Текст книги "Поместье-банкрот и муж обормот (СИ)"

Автор книги: Алекса Алс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Алекса Алс
Поместье-банкрот и муж обормот

1

– Галка, ты тут? – доносится до меня голос моей соседки снизу, такой пронзительный, будто она не просто зовёт, а пытается пробить бетонную стену между этажами.

А я же в этот самый момент раскорячившись в позе хромого краба (да-да, именно так – ни грации, ни достоинства, один сплошной акробатический кошмар) пытаюсь помыть окно с другой стороны.

И ладно бы стекло было просто грязным – нет, там такие белые отчетливые и главное характерные пятна, словно голуби устроили на моем подоконнике тайный клуб и проводили собрания с обязательными пометками на стекле.

– Да здесь я, здесь, – подтягивается ещё один визгливый голос откуда-то сбоку и ниже меня, двумя этажами.

И вот что интересно. У этой женщины есть особый талант – она умудряется говорить так, что звук будто огибает стены, проникает в уши и там начинает тихонько барабанить. – Чего надо-то? – добавляет она уже с таким оттенком, будто подозревает, что кто-то тут не окно моет, а планирует захват лестничной клетки.

– а Ты Лен, мужа моего не видела? – снова кричит та, что снизу, заметив уже в окне меня.

Ой, нашла проблему. Каждый день одно и то же…. Можно подумать, будто её супруг не в гараж ушёл, а исчез в пространственно-временной аномалии.

– Не видела, а что случилось? – отвечаю я, стараясь одновременно удержать равновесие и не выдать, что сама еле держусь на этом карнизе, как цирковой артист на шатком канате без страховки.

– Дык с утра ушёл в гараж и не возвращался, – вздыхает соседка. На ее лице, не обезображенном интеллектом столько драмы, что хоть сейчас ставь спектакль.

– Так, может, уже идти не может? – тут же выдаёт женщина двумя этажами ниже, и в её интонации столько весёлой безжалостности, что я даже мысленно аплодирую. – Ты бы сходила, проверила свою недвижимость?

– Ой-ой, можем вдвоём сходить, – подхватывает первая, и тут уже чувствуется, что для них обоих это не просто поиск мужа, а почти приключение, совместный квест. – Твоя-то вообще-то недвижимость тоже там, небось храпит уже в две дырки.

– Откуда знаешь? – в секунду взвивается фурией вторая собеседница, и я прямо чувствую, как воздух между этажами начинает искрить от её возмущения.

Между ними начинается такая занимательная перепалка, что я даже забываю водить тряпкой по стеклу хотя бы для вида.

Ну а зачем? Такое развлечение – и прямо под моими окнами, бесплатный драматический театр, где вместо сцены – окна чуть ниже меня.

Я бы даже попкорн достала, если бы руки были свободны.

Через пару минут замечаю, что оба объекта перепалки, коими выступают их мужья, движутся в сторону соседнего подъезда.

В руках у одного из них нечто стеклянное, прозрачное и продолговатое, что крайне походит на предмет их практически ежедневного вожделения.

Что именно не разобрать, но вид у обоих такой торжественный, словно они несут не просто какую-то ёмкость, а священный грааль гаражного братства.

– Да хватит вам цапаться! – тут же подаю я голос со своего узкого насеста на карнизе, чувствуя себя то ли миротворцем, то ли акробатом-диктором. – Вон они, мужики ваши!

– Где?! – синхронно поднимают они на меня головы, и в этот момент я понимаю, что вот он, тот редкий момент, когда две ворчливые соседки замирают в едином порыве.

– Да вон же! В сторону-то гляньте, у соседнего подъезда! – для наглядности машу тряпкой в указываемом мною направлении.

А эти два заядлых синих рецидивиста (ну а как их ещё назвать?) в ответ показывают мне кулак.

Я вижу в них столько братской солидарности и тихой угрозы, что я почти слышу их немую фразу: «Ты нас перед жёнами рассекретила – теперь мы тебя не забудем».

Хочу показать кукиш им в ответ. Мол, не на ту напали, я не из пугливых, – но в этот момент моя вторая рука, которой я отчаянно цеплялась за раму, неожиданно даже для меня самой разжимает пальцы.

И вот я уже парю в воздухе, пролетая с громким ором мимо опешивших от такого перфоманса соседок.

В этот миг время будто замедляется. Я успеваю подумать, что, наверное, так чувствуют себя птицы, только им-то летать нравится, а мне – совсем нет.

– А мне лета-а-ать… А мне лета-а-ать… – мысленно тяну я эту строчку, будто это мой личный гимн паники, – совсем неохота!

Громкий шмяк моей тушки в посаженные под окнами цветы возвещает о том, что если я не погибну сейчас, то мне всё равно не жить – по крайней мере, спокойной жизнью. Клумбы принимают меня с неожиданным гостеприимством, но я-то знаю, что это обманчивое впечатление.

Та самая Галка, которой я ценой собственного здоровья помогла отыскать вторую половинку в изрядном подпитии теперь, вероятно, добьёт меня на месте – и не за мужа, а за покалеченные на её горячо любимых клумбах астры и хризантемы. У неё к этим цветам отношение почти религиозное. Она их поливает, разговаривает с ними и, кажется, даже рассказывает им сплетни про соседей.

Да уж… нету никаких проблем, кроме этих хризантем… – мысленно подпеваю я себе, пока моё сознание окончательно не заволакивает тьма. Кажется, я вышла не в то окно.

2

– Хрю, хрю…

Это ещё что такое?! Серьёзно?!

Что-то мерзкое, слюнявое и холодное касается моего лица, пока я пытаюсь собрать своё сознание по кусочкам. Только вот оно никак собираться не желает – даже в жалкую кучку, не говоря уж о стройной логической конструкции.

Прямо как пазл, который кто-то специально перемешал, да ещё и пару деталей потерял.

Приоткрываю глаза… и прямо-таки офигеваю от увиденного. Надо мной склонились две огромных свиньи. Их пятачки так близко, что я, кажется, могу пересчитать каждую морщинку.

А я лежу в грязи на земле, в самом центре какого-то скотного двора.

Столько грязи за раз мне видеть в жизни ещё не приходилось. Даже когда я случайно заглянула в комнату к племянникам, которые наотрез не разрешают моей сестре (и по совместительству их матери) там убираться.

Ну а что с них взять… подростки.

Хотя… если сюда поставить несколько чашек с засохшими по стенкам макаронами и с десяток кружек с заплесневелым содержимым, то от комнаты моих племянников-подростков этот двор вообще отличаться перестанет.

Разве что тут ещё хрюкают и копытами топают.

– Госпожа Катрин, как же вас так угораздило? – какая-то женщина в старомодном чепце подбегает ко мне и помогает подняться.

Грязь потоками стекает по моему платью, оставляя на ткани причудливые узоры, будто какой-то авангардный дизайнер специально так задумал.

И только сейчас я наконец вспоминаю, кто я на самом деле. Ну, вернее, кем я являлась до отключки. И последнее, что я помню, – это падение в хризантемы.

Вот те на… Я в чужом теле и неизвестно где. Прелестно. Просто мечта любой попаданки, да.

– Спасибо вам… – выдавливаю я, стараясь выглядеть хоть чуточку благородно, хотя с текущей по подолу грязью это примерно так же реально, как заставить кота носить галстук.

– Марта, – тут же выдаёт женщина в чепце, странно на меня косясь.

В её взгляде столько сомнения, что можно подумать, будто она подозревает, что я не госпожа Катрин, а какая-то самозванка, которая просто стащила платье.

– После падения, видно, память отбило слегка… – улыбаюсь как можно естественнее, хотя улыбка, наверное, выходит такой же убедительной, как попытка убедить кошку, что ванна это спа-процедура.

Начинаю пробираться к выходу из этого свинарника, старательно обходя особо глубокие лужи. Грязь хлюпает под ногами, и каждый шаг звучит как признание в том, что день пошёл не по плану.

– Вы сами-то дойдёте до дому, госпожа Катрин? – тут же добавляет Марта, берясь за огромные вёдра с водой.

Вид у неё такой, будто она готова и меня заодно в ведро засунуть и отмыть.

– Конечно-конечно, не отвлекайся, – машу рукой, подбирая подол грязного платья и испытывая острое отвращение к самой себе.

Ну вот почему нельзя было очнуться где-нибудь в шёлковых простынях, а не в луже посреди скотного двора?

Выхожу наконец за калитку, подальше от всего этого безобразия. Недалеко виден дом. Высокий такой, старинный, вот только почти разрушенный. Он выглядит так, будто пережил не одну осаду, а потом ещё и проиграл спор с ураганом.

Попаданка из меня так себе… Ну не могла я очутиться где-то в нормальном месте? Ну, например, в постели принца – это было бы банально, но приятно. Или на худой конец в апартаментах графа или герцога….

Но нет. Мне везёт только на скотный двор и парочку свиней, которым, кажется, вообще всё равно, кто я такая.

Осталось только здесь ещё какого-нибудь себе обормота найти, как мой бывший, – и всё, жизнь удалась!

Поднимаюсь вверх по полуразрушенной лестнице, пыхтя, как разбуженный посреди зимы ёж, которого кто-то настойчиво пытается выгнать из норки. Каждая ступенька скрипит так, будто предупреждает: «Не ходи туда, пожалеешь!» Но я упорно продолжаю.

Распахиваю облупленную дверь и захожу внутрь.

– Твою мать! За что мне это?! – вопрошаю я, и эхо с превеликим удовольствием разносит по зданию мой глас отчаяния. Звук отражается от стен и возвращается ко мне, будто сам дом смеётся надо мной.

Внутри нет почти ничего. Всё вокруг отчаянно требует ремонта, а в парочке окон и вовсе зияют дыры, между которыми с весёлым свистом гуляет шаловливый ветерок. Он так бодро свищет, что, кажется, даже напевает какой-то мотивчик.

Хожу по этому обшарпанному кошмару и понимаю, что жить здесь практически невозможно. Только если летом, когда солнце хоть немного прогревает стены. Зимой же мороз проберётся тут в каждую незаштукатуренную щель. Про окна я вообще молчу – через них можно спокойно наблюдать за звёздами, не выходя из комнаты.

Распахиваю огромные двери в соседнюю огромную залу – и на потрёпанном и местами порванном кресле обнаруживается довольно-таки симпатичный мужчина с перебинтованной головой.

Вид у него такой несчастный, что мне тут же хочется прижать его к груди и как следует пожалеть. Ну, чисто по-человечески.

– О, собака сутулая вернулась, – выдаёт он, вскидывая руку в моём направлении. – Где болталась-то столько времени, а? Блохастенькая моя.

– Что там прогавкал? Обормот в обмотках? – тут же не остаюсь я в долгу.

Желание прижать его к груди и пожалеть растворяется, как утренний туман под лучами ослепляющей меня в эту секунду злости.

Однако в эту минуту рядом с моим грязным после скотного двора подолом платья раздаётся радостный и тихий скулёж.

Опускаю глаза вниз – и реально вижу перед собой собаку. Сутулую, как будто эта несчастная псинка всю жизнь таскала на себе тяжёлые мешки.

Вот те раз…. В первый раз такую в жизни вижу.

И что теперь – мне перед этим незнакомцем извиняться надо?

Как неудобненько получилось. Упс…

Собака сначала неуверенно смотрит на меня, будто пытается понять, друг я или очередной источник неприятностей, но потом со всех ног несётся к мужчине. Он же обнимает её, как родную, прижимает к себе и шепчет что-то ласковое.

А вот я здесь совершенно чужая. Да ещё и оплошала вот так с самого порога.

– Ну а ты где была, ведьма? – снова подаёт голос этот обормот в обмотках.

Я уже надеюсь, что рядом со мной сейчас ещё и тётенька с рыжими волосами, на метле и с бородавкой на носу вдруг внезапно материализуется, но нет. Тишина. Значит, последние слова адресованы уже мне.

И желание извиняться следует туда же, куда и предыдущее желание, – тоже растворяется, как утренний туман под лучами моего раздражения.

– На скотном дворе была! – огрызаюсь я, отряхивая подол от налипшей грязи прямо на пол. Пусть знают, что я не собираюсь делать вид, будто ничего не случилось. – Что у вас вообще здесь происходит?!

– Как это что? Затеянный тобою ремонт! – рявкает мужчина. Я слышу в голосе столько затаенной обиды, будто это я лично разобрала крышу и вынесла мебель. – Мы ведь здесь из-за тебя оказались, ведьма! Это ведь ты приготовила для императора неверный эликсир мужской силы. Он хотел свою стрелку всегда на двенадцать! А ты что сделала?!

Мужчина смотрит на меня со смесью злости и брезгливости.

Ясненько. Значит крайняя тут я. Видимо прежняя хозяйка этого тела своей неверно сваренной бурдой часы императору перевернула… со стрелкой всегда на полшестого….

3

Стою посреди этого чёртового полупустого и полуразрушенного зала – и даже не знаю, за что схватиться в первую очередь.

То ли за швабру, чтобы хоть как-то привести всё это в божеский вид, то ли за сердце, которое колотится в ритме перепуганного зверька от осознания, во что я вляпалась.

А может, вообще схватиться за муженька той самой Катрин, чьё тело я теперь занимаю, и хорошенько его встряхнуть, чтобы в нём хоть капля деятельной энергии проснулась?

Потому что от его как видно бесконечных флюидов страдания, кажется, уже плесень по углам ползёт.

– Ты собираешься мне сегодня голову перебинтовывать? – вновь подаёт голос этот вечный страдалец, и от его тона у меня внутри всё поджимается. – Между прочим, всё это случилось из-за тебя. Я ведь говорил, что стропила прогнили. А ты: «Лезь давай, нормальные они». Может, ты просто хотела от меня избавиться?

Смотрю на этого обормота в обмотках, что минуту назад обозвал меня ведьмой, – и даже не знаю, что сказать.

Возможно, прежняя Катрин и правда была не прочь от него избавиться.

Его нытьё, наверное, доводило её до зубной боли, до ощущения, когда хочется одновременно все рвать, рыдать и швырять тарелки в стену.

В его глазах столько укоризны, что можно подумать я не просто не подстраховала его на крыше, а лично подпилила каждую балку.

– Перебинтую, не ной! – рявкаю я, и у меня аж скулы сводит от его скептического взгляда, будто он заранее не верит ни одному моему слову.

– Вот только переоденусь. Или тебя совсем не смущает, что я только что вернулась со скотного двора?

Показываю ему на свою перепачканную фигуру и от омерзения и специфического аромата, который теперь прочно въелся в ткань и, кажется, в саму кожу, хочется зажать нос обеими руками.

Хочется просто исчезнуть на пару минут, смыть с себя этот день и заодно все эти странные обязанности, свалившиеся на меня вместе с чужим телом.

– А я думаю, что ты не просто на скотный двор ходила, женушка, – он начинает тихо хохотать, глядя на мой изгвазданный вид, и в его ухмылочке столько ехидства, что хочется запустить в него чем-нибудь тяжёлым. – Я думаю, ты там… купалась.

Он заходится в таком диком хохоте, что в конечном итоге хватается за голову, будто сам себе причинил боль этим смехом. Голова бо-бо, видимо. Так ему и надо! Пусть знает, каково это – быть объектом насмешек.

– Ага… и с хрюшками взасос целовалась! – огрызаюсь я, лихо разворачиваюсь на каблуках, которые на фоне всей этой разрухи выглядят до нелепости изящно, и выхожу из этого полуразваленного зала, оставив там этого обормота наслаждаться смехом надо мной.

Пусть потешится, пока может.

Как только я с силой захлопываю за собой дверь, на порог особняка входит уже знакомая мне Марта. Её лицо вновь озабоченное, но в глазах – спокойная готовность ко всему, будто она заранее знает, что день будет непростой, а значит, надо просто делать своё дело и не задавать лишних вопросов.

– Марта, я могу принять ванну? – спрашиваю я, стараясь, чтобы моя просьба прозвучала обыденно, хотя внутри всё ещё кипит от недавней перепалки.

– Конечно, госпожа Катрин, сейчас… сейчас… – она торопливо оглядывается, будто ищет невидимую подсказку, как лучше всё устроить. – Я натаскаю воды в лохань. Вы пока выходите во двор.

Чего? Я читала несколько таких историй про господ прошлых веков, и ни в одной из них господа не принимали ванну – а точнее, лохань – во дворе.

В тех книгах всё было чинно и благородно! Тёплые комнаты, слуги, огромные ванны на вычурных ножках.

А тут… какие-то неправильные господа. И моются они в неправильных ваннах! Но спорить сейчас нет сил, поэтому я снова выхожу на улицу, покорно подчиняясь местным обычаям.

Хорошо так… могло бы быть, если бы я сейчас, домыв чёртово окно в своей настоящей жизни, вернулась в свою уютную квартиру, налила себе чашечку кофе, побаловала себя печенькой за труды на оконно-рамочном поприще.

Только вот вместо этого я стою посреди залитого солнцем двора неизвестно где, и на спине моей засохла корка грязи и характерной коричневой субстанции, о которой я сейчас даже думать не хочу.

Невдалеке я замечаю что-то вроде шатра в цветочек – лёгкая ткань, натянутая на деревянные опоры, выглядит почти празднично, будто кто-то решил устроить пикник прямо посреди этого запустения.

И что, интересно, там? Любопытство, смешанное с усталостью, тянет меня туда, и я захожу внутрь.

А там – огромная деревянная лохань, грубо сколоченная, крепкая, по краям стоят какие-то баночки, скляночки, похожие на аптечные пузырьки, только вместо этикеток на них аккуратные восковые печати.

Шампуни, видно, местные.

Мочалка даже есть – из ошмётков какого-то растения, жёсткая на вид, но, наверное, отлично оттирает грязь.

Пока я всё это с интересом осматриваю, за моей спиной полог шатра распахивается, и входит Марта с полными вёдрами горячей воды. Пар поднимается над вёдрами, и от этого простого, почти волшебного тепла становится чуть легче.

Я присаживаюсь на стул, пока Марта снова и снова уходит и возвращается, таская и таская воду. Вёдра тяжёлые, я вижу, как напрягаются её плечи, как она старается не показывать, насколько устала. И мне её даже жаль становится – это ведь какой труд. Снова и снова подниматься по ступеням, нести эту тяжесть, не жалуясь, не ропща.

– Вот, госпожа Катрин, лохань готова, – Марта обтирает пот со лба, и я вижу, что она действительно выложилась, чтобы устроить мне эту маленькую роскошь.

– Спасибо, Марта, – говорю я искренне, потому что понимаю, что без неё я бы сейчас стояла посреди двора и просто скребла себя краем подола.

– Вам помочь, госпожа? – спрашивает она, чуть склонив голову, и в её голосе нет ни намёка на осуждение, только забота.

– Нет, спасибо, я справлюсь сама, – отвечаю я, потому что сейчас мне хочется хотя бы пять минут побыть наедине с собой, без чужих глаз и чужих ожиданий.

Марта, покачав головой, выходит из шатра, плотно прикрыв за собой полог, а я же, наконец, как можно быстрее стягиваю с себя грязное платье, корсет, кучу нижних юбок – кажется, конца и края этой одежде нет.

Как женщины вообще могли во всём этом ходить, дышать, двигаться, не теряя сознания от тяжести и тесноты?

Наконец, стянув с себя грязные чулки, я погружаюсь в горячую воду, опускаюсь ниже, чтобы намочить волосы, и принимаюсь за мытьё.

Баночки и скляночки по краям лохани не внушают доверия. Кто знает, что там намешано, какие травы и порошки, способные превратить волосы в паклю или кожу в наждачную бумагу. Но тут я замечаю кусок вроде как привычного мне мыла – простого, без затей, но такого желанного. Берусь за него, и, о чудо, оно мылится так хорошо, что вокруг меня мгновенно образуется целое облако ароматных воздушных пузырьков.

Ну просто пенная голая вечеринка!

Выдуваю мыльные пузыри, запускаю их в воздух, и они, лёгкие и переливчатые, взмывают вверх, на секунду превращая этот странный шатёр в какое-то волшебное место.

Я даже не сразу замечаю, что на моей личной, сильно пенной и крайне голой вечеринке появился кто-то ещё. А точнее – уже знакомый мне несчастный страдалец, который, кажется, ошибся местом своего назначения и вошёл не в тот шатёр.

– Ты зачем сюда пришёл? – мой голос уж никак не выражает дружелюбия, скорее, в нём слышится угроза, готовая вырваться наружу.

– Просто подумал, что ты ушла и снова обо мне забудешь. А перебинтовать-то меня надо, – он показывает мне на свою голову, и мне хочется скривиться от досады. Вот он, момент, когда даже горячая вода и пена не спасают от реальности.

– Не видишь, я занята? Иди к Марте, пусть она тебя перебинтует, – отрезаю я, надеясь, что он поймёт намёк и исчезнет так же внезапно, как появился.

– Ты ведь не просто бинтуешь, Катрин. Ты ведь ещё и руками лечишь, ведьма! А Марта – простой человек, и так не может. А меня, знаешь ли, головные боли мучают. Ты уже третий день избегаешь этой своей обязанности, – в его голосе столько обиды, что на секунду мне даже становится неловко, но я быстро гоню это чувство прочь.

Вид у него такой возмущённый, словно я ему не только в этом постоянно отказываю, но и платежи по супружескому долгу всё время просрочиваю. От этого сравнения меня почти разбирает смех, но я сдерживаюсь – сейчас не время для веселья.

– Ладно уж! Где полотенце? – вздыхаю я, сдаваясь, потому что понимаю, что если не сделаю это сейчас, он будет ходить за мной по пятам и ныть до тех пор, пока я не взорвусь.

– Вот, держи, – этот нахал подаёт мне огромный кусок белой тряпки, похожей на простыню, и смотрит на меня немигающим и предвкушающим взглядом, будто надеется увидеть что-то, что ему не положено.

Вот он, значит, чего захотел! Зрелищ ему подавай!

– Отвернись! – шиплю я на него, чувствуя, как во мне просыпается что-то дикое, первобытное, готовое защищать свою уязвимость любой ценой. – А то я тебя в жабу превращу!

И плевать мне, как это выглядит, и на то, что он муж этого тела, тоже. Сейчас он просто назойливый тип, который нарушает мои границы.

Я уж думала, что он начнёт спорить, качать права, доказывать, что имеет право видеть меня в любом состоянии. Но муженёк даже выскакивает из шатра, пожелав мне удачно домыться, будто и правда поверил в мою угрозу.

Вот как надо запугать мужа, чтобы он был таким покладистым?

Неужели хозяйка этого тела действительно была столь сильной ведьмой, что одного её недовольного взгляда хватало, чтобы все вокруг ходили по струнке?

Или это просто я кажусь ему сейчас настолько непредсказуемой, что проще послушаться, чем спорить?

В любом случае, я пользуюсь этой короткой передышкой, смываю пену и пытаюсь собраться с мыслями – потому что впереди ещё столько всего, что даже страшно подумать.