Текст книги "Книга"

Автор книги: Алекс Тарн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Ну и что? В глубине души Клим даже радовался этому. Тщательная очистка, которую он производил – горсть за горстью, пылинка к пылинке – не имела никакого практического смысла. Волшебная шкатулка была пуста. Он знал это уже после самого первого поверхностного осмотра, когда луч фонаря высветил ровное пространство пола, гладкую нетронутость стен, низкий потолок… и никакого следа человеческого присутствия. Кумранские переписчики прятали свои свитки в пещерах, но не закапывали их, а просто обертывали для сохранности мягкой льняной тканью и помещали в глиняные горшки с широким горлом и тщательно притертой крышкой. Отсутствие горшков в климовой пещере говорило само за себя.

И тем не менее Клим продолжал свой бессмысленный удушливый труд, более похожий на служение, где длительные лунные прогулки перемежались ночным скалолазаньем и удушливым галлюциногенным копошением в ядовитой пыли. Он просто копал, пока копается, отгоняя от себя логичный вопрос: что делать потом, когда закончится мусор?

Впрочем, кислев закончился раньше, а вместе с ним иссякла и луна, истончившись на глазах, превратившись в кривую полоску, узкую, как лаз в климову пещеру. Это вынудило Клима сделать перерыв дней на десять, в продолжение которых он не находил себе места. В Михмасе праздновали Хануку; девятирогий светильник у ворот ежевечерне прирастал новым огоньком, а климова нетерпеливая тоска – новыми силами. Зато луна тоже прирастала, поправлялась, набирала вес. Возможно, Клим вернулся к своей работе несколько раньше, чем следовало: ночи стояли еще темные, и существовала немалая опасность, что он переломает себе ноги по дороге через пустыню или сорвется со стенки.

Но все обошлось. Он по-прежнему просеивал мусор, смешанный с мышиными экскрементами – мешок за мешком, мешок за мешком. Мелкая пыль улетала по ветру, как дни, как силы, как надежды, а в сите оставалось дерьмо. Одно лишь дерьмо.

– Как это похоже на твою дурацкую жизнь, Клим, – говорил он себе без тени горечи, просто констатируя факт. – Как похоже!

И вот, наконец, настал день, когда он выполз из щели с очередным мешком, спустил его вниз, отдышался, стряхнул с себя привычные глюки и только тогда осознал, что этот мешок – последний. Работа закончилась. Что дальше? Он еще немного полежал на краю лаза, всей грудью вдыхая холодный воздух зимней иудейской ночи. Декабрь. Какое сегодня число? – Клим затруднился с ответом. Болезненная зацикленность на пещере и связанная с этим зависимость от луны как-то незаметно выбила его из обычного календаря. Секундочку, сейчас посчитаем… так… вчера была суббота, и та памятная прогулка с Наджедом тоже пришлась на выходной… что же это выходит? Он сложил, вычел, умножил… не поверил, снова пересчитал… Не оставалось сомнений: тридцать первое декабря, Новый Год.

Клим подтянул руку с часами поближе к глазам, повернул циферблат к луне: до полуночи оставалось минут двадцать. Это здесь… а там, в Питере, где на час вперед, уже давно, небось, покончили с шампанским и теперь глушат почем зря водку, а раскрасневшаяся хозяйка интересуется, подавать ли горячее. А в углу перемигивается гирляндами елка, в приоткрытую балконную дверь тянет холодом и сигаретным дымом – там разгоряченные мужчины в одних рубашках курят свои первые в этом году сигареты, в телевизоре поет попса и паясничают юмористы и над всем этим стоит запах, который не спутать ни с чем – запах Праздника, запах Нового Года, запах хвои, снега, вареной картошки, конфетти, селедки под шубой и сладковатого хлопушечного дыма… запах счастья и детства.

Он попытался втянуть ноздрями воздух и не смог: нос был плотно, до самой гортани, забит проклятой пылью, а вонь мышиного дерьма, казалось, уже не отпустит его до скончания дней. Клим поерзал, чтобы устроиться поудобнее и в то же время видеть минутную стрелку – крохотную волосинку, соединяющую его сейчас с прошлым миром… хотя, прошлым ли? Кто ты есть без всего этого, ты, искатель несуществующего, безумный охотник за миражами? Ты думаешь, что просеивал ненужную пыль? А что, если это был золотой песок? С чем ты остался? С кем?..

– На часах у нас двенадцать без пяти… – фальшиво пропел он, прижимаясь грудью к ребристой поверхости скалы. – Новый Году уже, навер…

Голос сорвался. Клим проглотил комок… отвратительного, надо сказать, вкуса. Стрелка расплывалась, на часовое стекло упала капля. Если сейчас чуть-чуть сдвинуться вперед, головой вниз… вот так… и потихонечку сползти, сползти… как тогда, на питерской крыше, когда Севка ухватил его в самый последний момент за ворот телогрейки… а тут – фиг ему, не ухватит…

Внизу на площадку, важно ступая сильными ногами, вышел круторогий горный козел в сопровождении трех самок, постоял, вслушиваясь в ночь и принюхиваясь к враждебному, невесть откуда идущему запаху человека, определил в качестве его источника безвредный мешок и медленно двинулся дальше, ведя за собой свой небольшой, легкомысленный и очень грациозный гарем. Клим перевел дыхание и подтянулся повыше. Ты это брось, слышишь? Падать тут, животных пугать… не один ты на этой земле, вот что… ответственней надо быть, парень, ответственней…

Эк тебя прихватило… Клим покрутил головой: он даже не представлял себе, что так много ставил на эту дурацкую пещеру. Уж больно невинно это начиналось, как на лесной опушке, где стоишь себе и прикидываешь: войти в лес или не войти?.. и, если войти, то зачем? В поле светло и безопасно, друзья играют в волейбол, и некоторое однообразие ландшафта вполне компенсируется живописными кустиками, где всегда можно уединиться или наоборот, спариться… чего же еще надо? Грибов? А консервы на что? И водки навалом… куда ж тебя, дурака, тянет? Глянь, разумные люди сюда даже не приближаются.

А с другой стороны, отчего бы не войти? Совсем ненамного, крохотный шажок и сразу обратно… вот только за то дерево загляну… – За какое, за то? Что ж ты дальше-то пошел, зачем? – А отчего бы не пойти? Вон оно, поле, светлеет за деревьями, и смех слышен, будто рядом… всегда ведь можно вернуться, правда? Всегда ведь можно, если что…

– Если – что?

– Ну, не знаю…

– Так какого же ты рожна лезешь, если не знаешь? Эй! Где ты? Эй!!

Нет ответа. Пропал. Темной стеной стоит непроницаемый лес, молча стоит, тесно, ствол к стволу, клинок к клинку, беда к беде. Ушел человек, шагнул, не подумав, на звон птичьего пения, на запах синего ельника, на влажный проблеск красного подосиновика… ушел и сгинул. Потому что нет возврата, и ничего уже не поправить. Ничего. Ничего.

Клим прополз назад в пещеру, включил фонарь. Пыль уже немного улеглась, тонкой пленкой покрыла гладкий пол. Хочешь собрать и просеять?.. Он провел ладонью по стенам, уже просто прощаясь, уже даже не ища намека на рукотворную нишу… ничего! Да и что там может быть, идиот? Сколько раз тебе повторять: кумраниты не закапывали свои свитки. Если бы что-то здесь было, то это «что-то» мирно стояло бы в углу в виде высоких глиняных кувшинов. Ты видишь тут кувшины? Нет? Ну и дуй отсюда, признай уже очевидное…

– Отчего же не закапывали? Закапывали. Был такой случай, с медным свитком, помнишь?

– У входа в Третью пещеру? С подробнейшим описанием мест захоронения сокровищ? Тот, что обнаружили при помощи миноискателя? Да-да, было такое… Эх, Клим, Клим… все не уймешься? Хватит уже, хватит…

Клим еще некоторое время постоял в задумчивости, светя по полу подсевшим фонарем и двинул в обратный путь. Он даже не стал просеивать последний мешок, так и ушел, не оглядываясь, унося с собой весь инструмент, который обычно оставался в пещере. Больше возвращаться к Носу Сатаны Клим не намеревался.

Он вернулся туда на третьи же сутки. Проклятая пещера не отпускала, тянула к себе через пустыню; Клим постоянно обнаруживал, что думает о ней – во время работы, еды, разговора с товарищами, которые уже не раз высказывали удивление его непонятной рассеянностью. Но худшее происходило ночью: он силой гнал от себя непрошенные мысли, а они возвращались… вернее сказать, они никуда не уходили, и в итоге Клим сдавался и засыпал, не видя перед собой ничего, кроме гладкого пола, покрытого тонкой пленкой пыли, и нетронутых стен, и привычных галлюцинаций в виде кувшинов. Правда, во сне кувшины оказывались настоящими… Клим гладил их шершавые стенки, приподнимал, покачивал, ощущая тяжесть содержимого и испытывая при этом невероятное счастье… пока вдруг не наступал момент, когда глина рассыпалась у него в руках, опадала, как просеиваемая пыль, и тут выяснялось, что внутри нет ничего, ничего, и невероятное счастье оборачивалось столь же невероятным отчаянием, и он просыпался в холодном поту, садился на койке и первая же связная мысль, которая приходила ему в голову, крутилась вокруг того, как бы получше объяснить археологам, зачем это ему вдруг понадобился металлоискатель.

А потом все как-то связалось само собой: вечером в среду Амит поинтересовался, отчего это Клим перестал ездить к археологам? Клим замялся, не зная что ответить, и вдруг сказал, неожиданно для самого себя:

– Вовсе не перестал… как раз сегодня и собирался.

Ну, а уж коли сказал, то пришлось и ехать… – во всяком случае, так он оправдывался перед собой, уже спускаясь на грузовичке по дороге Алона. В конце концов, поездка к археологам вовсе не предполагала обязательного похода к пещере: можно было просто посидеть за чашкой кофе с друзьями, например, с Ханной, красивой аспиранткой из Иерусалимского университета, отношения с которой уже давно могли бы перерасти во что-то намного более серьезное, чем легкий, ни к чему не обязывающий флирт… могли бы, если бы не его дурацкая обсессия. Если бы он, засыпая, думал о Ханне, а не о пыльных глиняных черепках…

В Кумран Клим приехал с железным намерением так и поступить; он уже твердой решительной поступью направлялся к знакомому вагончику, из которого слышались веселые голоса… он уже… он…

Он почувствовал этот забытый на скамье металлоискатель еще раньше, чем увидел его, – видимо, посредством своего «железного» намерения, не иначе. Ведь если металлоискатель чует железо, то и железо должно его чуять, не так ли? Клим стоял у скамейки в полном смятении. Сердце колотилось в груди, как перед первым поцелуем.

– Ну что ты мучаешься? – сказал он сам себе. – Ну возьми его, коли он уже тут лежит. Возьми и избавься от этого наваждения раз и навсегда. Всего лишь еще одна попытка, последняя, для очистки души. А то ведь свихнешься, честное слово, свихнешься…

Последние слова этой убедительной речи Клим произносил уже по дороге к пещере. Прибор висел у него на плече. Ну а лопата зачем? – Какая лопата?.. Ах, эта? А лопата – так, по привычке. Вместо палки, вот зачем. Опираться ведь на что-то надо, разве не так? Клим весело тряхнул головой. Брось ты оправдываться, парень. Зачем бороться с волной, несущей тебя туда? Можно подумать, что ты делаешь что-то постыдное… расслабься… копай, где копается.

Откинув сомнения, он будто отпустил тормоза, распахнул ворота конюшни, где в темной тесноте томился табун, и теперь на душе было чисто и просторно. Клим не шел, а летел… он словно возвращался домой после долгой отлучки. Вот и Нос Сатаны. Последний мешок так и лежал у подножия стены, в точности там, где остался три дня назад. Клим привычно вскарабкался наверх. Странное дело, теперь он совсем не чувствовал вони, а может, она просто перестала ему мешать. Он любил эту пещеру, и пещера любила его. Клим погладил ее шероховатую стену. Он не зажигал света – зачем, если все тут известно ему наощупь? Он здешний житель, летучая мышь… кто сказал, что эта пещера пустая? Она наполнена счастьем до самых краев! Может быть, поэтому здесь так трудно дышать?

Климу вдруг захотелось спать… все-таки он очень устал… трудно бороться с самим собой: в этой борьбе нет победителя. Он лег на гладкий приятный пол, повернулся, устраиваясь поудобнее… что-то мешало… какой-то квадратный футляр под боком. Что это? Ах, да – металлоискатель! Клим сел и включил прибор. Металлоискатель немедленно запищал, экранчик засветился, ворочая стрелкой и пульсируя столбиками силы сигнала. На что он реагирует? На лопату? Или на фонарь? Клим повел рукой, и задохнулся. Сердце ухнуло куда-то вниз, помедлило, словно раздумывая, стоит ли возвращаться и, решившись, подпрыгнуло уже к самому горлу. Сигнал шел из глубины пещеры, оттуда, от дальней стенки… ну-ка… нет, не от стенки, а из-под пола. Из-под пола!

Стоп! Клим вытер пот с лица. Это наверняка галлюцинация, парень. Отдышись, приди в себя, глотни кислородика… тут-то, внутри, не хватает, вот и чудится всякая хрень. Он выполз наружу, хватая воздух широко открытым ртом. Чего-то не хватало и снаружи… чего?.. ах да: обычно галлюцинации сопровождались головокружением и балетом цветных пятен перед глазами. Но сейчас ничего этого не было и в помине. А значит, и галлюцинации не было! Зато сердце продолжало колотиться у горла. Ты действительно что-то нашел. Ты так хотел найти и нашел. Теперь главное – не сдохнуть от радости. Ребристая поверхность скалы, казалось, подрагивала под ударами его сердца. Еще три дня назад ты лежал здесь же, полумертвый от собственного отчаяния, и вот… как же это все вынести, Господи, как вынести?!

Он вернулся в пещеру. Так. Теперь надо отключиться. Просто работать и все. Копать. Ты копаешь лучше всех на свете. Он попробовал пол лопатой… нет, здесь глухо… здесь?… здесь?… Клим усмехнулся, словно увидев себя со стороны: ни дать ни взять – зубной врач в пасти великана. Лезвие лопаты вдруг продвинулось вглубь спресованной временем почвы – всего на несколько сантиметров, но так оно обычно и бывает в трудных раскопах. Лиха беда начало… теперь само пойдет.

Кувшин лежал на глубине примерно полуметра. Собственно, это был даже не кувшин, а массивный керамический цилиндр диаметром в тридцать-сорок сантиметров и длиной в шестьдесят. Клим осторожно окопал его со всех сторон, стараясь не задевать за стенки; впрочем, цилиндр совсем не казался хрупким, в отличие от кувшинов на фотографиях или черепков, попадавшихся Климу при раскопках в Кумране. Решение не думать, отключить голову и просто работать оказалось очень удачным: выкатывая этот тяжеленный контейнер из ямы, Клим не испытывал ровно никаких чувств – ни волнения, ни радости, ни сомнений. Строго говоря, он совершал при этом очередное нарушение археологического кодекса: ведь подобную вещь полагалось обязательно сфотографировать на месте находки, а потом уже вытаскивать. Но стоило ли обращать внимание на такие мелочи, если он собирался пойти на намного большее преступление: самостоятельно вскрыть цилиндр?

Контейнер был плотно запечатан с обеих сторон и выглядел совершенно герметичным. Клим качнул его туда-сюда, прислушался… внутри что-то перекатывалось… неужели и в самом деле свиток? Вот дома и разберемся… он обвязал цилиндр веревкой… сейчас аккуратненько спустим и… что «и»? – как ты его отсюда попрешь?.. а вот спустим и посмотрим… Через узкую входную щель контейнер прошел без проблем, что, в общем, было неудивительно: как-то ведь его сюда заносили… ну вот, а теперь – майна помалу…

Клим лежал на краю щели, осторожно стравливая веревку, на которой обычно спускал вниз мешки или поднимал инструмент. Его тяжелая добыча уже покачивалась над самой землей, когда вдруг обнаружилось, что веревки не хватает. Сверху казалось, что недостает всего нескольких сантиметров; видимо, Клим неосмотрительно потратил слишком много веревочной длины на обвязывание цилиндра… хотел, чтоб понадежнее… черт!.. благими намерениями… что же делать? Поднимать и перевязывать? Он потянул вверх… тяжело!.. контейнер сильно качнулся и стукнулся об скалу. Эдак еще разобьется, чего доброго…

За иорданскими горами на горизонте уже угадывался близкий рассвет: нужно было срочно возвращаться, причем возвращаться с тяжелой ношей и незамеченным. О том, чтобы оставить находку здесь на целые сутки и без присмотра, Клим не хотел даже думать. Времени перевязывать заново не оставалось. Нужно решаться… всего-то несколько сантиметров… что ему сделается?.. стенки толстенные, выдержат… Клим стравил веревку до предела и разжал пальцы. Раздался треск; веревка змеей нырнула вниз. Клим услышал звук ее падения и все снова смолкло. С сильно бьющимся сердцем он спустился, остерегаясь, чтоб не сорваться от излишнего смятения и спешки.

Цилиндр раскололся надвое, вдоль – очевидно, по месту стыка двух составлявших его половинок. Они так и лежали рядышком, раскрывшись и глядя в ночное небо, по которому наверняка соскучились в течение двух долгих тысячелетий. А между ними, между ними… Между ними сквозь лохмотья истлевшей льняной ткани тускло поблескивал в луче фонаря медный свиток – в точности такой, каким бы Клим представлял его во сне, если бы осмелился на такую неслыханную дерзость.

Обычно Климу снились кожаные или папирусные свитки – похожие на те, которые он знал по фотографиям в книгах. При этом смелость его фантазии простиралась лишь до того, чтобы вообразить небывалый уровень сохранности драгоценной вещи: во сне Клим брал в руки свиток и свободно разворачивал его, всматриваясь в ивритские и греческие буквы, ища немногие знакомые ему слова или имена, пытаясь определить хотя бы тему написанного. В реальности такая процедура была бы абсолютно невозможна. Большинство найденных по сей день свитков либо рассыпались прямо в руках, либо представляли собой сплошную слипшуюся массу, которую можно было разделить на листы и прочитать исключительно в лабораторных условиях.

Медный же свиток не снился Климу хотя бы потому, что сама возможность такой находки была крайне маловероятной. Из шести сотен кумранских текстов только один оказался выгравирован на металле – та самая опись кладов, закопанная у входа в Третью пещеру и открытая случайно при помощи миноискателя. Эта опись отличалась от остальных свитков не только тем, что была нацарапана на меди, но и многим другим: утилитарностью назначения, грамматическими ошибками, бьющей в глаза простонародностью выражений… Странным выглядело и то, что ни один из шести десятков упоминаемых в списке схронов так и не был никогда найден – во всяком случае, история не сохранила ни одного упоминания о подобном событии. В самом деле, можно утаить факт обнаружения одного клада… ну, двух… ну, даже десяти или двадцати… но так, чтобы бесследно исчезли шестьдесят!.. – нет уж, извините, такого не бывает.

Все эти непонятки ставили медный свиток особняком в обширной кумранской библиотеке, что выводило из себя многих ученых классификаторов, предпочитающих работать с более послушным материалом. Некоторые разозлились настолько, что просто объявили автора медного списка душевнобольным. Удивительно ли, что климовы сны обходили эту тему стороной? Ну какой может быть интерес в скучной описи несуществующих сокровищ? Да пусть даже и существующих… в конце концов, он сюда не за деньгами ехал…

Но если бы медный свиток все-таки снился, то непременно в таком замечательном виде. Он выглядел так, как будто его свернули еще вчера: толстостенная герметическая оболочка сослужила намного лучшую службу, чем ветхие глиняные кувшины. Насколько Клим помнил, медная опись из Третьей пещеры окислилась настолько, что о механическом разворачивании не могло быть и речи – свиток пришлось распиливать на специальной установке. В дополнение ко всему, он был плохо склепан и оттого распался на две части еще в процессе первоначальной упаковки. Короче говоря, изготовителям списка попросту не хватило умения.

Здесь же… Клим осторожно взял свиток в руки, потрогал край медного листа – тот послушно сдвинулся под его пальцами. Как во сне. И тем не менее, это происходило наяву. Настолько наяву, что требовало немедленного и реального продолжения, для чего прежде всего желательно было выйти из столбняка, в котором Клим пребывал в течение последних минут. Вернуться до рассвета уже не удастся. И все равно следует поспешить: чем меньше людей увидят его сейчас, тем лучше. Встряхнувшись, Клим начал действовать: снял куртку, упаковал в нее свиток и, обвязав веревкой, пристроил его на спину на манер рюкзака.

Он шел быстро, удивляясь тому, что совсем не чувствует усталости, естественной после бессонной, заполненной тяжелой работой ночи. Сверток приятно оттягивал плечи. Как крылья. Ведь крылья тоже имеют вес и немалый. Но разве можно назвать их ношей?

К стоянке археологов Клим вышел в седьмом часу утра. Слава Богу, снаружи никого не было видно. Те, что ночевали в вагончике, еще досматривали последние сны, а остальные пока не приехали. Он положил металлоискатель на прежнее место и повернул к своему грузовичку, предусмотрительно припаркованному на краю небольшого обрыва в некотором отдалении от лагеря.

– Адриан!

Клим взрогнул от неожиданности и обернулся. К нему, потягиваясь и зевая, шла аспирантка Ханна, еще розовая от сна. Ее черные волосы были безжалостно примяты наскоро повязанным головным платком, что, впрочем, нисколько не мешало им продолжать свой всегдашний бунт против какого бы то ни было порядка.

– Вы приехали или уезжаете?

– Приехал… – автоматически ответил Клим. – То есть, уезжаю.

В самом деле, глядя на его потное изможденное лицо, изодранную одежду и покрытые пылью и ссадинами руки, было бы трудно предположить, что он только что прибыл из дома.

– Так приехали или уезжаете? – засмеялась Ханна. «Все-таки она очень красивая… особенно, когда вот так, со сна, без этой своей фирменной бледности, – подумал Клим и тут же одернул себя за несвоевременное направление мыслей. – Не о том думаешь, дурак!»

– И то, и другое, – сказал он вслух. – Готовим ночной маршрут. От Альмога через Наби Муса и по Вади Кумран.

Ханна с сомнением покачала головой.

– Ночью? По Вади Кумран? Там и днем-то… что-то вы темните, мой дорогой мнимый румын. Небось, завели себе бедуиночку. Здорово же она вас изваляла! – она воздела вверх руку и продекламировала с потешной торжественностью: – О, пыльная пустынная постель! О, ложе бедуино-румынской страсти! Э, да она еще и царапается!

Клим покосился на грузовик. В другое время он бы охотно подключился к шутливой пикировке, обычной для их заряженных взаимным притяжением диалогов, но сейчас, когда за спиной трепетали сложенные крылья, а в Михмасе Амит ждал возвращения своей машины…

– Гм… – он смущенно кашлянул, не зная как ответить.

– Гм? – воскликнула Ханна, безошибочно определив, что соперник явно не в форме, и потому ей предоставляется редкий шанс одержать полную и решительную победу. – Гм?! Это все, что может сказать нынешний герой-любовник? Прежние Ромео были не в пример разговорчивее… А что это вы несете? Колыбельку? Уже?

– Ханна, – Клим неуклюже попытался сменить тему. – Не найдется ли у вас… ээ-э-э… фотоаппарата? Всего на один день. А сейчас мне правда нужно ехать. Я уже опаздываю, извините.

Ханна немного растерянно улыбнулась, отметив про себя его странное, необычное для их отношений поведение. Можно было подумать, что он тяготится ее присутствием. Что случилось?

– Ага… – сказала она с тенью обиды. – Я вижу, вы сегодня не расположены к контакту. А аппарат, конечно, найдется. Подождите, я принесу… ох, и ни черта себе…

Ханна замерла на полуслове, глядя куда-то через климово плечо. Он обернулся – как раз вовремя, чтобы увидеть, как его грузовичок ныряет с обрыва вместе с отслоившимся куском скалы, как летит, клюя капотом и переворачиваясь, как падает вниз кабиной и замирает, брызнув напоследок стеклами и крутя в воздухе бесполезным уже колесом. Грохот отчего-то пришел с опозданием, непонятно почему – ведь они находились в какой-то сотне метров от обвала… а может, просто слух работает в таких ситуациях с определенной инерцией или воспринимается с задержкой, или еще что.

Из вагончика и из палаток выскакивали люди, бежали к обрыву, вставали на самом краю, глядя вниз и многозначительно покачивая головами, затем пятились опасливыми шажками, вдруг осознав, что могут разделить судьбу погибшего грузовичка, возвращались к Климу со словами утешения и сочувствия: мол, не кручинься, Адриан, машина казенная, главное, что сам цел остался… а он все размышлял о возможных причинах такого странного отставания звука.

– Эй! Вы меня слышите? Да что это с вами сегодня? Адриан!

Это снова была Ханна.

– Извините, – смущенно сказал Клим и кивнул на лопату. – Моя ненасытная Джульетта и в самом деле меня измотала. Не спал ни минутки. А теперь еще, как назло, грузовик… и Амит ждет меня в Михмасе через полчаса…

Она посмотрела на часы.

– Я отвезу вас домой. Вам необходимо отдохнуть. Пойдемте. Даже не думайте возражать.

– Возражать? Вам? – Клим усмехнулся. – По всему выходит, что в момент обвала я должен был сидеть в кабине, прогревая двигатель. Так что, если бы вы, дорогая Ханна, не задержали меня с вашими милыми шуточками…

– Не берите в голову, – отмахнулась она. – Тут это случается, такое место. То обвал, то промоина. Никогда не угадаешь. Так… на чем мы остановились? По-моему, вы что-то просили… ах, да, камеру.

Амиту они позвонили с дороги. Узнав о гибели грузовика, он, скорее, обрадовался, чем рассердился. Начальство уже два лишних года тянуло с заменой машины: раздолбанную колымагу можно было продать разве что на свалку. Теперь же Компания получала полноценную страховку, а группа – новый автомобиль. Все это Амит сразу же объяснил Климу – чтоб не слишком переживал.

– И вообще, – добавил он. – Отдохни-ка ты денек-другой. А то в последние недели я тебя, брат, не узнаю. Ходишь, как в воду опущенный. Никак, по Румынии соскучился?

– Нет, – чистосердечно отвечал Клим. – По Румынии не соскучился. Но за денек-другой спасибо, не откажусь.

Доехав до климова вагончика, Ханна зачем-то заглушила двигатель и тут же сама пожала плечами, удивляясь:

– Вы ведь не собираетесь приглашать меня на чашку кофе, не так ли?

– Честно говоря, у меня и двух чашек не найдется, – неловко сказал Клим. – Но если вы согласны по очереди…

– Согласна как угодно. Только не подумайте, что я навязываюсь. Кофейная зависимость. С утра не успела из-за вашего грузовика, а теперь вот мучаюсь.

Они вошли внутрь и Клим замешкался, ища, куда положить сверток. Во время поездки он держал его на коленях и теперь не нашел ничего лучшего, как положить на кровать: стол предполагался для кофепития, а класть свиток на пол не хотелось.

– Садитесь, Ханна, – он указал на единственный стул. – Я сейчас, только смою пыль с лица. Впрочем, вы можете хозяйничать сами. Вот чайник, вот кофе…

Когда Клим вернулся из-за загородки, Ханна уже заливала в чашку кипяток.

– А сахара я не нашла, – сказала она и продолжила с той же интонацией. – Надеюсь, вам известно, что самостоятельные раскопки незаконны?

– Как вы узнали? – глухо спросил Клим, даже не думая отрицать. Он слишком устал для того, чтобы выдержать еще и этот бой.

Ханна насмешливо фыркнула.

– Да и кто бы не узнал! Возвращаетесь откуда-то ранним утром, один, весь в пыли и с лопатой на плече. Ведете себя странно, явно собираетесь улизнуть незамеченным – и это из места, где у вас полно друзей и знакомых! Врете насчет ночного маршрута. Потом, этот сверток… в машине обычно рюкзак бросают на заднее сиденье или в багажник; вы же баюкали его, как малого ребенка. И, будто всего этого мало, вы даже не смогли толком завернуть свой черепок! Смотрите! – она сердито указала пальцем на сверток. Действительно, края куртки разошлись, и в образовавшуюся прореху отчетливо виднелся глиняный торец катушки. – В общем, немедленно прекратите пудрить мне мозги и рассказывайте. Иначе я заподозрю вас черт знает в чем.

– Я понял, – сказал Клим. – Сахар там, на книжной полке.

Он сел на кровать рядом со свертком и попытался заново оценить ситуацию. Его тайна перестала быть тайной намного раньше, чем это было запланированно. Гм… запланированно? Можно подумать, что он что-то планировал. Рядом Ханна возмущенно звенела ложечкой. Ее явно обижало климово недоверие. В самом деле, разве они не друзья? Клим вздохнул. Голова варила плохо, хотя спать не хотелось; он пребывал в каком-то взвешенном состоянии, близком к прострации.

Можно посмотреть на происходящее и под другим углом. Прочитать текст самостоятельно он все равно не сможет. Значит, задача заключается в том, чтобы снять и оставить себе копию – точную, не искаженную произвольными толкованиями, фальшивыми переводами или подгонкой под политические и религиозные концепции. В этом смысл его «права первой ночи», а вовсе не в том, чтобы оставить находку у себя. А потом уже можно будет искать специалиста для перевода. Клим не сомневался, что найдется достаточно много ученых, готовых продать душу за то, чтобы заполучить копию неопубликованного кумранского свитка. А где гарантия, что с ним поделятся переводом? – Пусть только не поделятся! Можно показывать им копию не сразу, а страничка за страничкой. Хочешь следующую страничку – давай перевод предыдущей…

Клим невольно улыбнулся. Это уже походило на план. Но вписывалась ли в него Ханна? – А почему бы и нет? Если уж на то пошло, то лучше нее трудно было бы кого-нибудь придумать. Во-первых, она, наверное, сможет прочитать текст. Во-вторых, не станет препятствовать снятию копии – в конце концов, друзья они или нет? Ээ-э, погоди… дружба-дружбой, а профессия-профессией. Она ни за что не даст тебе развернуть свиток… побоится за сохранность…

– Что вы на меня коситесь? – Ханна поставила на стол пустую чашку и встала. – Не хотите – не говорите. Секреты у него… спасибо за кофе. Мне пора.

– Подождите, Ханна, – остановил ее Клим. – Ну что вы так напираете? Я вам сейчас все расскажу… при одном условии.

– Без всяких условий! – сердито выпалила она. – Ненавижу, когда торгуются. Знаете, Адриан, вы с каждой минутой разочаровываете меня все больше и больше.

Он поднял руки в знак капитуляции.

– Сдаюсь. Садитесь и слушайте. Налейте себе еще одну чашку… а лучше – мне, если уж мы договаривались пить по очереди.

– И кофе у вас паршивый… – буркнула Ханна, но чашку взяла.

– Ну, вот и хорошо, – улыбнулся Клим. – Вы сразу перестанете сердиться, когда выслушаете. История уж больно нелепая. Я действительно до поры до времени хотел сохранить ее в тайне, чтоб никто на смех не поднял. Но если уж так случилось… В общем, так. Знаете ли вы Наджеда? Бедуина из нашей группы? Он работал у археологов еще до того, как вы сюда приехали..

– Наджед? Это такой косноязычный?

– Он самый. Так вот, этот Наджед притащил мне медный свиток из Бейт-Лехема. Новодел, типа сувенира, а точнее, фальшивка. Знаете, они вечно пытаются всучить дуракам-туристам монеты соломоновой чеканки или ремешок от сандалий Иисуса…