Текст книги "Поместье-банкрот и муж обормот (СИ)"

Автор книги: Алекса Алс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

4

Как только я убеждаюсь, что в шатёр больше никто не ворвётся – ни упертый муж Катрин, ни кто-либо ещё, – с сожалением поднимаюсь из душистой воды.

Тёплая влага стекает по коже, а воздух тут же касается её прохладными потоками, заставляя слегка вздрогнуть. Пена оседает, и вместе с ней будто уходит та короткая иллюзия беззаботности, которую дарили мыльные пузыри и горячая вода.

Заматываюсь в поданную мне муженьком ткань – огромный кусок белой материи, тяжёлый от влаги и пахнущий сушёной лавандой и дымом очага.

И что мне теперь отсюда в этой простыне дефилировать?

Мысль звучит почти комично, но веселья в ней ни капли. Я оглядываюсь по сторонам, будто надеясь найти где-нибудь за кадкой с каким-нибудь растением приличный халат или хотя бы какое-то платье служанки. Но нет – только лохань, баночки, склянки да этот нелепый кусок ткани. Чувствую себя одновременно уязвимой и до смешного нелепой.

Можно подумать я не хозяйка целого особняка, пусть и полуразваленного, а героиня какой-то абсурдной театральной постановки, где забыли выдать нормальный костюм.

В этот момент в шатёр входит Марта с ворохом одежды – аккуратно сложенной, но явно не новой. Ткань местами выцвела, кружева слегка потемнели от времени, но всё чистое, выглаженное, пахнущее свежим воздухом и сушкой на солнце. В её движениях нет суеты, только спокойная уверенность человека, который знает своё дело и не собирается никого смущать лишними взглядами.

– Вот, госпожа Катрин, я принесла для вас одежду, – говорит она тихо, словно заранее понимает, как мне сейчас нужна эта простая помощь.

От облегчения мне просто хочется расцеловать эту женщину. Честное слово.

Вместо этого я лишь выдыхаю, будто из груди выходит весь накопившийся за день тяжёлый воздух, и улыбаюсь так искренне, как, наверное, не улыбалась с самого момента, как очнулась в этом теле.

– Спасибо, Марта, – голос звучит чуть хрипловато, будто я слишком долго держала всё напряжение в себе. – Помоги мне, пожалуйста, одеться. Если я сейчас попытаюсь сама во всём этом разобраться, то, боюсь, запутаюсь в юбках и рухну прямо тут.

Марта кивает, не задавая лишних вопросов, и подходит ближе. В её глазах нет ни любопытства, ни злорадства – только готовность помочь.

– Сейчас, сейчас, госпожа, – тихо бормочет она, расправляя слои ткани. – Сначала вот эту нижнюю рубашку, она мягкая, не будет царапаться. А потом корсет… но не будем его сильно затягивать, ладно? Вы и так сегодня набегались.

Я киваю, позволяя ей делать свою работу. Марта ловко накидывает на меня тонкую льняную рубашку, ткань приятно скользит по коже, впитывая остатки влаги. Потом она берёт корсет – удивительно не жёсткий, как я наивно ожидала, а простой, домашний, с широкими лентами.

– Не люблю я эти корсеты, – бормочет Марта почти про себя, аккуратно укладывая его поверх рубашки. – Но без него никак! Госпожа должна выглядеть достойно, даже если весь дом разваливается по кирпичику.

Она завязывает ленты, но действительно не тянет их до хруста рёбер, и я мысленно благодарю её за эту маленькую заботу. Дальше идут нижние юбки – их несколько, и каждая добавляет объёма, будто меня укутывают в облако.

Марта поправляет складки, разглаживает неровности, и в ее движениях столько удивительной заботы, что на секунду мне становится тепло не только от воды, а от самого факта, что здесь есть кто-то, кто просто делает своё дело, не требуя взамен ни объяснений, ни благодарностей.

Наконец, она накидывает верхнее платье – тёмно-зелёное, с неброской вышивкой по лифу и рукавам. Ткань не шёлковая, не роскошная, но добротная, плотная, созданная для того, чтобы выдерживать и ветер, и дождь, и долгие дни, когда нужно просто держаться и делать своё дело.

Марта застёгивает крючки, поправляет воротничок, отступает на шаг и смотрит на меня, чуть склонив голову.

– Ну вот, теперь вы настоящая красавица, – говорит она с лёгкой улыбкой, в которой нет лести, только искреннее удовлетворение от хорошо сделанной работы.

Я невольно провожу ладонью по ткани, чувствуя, как она ложится по фигуре, не сковывая, но и не позволяя забыть о местных приличиях.

Выхожу из шатра и возвращаюсь в развалины особняка. Солнце уже не такое яркое, как было до этого, его лучи стали мягче, будто сами стараются не тревожить эту полуразрушенную красоту. Тени легли по углам, подчёркивая трещины в стенах и провалы окон, и от этого дом кажется не столько зловещим, сколько усталым – будто он долго боролся с непогодой и временем, а теперь просто ждёт, хватит ли у кого-нибудь сил ему помочь.

Если мне придётся тут жить, с этим нужно будет что-то делать. Не сегодня, не завтра, но обязательно. Иначе эти стены рано или поздно возьмут верх над всеми нашими стараниями.

Муженёк обнаруживается там же, где и до этого, – в покосившемся кресле, которое выглядит так, будто его собрали из обломков трёх других кресел. Возле него лежат уже приготовленные чистые бинты, аккуратно свёрнутые в тугие рулончики, а на его коленях тихо посапывает, свернувшись клубочком, его любимица – собака сутулая.

Мордочка у неё умиротворённая, уши подрагивают во сне, и от этой картины вдруг становится чуть спокойнее на душе. Надо будет хоть ей кличку дать, что ли…

«Сутулая» звучит обидно, а она, кажется, вполне заслуживает чего-то более достойного. Может, Грета?

– О, наконец-то! Я уж думал, ты вновь проигнорируешь меня, – тянет он с наигранным драматизмом, но потом осекается, будто внезапно вспоминает моё обещание превратить его в жабу.

В его глазах мелькает что-то похожее на уважение – или, по крайней мере, на осторожность.

– Как видишь, я здесь. Приступим? – говорю спокойно, стараясь не выдать, что внутри меня всё ещё бурлит смесь раздражения и неловкости.

Захожу ему за спину и начинаю осторожно разматывать бинты, которые, кажется, уже присохли к его макушке. Ткань прилипла к коже, и приходится действовать медленно, чтобы не причинить лишней боли.

Он морщится, но не дёргается, будто старается показать, что терпит ради чего-то большего, чем просто перевязка. Кое-как удаётся снять старые бинты, и передо мной открывается не такая уж страшная картина. Пара шишек, небольшое рассечение, уже начавшее затягиваться.

Да, он скорее придуривается, чем реально страдает от всего этого.

– Ну что там? – спрашивает он, словно хочет продолжить свою фразу словами «я буду жить?», но сдерживается, не желая выглядеть слишком уязвимым.

– Ничего страшного. Сейчас всё будет, – отвечаю уверенно, хотя сама не до конца понимаю, что именно собираюсь делать.

Уже хочу просто промыть ему ранку и перебинтовать вновь, но в тот момент, когда мои пальцы едва касаются его кожи, из них вдруг вырываются лучи голубоватого свечения – неяркие, но отчётливо заметные, будто внутри меня вспыхивает крошечный фонарь.

Мой пациент тут же хватается за голову и вздрагивает, будто по нему пробежал электрический разряд.

– Ай-ай! Что ты делаешь?! – кричит он. Я слышу в его голосе столько искреннего испуга, что я сама замираю, не понимая, что только что произошло.

Знала бы я сама, что это было… Магия Катрин, видимо, живёт во мне не по моему желанию и не по моим правилам. Она просыпается сама, когда ей вздумается, и я никак не могу её контролировать.

– Всё-всё, потерпи! Моё лечение почти закончилось! – поспешно шепчу, стараясь звучать спокойнее, чем чувствую себя на самом деле.

Стараюсь больше не касаться его кожи, чтобы не спровоцировать новую вспышку, и аккуратно промываю ранку.

Потом я ловко, почти не задумываясь, бинтую его голову, укладывая ткань ровно, без складок.

– Фух… Кажется, готово, – выдыхаю я, отступая на полшага и оглядывая свою работу. Выглядит аккуратно, не идеально, но достаточно, чтобы рана была защищена.

– Спасибо, дорогая. Мне стало легче, – говорит он тихо, и эти слова для меня – прямо как ушат холодной воды.

«Спасибо» и «дорогая»… Это так неожиданно и приятно после всех его обзываний меня ведьмой, что на секунду я даже теряюсь, не зная, как на это реагировать.

Ну вот, муженька подлатала.

Теперь нужно приниматься за ремонт этой развалины. Не знаю, с чего начать – с крыши, с окон, с пола, который местами уже прогибается под ногами. Но главное это то, что у меня есть цель.

5

– Дорогой мой муж, у нас деньги есть? – задаю этот неожиданный вопрос, пока моя страдающая от небольшого пореза на голове вторая половинка пытается намотать на вилку спагетти.

В комнате висит тяжёлый запах подгоревшего масла и чего-то кислого – видимо, опять Марта переборщила с уксусом в соусе. Свет из проёма, где когда-то было окно, ложится косыми полосами на стол, выхватывая из полумрака крошки, скрученные витки пасты и усталое лицо мужа, на котором сейчас застыло выражение почти обиженного недоумения.

Муженёк аж вилку роняет от неожиданности – она звякает о край тарелки, и этот резкий звук будто подчёркивает всю нелепость моего вопроса.

На секунду даже кажется, что в доме стало тише, будто даже ветер, вечно свистящий сквозь щели, притих, чтобы послушать, что сейчас будет.

– У меня денег нет! – хрипит он, выпучив глаза так, будто я не про монеты спросила, а предложила ему прямо сейчас прыгнуть с крыши этой холупы, именуемой по недоразумению, усадьбой.

– Ты ведьма, всё до последнего медяка себе прикарманила, когда мы сюда перебрались, да ещё и заявила, что ни одной монеты на эту развалюху тратить не хочешь!

Он вновь берётся за вилку, словно его всё происходящее вообще мало касается, будто мы не в полуразрушенном поместье, а в уютном трактире на главной улице столицы.

Ну, подумаешь, ветер свищет через отсутствующие окна – зато не жарко. А что и зимой нам тут не жарко будет – так это дело десятое!

Он подцепляет спагетти, накручивает их, не глядя, и отправляет в рот, будто этим простым, привычным движением хочет вернуть себе ощущение нормальной жизни, которой у нас уже давно нет.

– Ясненько… Денег нет, но мы будем держаться, – выдаю сквозь стиснутые зубы, чтобы голос не дрогнул и не выдал, как сильно меня трясёт от бессилия. Принимаюсь ковыряться в своей тарелке, делая вид, что просто выбираю самый удачный виток пасты, а не пытаюсь отсрочить момент, когда придётся снова думать, как нам выживать.

Марта варит неплохие спагетти – это правда: тесто плотное, упругое, соус хоть и кисловат, но с пряными травами, которые она добавляет щедрой рукой. Однако аппетита совсем нет.

Нужно искать деньги и начинать как-то преобразовывать это место в приличный вид, иначе я скоро начну выть на луну через проём в стене, и тогда даже муж поймёт, что дело совсем плохо.

– Я пойду, приятного аппетита, – говорю ровно, поднимаюсь из-за стола и выхожу из полуразваленной столовой, оставляя там своего муженька-недотёпу, который потихоньку кормит свою любимую сутулую собаку, сидящую под столом.

Псина смотрит на него преданно, будто каждое крошево – это величайший дар, а муж делает это украдкой, будто боится, что кто-то его осудит.

Видно, настоящая госпожа Катрин такую кормёжку домашнего питомца запрещала. У неё в доме всё было по правилам, по расписанию, по этикету, а теперь тут царит эта неловкая, стыдливая свобода, когда можно делать то, что хочется, но всё равно чувствуешь себя виноватым.

Поднимаюсь на второй этаж, молясь всем местным божествам, чтобы лестница подо мной не провалилась, иначе на одного обитателя в обмотках тут станет больше. Ступени скрипят и прогибаются под каждым шагом, перила шатаются, будто вот-вот решат сбежать от этой развалины самостоятельно.

Я цепляюсь за них, чувствуя, что дерево под пальцами шероховатое, местами облупившееся, с занозами, которые так и норовят впиться в кожу.

Каждый шаг – это маленькая победа над домом, который явно не хочет, чтобы в нём жили. Но я добираюсь до отведённой мне комнаты благополучно, плюхаюсь на постель и тут же вздыхаю, потому что даже матрас встречает меня облачком пыли, которое медленно оседает в косых лучах света.

Нужно найти деньги. Они точно должны быть в этой комнате. Наверняка Катрин их куда-то припрятала. Своё сокровище, блин.

Я оглядываюсь, будто монеты могут сами выскочить из щели в полу и позвенеть, привлекая внимание. Но тишина, только где-то в углу шуршит мышь, напоминая, что я тут не одна. Начинаю методично обыскивать комнату. Выдвигаю ящики, переворачиваю шкатулки, трясу подушки, заглядываю под кровать, шарю по полкам.

Пух и перья летят во все стороны, кружатся в воздухе, оседают на волосах, на одежде, на полу, превращая комнату в поле битвы с невидимым врагом.

Но ничего похожего на деньги нет и в помине. Ни мешочка, ни свёртка, ни даже одинокой монеты, забытой в складке ткани.

Проклятье! Да за что мне это?! Хочется рвать и метать, но, кажется, уже нечего: я и так разнесла практически всю комнату, и теперь она выглядит так, будто по ней пронёсся ураган, а я – единственная, кто выжил после него.

Сажусь на край кровати, опускаю голову и на секунду позволяю себе просто выдохнуть, чтобы не закричать от досады. Потом снова поднимаю взгляд, обвожу глазами комнату, будто она может дать мне подсказку, и вдруг в голове щёлкает мысль, простая и в то же время такая очевидная, что даже стыдно, что не подумала раньше.

Может, деньги вовсе и не здесь?

Что интересно делала сама Катрин на скотном дворе? Ну уж точно не гусей со свиньями кормить ходила.

Я очнулась посередине скотного двора – значит, сама хозяйка этого тела могла, например, откуда-то упасть. С крыши высокого сарая. Запрятала там денежки и, не удержавшись, свалилась.

Ну а чем не идея? Может, она сначала ценные монетки в комнате прятала, а потом узнала, что муженёк их как бы ненароком ищет каждый раз, когда её нет поблизости. Вот и понесла перепрятывать непосильным трудом нажитые денежки в такое место, где он и искать не станет. Эту версию стоит проверить немедленно!

Спускаюсь вниз, выхожу через заднюю дверь, и сразу меня накрывает совсем другой мир – мир запахов, звуков и движения. Скотный двор живёт своей жизнью, будто ему нет никакого дела до наших бед. Свиньи хрюкают, толкаются у корыта, отбрасывают друг друга, чтобы занять место поближе к еде, и их влажные пятачки блестят на солнце.

Гуси вытягивают шеи, шипят, делают резкие выпады в сторону всего, что движется, и кажется, что они готовы объявить войну любому, кто посмеет нарушить их гусиный порядок.

Куры бегают туда-сюда, поднимают пыль, клюют что-то невидимое, а козы смотрят на меня с таким спокойным любопытством, будто знают все мои секреты и просто ждут, когда я сама всё расскажу.

И тут я замечаю барана – крупного, с тяжёлыми изогнутыми рогами, который смотрит на меня не мигая, будто оценивает, насколько я подходящая цель для демонстрации своей силы. Он делает шаг вперёд, потом ещё один, и я понимаю, что сейчас он решит, что я вторглась на его территорию, и пойдёт в атаку.

Сердце подпрыгивает, выполняя в груди двойное сальто, я делаю инстинктивный шаг назад, но баран не собирается давать мне время на раздумья. Он трясёт головой, будто разгоняет кровь, и устремляется вперёд.

– Твою баранью мать! Я из тебя шашлык сделаю! – грожусь я, показывая ему кулак, но кажется он мои угрозы на рогах вертел.

Я едва успеваю увернуться – проскальзываю в сторону, чувствуя, как воздух рядом со мной дрожит от его рывка, а земля под ногами вздрагивает от тяжёлых копыт.

В панике вбегаю в здание сеновала – дверь хлопает за моей спиной, отрезая меня от двора, и на мгновение становится тише, только слышно, как где-то наверху шуршат мыши и тихо сыплется пыль. Пахнет сухим сеном, пылью и чем-то травяным, горьковатым, будто лето здесь законсервировали в каждом стебельке.

Поднимаюсь по деревянной лестнице, ступени которой скрипят под каждым шагом, и каждый скрип отзывается где-то внутри, напоминая, что я здесь чужая, что это место не создано для спасения, но сейчас мне нужно именно спасение – спасение от барана и от безденежья.

Наверху сено лежит рыхлыми, неровными пластами, будто кто-то уже рылся здесь, но бросил на полпути. Я начинаю разгребать сено, погружая руки в сухую, колючую массу, чувствуя, как травинки цепляются за кожу, как пыль оседает на лице, лезет в нос, заставляет чихать.

Двигаюсь вперёд, метр за метром, надеясь на чудо, и с каждой минутой надежда тает, а досада растёт. Уже чертыхаюсь с досады, шепчу ругательства, которые не стала бы произносить при муже, и тут пальцы натыкаются на что-то твёрдое, угловатое, явно не похожее на сено.

Сердце замирает, а потом начинает колотиться так, что кажется, его слышно даже на скотном дворе.

Тяну находку из сена, стряхиваю травинки, и передо мной оказывается небольшая шкатулка – деревянная, с потускневшей резьбой и медными уголками, которые когда-то, наверное, блестели.

Руки дрожат, когда я открываю крышку, и в следующую секунду хочется смеяться и плакать одновременно. Внутри лежат монеты – серебряные и золотые, уложенные аккуратными стопками, будто Катрин хотела не просто спрятать их, а сохранить для чего-то важного.

– Е-е-е-есть!

Наконец-то я счастлива. Есть деньги на ремонт разваленного поместья, на новые окна, на нормальную мебель, на всё то, что превратит эту развалюху в дом, где можно жить, а не просто выживать.

Я сжимаю шкатулку в руках, чувствую её вес и понимаю, что впервые за долгое время у меня есть не просто план, а реальные средства для его осуществления.

И пусть впереди ещё много работы, пусть муж будет ворчать, а дом – сопротивляться каждому гвоздю, сейчас у меня есть то, с чего можно начать.

6

– Госпожа Катрин, как вы оцениваете этот цвет для гостиной? – мужчина в огромном парике, который сидит так, будто его приклеили к голове, протягивает мне небольшой образец ткани – плотный бархат глубокого сине-фиолетового оттенка, почти чернильного, с лёгким переливом, когда на него падает свет.

– Положительно, – напускаю на себя важный вид и даже пытаюсь представить себе этот цвет на стенах, будто он уже там: как холодный сумрак ложится на лепнину, подчёркивает резные рамы, делает комнату похожей на уютную пещеру, где хочется сидеть с чашкой горячего чая и не замечать, как за окнами бушует ветер.

В голове тут же мелькает картина, как будут здесь смотреться тяжёлые портьеры в тон, кресла с обивкой чуть светлее, чтобы не было слишком мрачно, и пара ярких подушек, которые разбавят строгость.

– Да, этот оттенок будет смотреться благородно.

– Учитываю, – выдаёт господин Френнинг и, послюнявив карандаш – от этого простого, почти комичного жеста у меня внутри все сжимается от едва удерживаемого смеха. Но я благородно молчу, чтобы не обидеть специалиста, – делает у себя какие-то пометки в потрёпанном блокноте, страницы которого уже потемнели от времени и прикосновений. Буквы у него выходят витиеватые, будто каждая – это отдельный маленький шедевр, и я невольно задумываюсь, сколько домов он так оформил, сколько раз вот так старательно записывал чьи-то мечты.

– Давайте перейдём в столовую, – киваю я, стараясь говорить уверенно, будто точно знаю, чего хочу, хотя на самом деле просто чувствую, что стоять на одном месте нельзя: если я остановлюсь, то начну замечать, как скрипит половица под ногой, как из щели в стене тянет сыростью, как сам воздух здесь будто тяжелее, чем в других местах.

Мужчина покорно соглашается, ведь желание заказчика во всех мирах – закон, даже если этот заказчик – я, бывшая сварливая хозяйка, а теперь вдруг решившая, что может всё исправить.

Мы обходим весь дом от самого низа и до самой крыши, и с каждым шагом я всё отчётливее вижу, насколько он запущен.

В подвале пахнет плесенью и старыми яблоками, которые кто-то когда-то забыл в углу, и этот запах въедается в одежду, в волосы, будто хочет напомнить, что дом не сдастся без боя.

На втором этаже половицы прогибаются под ногами, и господин Френнинг каждый раз вздрагивает, будто ожидает, что сейчас провалится вниз. А когда я почти силком тащу его по полуразваленным ступеням на чердак, чтобы показать крышу, черепица с которой вот уже неделю как медленно сползает и падает на двор огромными кусками, он бледнеет так, что даже пудра на его лице кажется не благородной белизной, а болезненной бледностью.

Можно подумать, что этот чёртов дом начал линять, сбрасывая с себя старые чешуйки, и никак не может остановиться!

– Вот, посмотрите туда, господин Френнинг, – показываю я ему провалы в крыше и на те места, черепица с которых уже окончательно слезла, обнажив потемневшие балки, покрытые паутиной и пылью, будто кто-то нарочно укутал их в старые воспоминания.

– Как вы это оцените? Нашу крышу ещё можно спасти, или она уже окончательно поехала?

– Я думаю… госпожа Катрин, – он даже обтирает пот платком, и в этом жесте столько отчаяния, что мне на секунду становится его жаль. Он явно привык к уютным гостиным и аккуратным спальням, а не к этим руинам, где каждый гвоздь будто смеётся над человеческой волей. – Что ваша крыша действительно окончательно поехала! Сюда даже подниматься опасно! Идёмте отсюда скорее!

Мы спускаемся вниз, и господин Френнинг делает последние пометки в своих записях дрожащими руками.

Вот как его моя крыша поехавшая напугала!

А мне-то как от неё страшно, если честно! Того и гляди нам всем на голову свалится.

Муженька-то мне не очень жаль – симулянт проклятый, который уже неделю ходит с перебинтованной головой и делает вид, что каждое движение причиняет ему невыносимую боль. А вот себя родимую, Марту и даже сутулую собаку, которую я именую теперь Берти, очень даже жаль. У этой собаки такой доверчивый взгляд, будто она верит, что всё обязательно будет хорошо, даже если весь дом рухнет.

– Я подготовлю проект реконструкции и приеду к вам на утверждение на следующей неделе, госпожа Катрин, – господин Френнинг откланивается, слегка наклоняясь, и в этом поклоне столько облегчения, что я понимаю: этот парень рад, что выбрался из нашего дома живым.

Я передаю ему небольшой мешочек монет за его труды – тяжёлый, приятно звякающий, и он принимает его с таким видом, будто это не плата за работу, а спасение от чего-то худшего.

– Всего доброго, господин Френнинг, – говорю я спокойно, хотя внутри всё ещё гудит от напряжения, будто я только что удержала на плечах целую крышу, пусть и мысленно.

– Кто это был? – мой перебинтованный муженёк тут же появляется перед моим взором, словно ждал за углом, пока за господином Френнингом закроется скрипучая дверь.

В его глазах мелькает что-то похожее на любопытство, смешанное с подозрением, будто он пытается понять, что за игру я затеяла.

– Тот, кто может сделать из этого го… конфетку, – я мило улыбаюсь, стараясь вложить в улыбку всю ту уверенность, которой на самом деле у меня не так уж много.

Но мой муж становится только мрачнее, будто моя улыбка – это не признак надежды, а признак беды.

– Что с тобой произошло, Катрин? Я тебя не узнаю! Неделю назад ты была обычной сварливой ведьмой, но после случая на скотном дворе тебя словно подменили. Денежки решила на поместье тратить. Меня обормотом реже раза в четыре называешь… Может, тебе тоже стоит голову перебинтовать? – в его словах столько привычной язвительности, что на секунду мне хочется сорваться и ответить ему тем же, вернуть всё на свои места, чтобы снова быть той сварливой хозяйкой, которую он знает.

– Ага… Ещё чего! Тебе бы уже тоже, Руперт, не мешало бинты снять и прекратить придуриваться! – отрезаю я, и голос мой звучит твёрже, чем я ожидала. – Как было уже не будет. Может, пора это наконец понять? Или ты до конца своих дней болезного корчить из себя будешь? Да и не такая я ведьма… как раньше. Может, я исправилась? Тебе это в голову твою замотанную не приходило?

Он смотрит на меня поражённо, словно видит в первый раз, будто за этой привычной оболочкой вдруг проступило что-то новое, незнакомое, и он не знает, как к этому относиться.

Верит или нет… фиг его знает. В его взгляде мелькает сомнение, смешанное с чем-то похожим на уважение, но он тут же прячет это, отводит глаза, будто боится, что я замечу.

– Если ты действительно выполнишь всё то, что вроде как задумала, тогда я и поверю, что ты действительно изменилась, – произносит он тихо, почти себе под нос, и уходит в соседний зал, чтобы продолжать давить там кресло своей пятой точкой, как делал это последние дни.

Я уже хочу с досады топнуть ногой, хоть и опасаюсь, что от этого снова в доме что-нибудь отвалится – может, люстра, может, кусок лепнины, а может, и целая стена.

Но в этот момент возле своих ног я слышу пронзительный тихий скулёж, такой жалобный и в то же время доверчивый, что злость тут же тает.

– Берти, моя ты хорошая, – треплю я за ухом нашу собаку, сутулую, с немного грустными глазами и вечно опущенным хвостом, который, впрочем, сейчас слегка подрагивает, выдавая радость. – Кажется, ты первая поняла, что я теперь не та Катрин, что была тут раньше. Вот только мой муженёк этого понять никак не хочет.

Мы выходим на залитый солнцем двор, и я швыряю довольной собаке палку – простую, чуть потемневшую от дождя, но для Берти она словно сокровище.

Та с заливистым лаем бежит за ней, подпрыгивает, хватает зубами и приносит обратно, будто хочет сказать: «Смотри, я могу быть полезной, я могу делать что-то хорошее».

Я смеюсь, и этот смех звучит непривычно громко среди старых стен, будто сам дом удивлён, что здесь снова могут звучать такие звуки.

В проёме окна я замечаю фигуру своего мужа – он стоит там, наполовину скрытый тенью, и смотрит на нас. На секунду наши взгляды встречаются, и в его глазах мелькает что-то, что я не успеваю разобрать. Что-то похожее на удивление, тревогу или, может быть, надежду.

Но он быстро скрывается внутри, будто испугался, что я увижу слишком много.

Что ж… пусть подглядывает!

Может, так он поймёт, что я не его жена – не та Катрин, которую он знал.

Вот только если поймёт, то что будет делать? Вот в чём вопрос.

И от этой тревожной мысли у меня внутри всё сжимается, потому что я и сама не знаю ответа.