моменты в нём проглядывает что-то мальчишеское, почти озорное. Ему всерьез нравится чувствовать себя нужным, полезным, тем, кто всё держит под контролем.

Вчера вот попытался сам прибивать штакетник. И что можно было подумать? Конечно же, отбил себе пару пальцев – так неловко, так по-человечески, что я не смогла даже сердиться.

Он стоял, сжимая кисть, бледный от боли, но старался держаться так, будто это пустяк, будто сейчас он просто немного отвлечётся и снова возьмётся за дело.

В итоге часть бинтов ему всё же пришлось с сожалением вернуть – не потому, что они были так нужны, а потому, что без них было никак.

– Дорогая, это ненадолго, – шептал он мне, пока я с тихими вздохами отчаяния бинтовала ему пальцы, стараясь делать это как можно аккуратнее, но чувствуя себя при этом ужасно беспомощной.

Я не решалась попробовать полечить муженька своими ведьмовскими силами: мало ли что опять выйдет? Эти силы меня не слушаются – то вспыхнут не вовремя, то вовсе откажутся работать, когда больше всего нужны.

Один раз я попыталась ускорить заживление пореза на его руке, и вместо этого у него на коже на пару часов проступила странная светящаяся вязь, похожая на древние руны. С тех пор я старалась лишний раз не рисковать.

Я иду через наш благоустроенный двор в небольшой сад, до которого у нас пока не дошли руки. Здесь всё ещё чувствуется лёгкая запущенность: трава чуть выше, чем хотелось бы, кусты разрослись, будто живут своей жизнью, а не по плану садовника, и кое-где между камнями пробиваются упрямые сорняки.

Но в этой неидеальности есть своя прелесть: сад будто ждёт, когда мы наконец до него доберёмся, когда найдём время не просто навести порядок, а сделать его по-настоящему своим.

Солнце ложится на дорожки тёплыми пятнами, птицы перекликаются где-то в кронах, и воздух пахнет свежей зеленью, влажной землёй и едва уловимым ароматом цветов, которые ещё не раскрылись полностью.

– Я уж думал, ты передумала, – Руперт встречает меня в садовой беседке, почти полностью заросшей диким плющом.

Зелёные побеги оплели деревянные балки, кое-где пробрались сквозь щели, и теперь беседка выглядит как маленький зелёный домик, спрятанный от посторонних глаз.

Руперт сидит на скамье, слегка откинувшись назад, и в его позе читается настоящая неподдельная расслабленность, которую я так редко вижу в последние месяцы.

– Ну конечно, не передумала, – тут же отзываюсь я и, не раздумывая, подхожу ближе и целую мужа, чувствуя знакомый запах его кожи, смешанный теперь еще и с запахом дерева, сена и чуть заметным ароматом пота – запахом честной работы, от которой он не отворачивается. Этот запах почему-то делает его ещё ближе, ещё роднее.

– А где Берти? Я её с самого утра не видела, – спрашиваю я, оглядываясь по сторонам, будто собака могла спрятаться в тени плюща или за кустом, и мне вдруг очень хочется её увидеть – её виляющий хвост, её весёлые глаза, её неуклюжую, но такую искреннюю радость от каждого дня.

– Наша собака гоняет на скотном дворе кур. У неё это, правда, плохо получается, и у меня даже сложилось впечатление, что куры ей поддаются, – Руперт улыбается. В его улыбке столько тепла и лёгкой иронии, что я невольно улыбаюсь в ответ. – Они будто специально бегают чуть медленнее, чтобы она чувствовала себя настоящей охотницей.

– Значит, и она нашла себе занятие по душе, – смеюсь я, представляя эту картину: Берти, сосредоточенно преследующая курицу, которая спокойно ждёт, пока собака приблизится, а потом делает вид, что убегает в последний момент. В этом столько домашнего уюта и нелепой гармонии, что мне становится спокойно на душе.

В этот момент появляется Марта и прерывает наш милый разговор о делах насущных.

Она ставит поднос на невысокий столик, расставляет чашки, чайник, корзинку с булочками, и всё это делает с такой тщательностью, будто сервирует стол для королевского приёма.

– Вот ваш чай и булочки. Всё горячее, свежее… – довольно бормочет она, расставляя всё на столике и чуть склоняя голову, словно ожидая одобрения.

– Спасибо, Марта. Что бы мы без тебя делали? – тут же отзываюсь я с улыбкой, прихлёбывая из чашки и чувствуя, как тепло напитка разливается внутри, прогоняя остатки утренней прохлады и всех мелких тревог, которые успели накопиться за день.

– Да мало ли что, госпожа Катрин, – со смехом отзывается Марта, подмигивая мне так, будто мы с ней обе знаем какую-то общую, приятную тайну. – Например, наследников.

Смех из меня вырывается так неожиданно, что брызги чая летят во все стороны, и я тут же прикрываю рот ладонью, будто этим можно скрыть свою реакцию.

Смех звучит громко, немного нервно, но в нём столько искренней радости, что даже Марта смеётся вместе со мной, не теряя при этом своего достоинства.

– Марта! – шутливо-грозно отзываюсь я, качая головой и стараясь выглядеть строгой, хотя глаза у меня всё равно смеются.

– Ладно-ладно, я пошла… – Марта отступает на шаг, всё ещё улыбаясь, и бормочет себе под нос, что в саду, по крайней мере, мы не проломим потолок в отреставрированном доме при попытках сделать нашу семью чуть больше.

Её слова звучат как лёгкая, добрая шутка, в которой нет ни капли осуждения, а только участие и желание видеть нас счастливыми.

– Кажется, Марта в курсе, зачем ты каждый день устраиваешь чаепития в саду, – тут же отзывается Руперт, чуть наклоняя голову и глядя на меня так, будто ждёт моего ответа, но при этом уже знает его и просто хочет услышать, как я это скажу. – Ну так что?

– Эти булочки подождут, дорогой… – тихо говорю я, отставляю чашку с чаем в сторону и глядя ему прямо в глаза.

В этот момент всё остальное кажется не таким уж важным.

Важнее было то, что мы здесь, вдвоём, в нашем маленьком зелёном уголке, где даже время будто течёт медленнее, позволяя нам просто быть рядом и чувствовать, что между нами снова есть что-то живое, настоящее и очень нужное.