Текст книги "Пышка против регламента, или Боссу нельзя смеяться (СИ)"

Автор книги: Алекс Скай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Но когда она вошла на кухню и увидела, как он поднял глаза, стало понятно: событием стало.

Марк уже был там.

Без пиджака, в тёмной рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей, рукава закатаны, на столе две тарелки, хлебница, салат, горячее в стеклянной форме, чайник, чашки. Он стоял у кухонной стойки и резал хлеб с таким сосредоточенным видом, будто выполнял операцию высокой корпоративной точности.

Варя остановилась в дверях.

– Вы режете хлеб.

– Да.

– Самостоятельно.

– Это вызывает сомнения?

– Нет. Просто мой внутренний отдел удивления сегодня работает сверхурочно.

– У вас слишком много внутренних отделов.

– Зато все творческие.

Он поставил хлеб на стол.

– Садитесь.

– Это приказ или приглашение?

Марк помолчал.

– Приглашение.

Варя села.

– Прогресс.

– Не фиксируйте.

– Поздно. У меня всё в архиве.

– Я уже понял, что ваш архив опаснее общего чата.

– Общий чат просто быстро распространяет информацию. Архив хранит навсегда.

Он сел напротив.

Некоторое время они раскладывали еду, передавали друг другу тарелки, наливали чай и делали вид, что это обычный ужин двух коллег в гостевом доме на загородном объекте. Варя почти поверила бы, если бы не одно обстоятельство: обычные коллеги не следят за каждым движением друг друга так осторожно, будто на столе между ними лежит не салат, а вопрос, который никто не решается задать.

– Еда нормальная? – спросил Марк.

Варя попробовала.

– Удивительно нормальная.

– Это значит?

– Что я ожидала от гостевого дома что-нибудь вроде «ужин ответственного сотрудника»: сухой, полезный и с чувством долга.

– Вы умеете оскорбить даже еду, которую хвалите.

– Это профессиональный навык.

– Кстати о профессиональном. Сегодня вы хорошо сработали с Николаем Петровичем.

– Вы уже хвалили меня за ролик.

– Сейчас говорю про другое. Он не умеет говорить на камеру. Вы не заставили его. Вы сняли с него камеру.

– Люди редко боятся говорить. Они боятся выглядеть глупо, пока говорят.

– Вы тоже?

Варя подняла глаза.

– Что?

– Боитесь выглядеть глупо?

– Марк, я отправила мем про генерального директора в общий чат на триста одиннадцать человек. Моё право выглядеть глупо официально подтверждено практикой.

– Это не ответ.

– Это отличный ответ. Просто вы не цените его защитную функцию.

Он отложил вилку.

Варя тут же пожалела, что сказала «защитную».

Марк слишком хорошо слышал такие слова.

– А если без функции? – спросил он.

– Тогда да, – сказала она после паузы. – Боюсь.

Он не стал торопить.

Это было хуже всего.

Раньше она могла отшучиваться, потому что люди либо не замечали, либо не хотели замечать, что шутка закрывает дверь. Марк замечал. И не ломился внутрь. Просто стоял с той стороны и ждал, пока она сама решит, открывать или нет.

– Только не так, как вы, наверное, думаете, – продолжила Варя. – Я не боюсь сцены, переговоров или того, что кто-то не оценит шутку. Я боюсь момента после. Когда все посмеялись, оживились, сказали: «Ну Варя, ты как всегда», – и пошли дальше. А ты остаёшься с ощущением, что тебя опять услышали только потому, что ты была удобной.

Марк смотрел на неё внимательно.

Варя взяла чашку, но не стала пить.

– Удобно, когда я смешная. Когда надо разрядить обстановку. Когда надо сказать правду так, чтобы никому не стало слишком больно. Когда можно позвать Плюшкину, и она сделает живо, ярко, легко. А потом всё серьёзное обсуждают уже без неё. Потому что смешная девочка – это прекрасно. Смешная женщина, которая претендует на влияние, – уже подозрительно.

Она усмехнулась.

– Видите? Даже сейчас хочется добавить шутку, чтобы не звучало слишком жалобно.

– Не добавляйте.

– Командуете?

– Прошу.

Она замолчала.

Слово «прошу» у Марка почему-то звучало сильнее приказа.

В кухне было тихо. За окном темнели сосны. В гостевом доме гудело отопление, где-то в стене мягко щёлкнуло дерево. На столе остывал чай. Всё было не идеально романтично – в холодильнике иногда шумел компрессор, у Марка на рукаве была едва заметная пылинка с объекта, у Вари волосы падали на лицо, и она постоянно заправляла прядь за ухо. Но именно это делало момент настоящим.

– Вы не удобная, – сказал Марк.

Варя подняла взгляд.

– Для вас – точно нет.

– Особенно для меня.

– Это должно звучать как комплимент?

– Это звучит как факт.

– У вас факты иногда подозрительно похожи на комплименты, но ходят в строгом костюме.

Он почти улыбнулся, но не ушёл в шутку.

– Вы заставляете людей не прятаться за привычные формулировки. Это неудобно. Но полезно. И редко.

Варя смотрела в чашку.

– Редко – не значит, что это всегда ценят.

– Я ценю.

Она сглотнула.

Слишком просто.

Слишком спокойно.

Слишком прямо.

– Вы сегодня решили окончательно разрушить мою способность отвечать быстро? – спросила она.

– Получается?

– К сожалению, да.

Он чуть откинулся на спинку стула.

– Тогда у меня прогресс.

– В опасную сторону.

– Вы говорили, всё живое рискованно.

– Я не думала, что вы будете использовать мои фразы против меня.

– Я учусь.

– Слишком быстро.

На этот раз он улыбнулся. Коротко, устало, но открыто.

И Варя вдруг поняла, что теперь уже не испытывает того первого торжественного восторга исследователя редкого явления. Улыбка Марка перестала быть корпоративным чудом. Она стала чем-то, чего ей хотелось больше, чем следовало.

От этой мысли стало страшно.

И очень тихо внутри.

Тишину разрушило внезапное мерцание лампы над столом.

Один раз.

Второй.

Потом свет погас.

Полностью.

Кухня провалилась в темноту.

Варя замерла.

– Только не говорите, что это часть программы гостевого дома.

– Нет, – сказал Марк из темноты.

– Хорошо. Потому что я уже начала подозревать, что объект слишком старается стать легендой.

За окном тоже погасли фонари вдоль дорожки. Дом на секунду стал совершенно чёрным, только слабый серый свет ночного неба пробивался через окно.

Где-то в коридоре пискнула система, потом смолкла.

– Сидите, – сказал Марк.

– Я и не планировала танцевать в темноте.

– Я проверю щиток.

– Вы знаете, где щиток?

– Нет.

– Тогда ваш план становится ещё интереснее.

Она услышала, как он поднялся. Стул тихо скрипнул. Потом что-то стукнуло – кажется, Марк задел край стола.

– Осторожно, – сказала Варя.

– Всё в порядке.

– Марк, если вы сейчас героически победите шкаф вместо щитка, я внесу это в архив.

– Не сомневаюсь.

Варя нащупала телефон на столе и включила фонарик. Белый луч ударил по кухне слишком резко. Марк стоял у стола, чуть сощурившись.

– Нашла свет, – сказала она.

– Направьте на пол.

– Командир тьмы.

– Плюшкина.

– Всё, направляю.

Они нашли в ящике свечи – толстые, хозяйственные, явно предусмотренные для таких случаев. Зажигалка лежала рядом. Марк поставил две свечи на стол, одну у раковины, ещё одну на подоконник. Кухня наполнилась мягким дрожащим светом, и Варя сразу поняла: дом всё-таки работает против неё.

При электрическом свете они были просто коллегами, застрявшими на объекте.

При свечах это стало выглядеть так, будто кто-то слишком вдохновенно переписал сцену.

– Нет, – сказала Варя.

Марк поднял глаза.

– Что теперь?

– Свечи. Кухня. Ночь. Закрытая дорога. Если сейчас где-нибудь заиграет музыка, я выйду в лес и потребую у вселенной объяснительную.

– Музыки нет.

– Пока.

– Вы всегда спорите с обстоятельствами?

– Только когда они ведут себя подозрительно.

Он сел напротив.

Свеча стояла между ними, и свет делал его лицо другим. Убирал офисную резкость, оставлял тени под скулами, подсвечивал глаза. Марк выглядел старше, усталее и почему-то моложе одновременно – не генеральным директором, не человеком-фасадом, а мужчиной, у которого тоже есть ночь, кухня, непредвиденный сбой и женщина напротив, слишком опасно умеющая видеть лишнее.

– Я позвоню Николаю Петровичу, – сказал он.

– Связь у окна.

– Помню.

Он встал, подошёл к окну и набрал номер.

Варя слышала только его сторону разговора.

– Николай Петрович, у нас отключился свет… Понял… На всём объекте?.. Причина?.. Хорошо. Сколько по времени?.. Ясно. Не поднимайте людей, если это общий сбой и опасности нет. Утром разберёмся… Да. Спокойной ночи.

Он вернулся к столу.

– На всём участке. Говорят, внешняя линия. Дежурная служба уже знает. Примерно час-два.

– То есть планы окончательно отменились.

– У нас не было планов.

Варя посмотрела на него.

– У вас всегда есть планы.

– Не на отключение света.

– Значит, это исторический момент: Марк Громов без плана.

– У меня есть план дождаться утра.

– Это не план. Это капитуляция перед ночью.

– Рациональная.

– Разумеется.

Они снова сели.

Еда почти остыла, но в темноте и свечном свете это вдруг перестало иметь значение. Варя доела салат, Марк – свой ужин. Они какое-то время говорили о ролике: какие кадры оставить, как построить первый монтаж, какие реплики Николая Петровича использовать, где Марк получился слишком официальным, а где – почти живым.

Потом разговор сам собой съехал с работы.

Не резко.

Не как обрыв.

Скорее как дорога, которая сначала идёт по карте, а потом вдруг становится тропинкой между сосен.

– Николай Петрович вас боится, – сказала Варя.

– Уважает.

– И боится.

– Возможно.

– Вас это не беспокоит?

Марк покрутил чашку в руках.

– Раньше – нет.

– А сейчас?

– Сейчас я стал слишком часто слышать ваш голос в голове.

Варя чуть не подавилась чаем.

– Простите?

– Когда люди напрягаются рядом со мной, я раньше видел только одно: они понимают ответственность. Сейчас иногда думаю, что они перестают говорить правду.

– Это плохо?

– Для управления – да.

– А для вас?

Он не ответил сразу.

Свет свечи дрожал между ними.

– Я не всегда был таким, – сказал он.

Варя замерла.

Она не спросила «каким». Не пошутила. Не помогла ему спрятаться обратно за формулировку.

Просто ждала.

Марк посмотрел в окно, за которым теперь не было видно почти ничего, кроме тёмных силуэтов деревьев.

– Когда родители были живы, компания была другой. Меньше. Шумнее. Отец мог спорить с прорабом на площадке, а через пять минут пить с ним чай из пластикового стакана и обсуждать, как переделать входную группу. Мать знала половину сотрудников по именам и считала, что хороший проект начинается не с бюджета, а с того, что человеку не стыдно показать его семье.

Он говорил ровно.

Но не сухо.

Варя боялась даже двигаться.

– Потом их не стало. Очень быстро. Сначала отец. Через несколько месяцев мать. Я был старшим. Мне было двадцать три. Тимофею – два. Компания висела на долгах, партнёры ждали, что я продам активы, часть сотрудников решила, что мальчик в дорогом костюме долго не продержится. Наверное, они были правы. Мальчик бы не продержался.

Он посмотрел на свечу.

– Поэтому мальчика пришлось убрать.

У Вари сжалось горло.

Без громкой драмы. Без красивой трагичности. Просто от этой фразы: мальчика пришлось убрать.

Она впервые увидела не броню, а момент, когда её начали застёгивать.

– И появился Марк Романович Громов, – тихо сказала она.

Он усмехнулся.

– Примерно.

– С календарём, контролем и лицом, которое отменило весну.

– Вы не забываете ничего.

– Только неудачные рекламные формулировки. И то не все.

Марк посмотрел на неё, и в этом взгляде было столько усталой благодарности за шутку, которая не обесценила, а удержала разговор от боли, что Варя снова почувствовала: он понимает её язык лучше, чем должен.

– Сначала я думал, это временно, – продолжил он. – Нужно навести порядок. Закрыть долги. Доказать банкам, что мы управляемы. Партнёрам – что мы не развалимся. Сотрудникам – что компания выживет. Потом оказалось, что порядок работает. Контроль работает. Строгость работает. Люди перестают спорить, когда понимают, что решения будут приняты в любом случае.

– Но перестают говорить.

– Да.

Он произнёс это без спора.

Варя долго смотрела на него.

– А Тимофей?

– Что Тимофей?

– Он вас боится?

Марк впервые за вечер по-настоящему растерялся.

Не внешне, конечно. Внешне он только чуть замер. Но Варя уже слишком хорошо читала его малые движения.

– Нет, – сказал он. – Скорее издевается.

– Мудрый ребёнок.

– Подросток. И да, слишком мудрый для тринадцати лет. Он считает, что я разговариваю с людьми так, будто заранее недоволен их домашним заданием.

Варя не выдержала и рассмеялась.

– Я хочу с ним познакомиться.

– Он будет рад. У него появится союзник.

– Против вас?

– Разумеется.

– Это звучит заманчиво.

Марк покачал головой, но в его глазах стало теплее.

– Он живёт в пансионе по будням, на выходные приезжает ко мне. Я старался дать ему всё, чего не было у меня после смерти родителей: стабильность, безопасность, хорошее образование. А он однажды сказал, что у него есть всё, кроме нормального брата.

Варя перестала улыбаться.

– Больно.

– Да.

– И вы что ответили?

– Что он перегибает.

– Конечно.

– А потом понял, что он прав.

Варя опустила взгляд к своей чашке.

Свеча отражалась в тёмной поверхности чая маленьким дрожащим пятном.

– Вы просто слишком рано стали главным, – сказала она. – А когда человек слишком рано становится главным, он потом иногда забывает, что можно быть не главным. Хотя бы с кем-то.

Марк смотрел на неё так, будто она снова сказала что-то, что ему придётся носить с собой дольше, чем удобно.

– А вы? – спросил он. – Когда начали быть смешной первой?

Варя улыбнулась.

Автоматически.

И тут же поймала себя.

Марк тоже поймал.

– Видите? – сказала она. – Рефлекс.

– Не надо, если не хотите.

– Хочу. Просто не умею сразу.

Она отодвинула чашку.

– Я всегда была… заметной. С детства. Не только из-за фигуры, хотя из-за неё тоже. Я громко смеялась, быстро отвечала, любила сценки на школьных праздниках, сочиняла подписи к стенгазетам. Сначала все говорили: «Какая весёлая девочка». Потом, когда мы стали старше, весёлость начала превращаться в удобную роль. Если кто-то комментировал, как я выгляжу, я шутила первой. Если мальчик приглашал худенькую одноклассницу танцевать, а мне говорил: «Ты будешь ведущей, у тебя лучше получается», я отвечала что-нибудь смешное. Если на практике мне говорили, что в кадр лучше поставить другую девушку, а ты, Варя, текст напиши, у тебя талант, я смеялась и писала текст.

Она говорила спокойно.

Почти.

– Люди любят тех, кто облегчает им неловкость. Я облегчала. Сама смеялась над собой так ловко, что другим не приходилось думать, больно мне или нет. И все были довольны. Я – яркая, смешная, незаменимая в момент, когда нужно оживить. Но не главная. Не та, ради кого остаются. Не та, кого выбирают всерьёз.

Марк молчал.

Варя подняла на него глаза.

– А потом вы в коридоре сказали, что моя работа подтверждена результатом, и я чуть не разозлилась окончательно.

– Почему?

– Потому что это было именно то, что я хотела услышать. А когда человек даёт тебе то, что ты очень хотела, но давно запретила себе ждать, хочется обвинить его в нарушении внутренней безопасности.

– Я нарушил?

– Системно.

Он чуть наклонился вперёд.

– Варя.

Она почувствовала, как от его голоса стало слишком тихо внутри.

– Да?

– Вы не удобная смешная девочка.

Слова были простые.

Никаких образов. Никакой пышной фразы. Никаких пунктов, подписей и исходящих номеров.

– Вы женщина, которая умеет видеть людей там, где другие видят функции. И вы смеётесь не потому, что удобная. А потому что сильная. Иногда слишком сильная для тех, кто предпочёл бы вас не слушать.

Варя смотрела на него, не моргая.

Она могла бы отшутиться.

Могла сказать: «Запишите это на фирменном бланке». Могла попросить повторить при Лизе. Могла спрятаться за привычное: «Осторожно, Марк, это почти красиво».

Но впервые за долгое время ей не захотелось спасать другого человека от собственной уязвимости.

– Спасибо, – сказала она.

Голос получился тихим.

Настоящим.

Марк тоже ничего не добавил.

И именно поэтому момент не сломался.

За окном шумнул ветер. Свеча дрогнула сильнее, тень от чашки качнулась по столу. Дом потрескивал деревянными стенами, как будто ему тоже было что сказать, но он, в отличие от Вари, умел молчать.

– Вы понимаете, – сказала она через минуту, уже мягче, – что если Лиза узнает, что мы сидели при свечах на кухне и говорили о детстве, она потребует отдельный протокол с приложениями?

– Не сомневаюсь.

– И будет права.

– Возможно.

– Вы снова соглашаетесь. Это начинает выглядеть подозрительно.

– Я выбираю споры.

– И этот не выбрали?

– Нет.

– Почему?

Он посмотрел на неё.

– Потому что не хочу спорить с тем, что мне хорошо рядом с вами.

Варя перестала улыбаться.

Свеча между ними стала вдруг слишком яркой.

– Марк…

– Я знаю, – сказал он. – Мы работаем вместе. Я ваш руководитель по проекту. Офис уже обсуждает то, чего ещё не произошло. Степан следит за каждым движением. Это может осложнить вашу работу, репутацию, положение в компании. Я знаю.

– Тогда зачем говорите?

– Потому что молчание тоже становится решением. А я не хочу, чтобы вы думали, будто всё, что происходит между нами, удобно только вам замечать.

Она медленно выдохнула.

– Неудобно.

– Что?

– Замечать. Очень неудобно.

– Знаю.

– И страшно.

– Да.

Это «да» снова оказалось честнее любых заверений.

Варя посмотрела на его руки на столе. Сильные, спокойные, с короткими аккуратными пальцами. Руки человека, который привык держать руль, документы, решения, контроль. Сейчас они просто лежали на столе. Не тянулись к ней. Не забирали пространство. Не требовали ответа.

И именно поэтому Варе захотелось накрыть его ладонь своей.

Она не сделала этого.

Пока.

Вместо этого сказала:

– Я не хочу стать для вас частью проекта.

Марк сразу понял.

– Вы не часть проекта.

– Марк, я буквально отвечаю за ваше человеческое лицо.

– Это работа.

– А я?

Он выдержал паузу.

– Вы – причина, по которой мне стало сложнее прятаться за работой.

Варя закрыла глаза на секунду.

– Вот сейчас было очень опасно.

– Да.

– Вы специально?

– Не знаю.

Она рассмеялась.

Тихо.

С облегчением и ужасом одновременно.

– Какой вы всё-таки честный, когда не знаете, что делать.

– Это редкое состояние.

– Надо зафиксировать.

– В архив?

– У себя.

Он посмотрел на неё так, что сердце снова нарушило все возможные внутренние правила.

И в этот момент свет включился.

Резко.

Лампы вспыхнули над столом, холодильник ожил, где-то в коридоре щёлкнула система. Свечной уют оказался разоблачён электричеством, кухня снова стала кухней, а не местом, где двое людей почти сказали друг другу слишком многое.

Варя вздрогнула.

– Ну вот, – сказала она. – Регламент вернулся.

Марк посмотрел на лампу.

Потом на неё.

– Не полностью.

Она усмехнулась.

– Вы уже спорите с электричеством?

– С обстоятельствами.

– Осторожно. Это моя специализация.

– Учусь у лучшей.

– Комплимент?

– Да.

– Открыто?

– Да.

– Марк, так нельзя. Мне надо хотя бы предупреждение.

– Учту.

Они начали убирать со стола. Это тоже оказалось странно. Не как в офисе, где каждая задача имеет ответственного, срок и результат. А просто: Марк взял тарелки, Варя ополоснула чашки, он нашёл полотенце, она вытерла стол, он убрал свечи, она сказала, что одну стоит оставить как вещественное доказательство ночи без регламента.

– Вещественное доказательство чего? – спросил Марк.

– Того, что вы можете ужинать без протокола и не разрушить компанию.

– Пока не утро.

– Вот он, оптимизм руководителя.

Когда кухня снова стала чистой, они вышли в коридор.

И там неловкость вернулась.

Резко.

Потому что коридор был узким, комнаты – напротив, ночь – всё ещё ночь, а разговор на кухне нельзя было засунуть обратно в темноту вместе со свечами.

Варя остановилась у двери своего номера.

Марк – у своей.

Слишком близко.

Слишком отдельно.

– В семь тридцать, – сказал он.

Варя посмотрела на него.

– Вы правда сейчас говорите о времени выезда?

– Я пытаюсь.

– Получается плохо.

– Знаю.

Она положила ладонь на ручку двери.

– Спокойной ночи, Марк.

– Спокойной ночи, Варя.

Она вошла в номер и закрыла дверь.

Потом прислонилась к ней спиной.

Тихо.

Осторожно.

Как будто если не двигаться, можно удержать всё произошедшее внутри и не дать ему разлететься по комнате.

Ночь без регламента.

Именно так.

Никакого поцелуя. Никакой сцены, за которую утром пришлось бы срочно придумывать оправдания. Только кухня, свечи, остывший чай, правды больше, чем они оба планировали, и чувство, что между ними появилась не просто искра, а тонкая, опасно прочная нить.

Варя подошла к кровати, села и достала телефон.

Лиза прислала шесть сообщений.

Ты жива?

Варя?

Плюшкина, не заставляй меня нервничать в одиночку.

Если вы просто работаете, поставь плюс.

Если не просто работаете, поставь тоже плюс, но другой.

Я ненавижу отсутствие классификации.

Варя тихо рассмеялась.

Написала:

Жива. Свет выключался. Ужинали на кухне. Говорили. Всё прилично. Всё сложно. Протокол позже.

Лиза ответила через секунду:

“Всё прилично. Всё сложно” – худшая и лучшая фраза вечера. Спи. Завтра расскажешь.

Варя положила телефон на тумбочку.

Спать не получалось долго.

Она лежала, смотрела в темноту и думала о Марке. О мальчике, которого пришлось убрать, чтобы выжила компания. О Тимофее, которому нужен был брат, а не только опора. О мужчине, который учился не прятаться за работой и не спорить с каждым проявлением жизни. О том, что он сказал: «Вы – причина, по которой мне стало сложнее прятаться за работой».

Это было не признание.

Не совсем.

Но достаточно близко к нему, чтобы Варя испугалась.

Утро пришло слишком рано.

В шесть сорок она проснулась сама, без будильника. За окном серело, сосны стояли неподвижно, в гостевом доме было тихо. Варя умылась, привела волосы в порядок, надела вчерашние вещи, которые теперь казались свидетелями слишком многого, собрала сумку и вышла из номера чуть раньше семи.

Коридор был пуст.

Дверь номера Марка закрыта.

Варя тихо прошла на кухню, чтобы сделать чай, но у окна услышала его голос.

Он был в гостиной, у дальнего окна, говорил по телефону негромко. Варя остановилась не сразу. Сначала хотела отступить, чтобы не подслушивать, но услышала своё имя.

И замерла.

– Да, Елена Викторовна, материалы по «Лесной линии» отправьте Степану после моего просмотра… Нет, Варваре Андреевне пока не нужно знать о его правках. Я сам решу, что ей показывать… Да, я понимаю риски.

Пауза.

Варя почувствовала, как что-то внутри стало холоднее.

Марк продолжил:

– Потому что она слишком вовлечена. И потому что сейчас её реакция может повлиять на проект… Нет, дело не в недоверии к её профессионализму. Наоборот. Она стала ключевым элементом коммуникационной части. Именно поэтому её нужно защитить от лишнего давления.

Ключевым элементом.

Варя медленно отступила на шаг.

Вот и всё.

Никакой драмы.

Никакого грома.

Просто одно слово, которое идеально ложилось в её старый страх.

Элемент.

Не женщина.

Не Варя.

Не причина, по которой ему стало сложнее прятаться за работой.

Ключевой элемент коммуникационной части.

Защитить от давления.

Решить, что ей показывать.

Она сама вчера говорила: не хочу быть частью проекта.

А утром услышала, что именно так её и видят.

Может, он вкладывал другой смысл. Может, это был деловой разговор. Может, Марк снова говорил языком руководителя, потому что разговаривал с Еленой Викторовной, а не с ней. Может, всё можно было объяснить.

Но Варя уже не слышала объяснений.

Она слышала только привычное: полезная. Нужная. Удобная для результата. Достаточно важная, чтобы использовать. Недостаточно равная, чтобы сказать правду сразу.

Телефонный разговор продолжался, но Варя больше не слушала.

Она вернулась в коридор, бесшумно открыла дверь своего номера, взяла сумку и на секунду остановилась посреди комнаты.

Вчерашняя кухня при свечах вдруг показалась ей не ложью.

Хуже.

Проектом, в который она слишком легко поверила.

Варя выпрямилась.

Спина сама нашла привычную линию. Подбородок – нужную высоту. Лицо – выражение, с которым можно выйти к людям и сделать так, будто ничего не произошло.

Она умела.

Слишком хорошо умела.

Когда через десять минут Марк нашёл её в холле, она уже стояла у стойки с телефоном в руке и писала Лизе:

Выезжаю. Всё нормально. Потом расскажу.

– Доброе утро, – сказал Марк.

Варя подняла глаза.

– Доброе, Марк Романович.

Он замер.

Совсем чуть-чуть.

Но она заметила.

Конечно, заметила.

– Варя…

– Дорогу открыли? – спросила она ровно.

Он посмотрел на неё внимательнее.

– Да. Через двадцать минут можно выезжать.

– Отлично. Тогда предлагаю не задерживаться. У нас съёмочный материал, монтаж и рабочий день.

Марк молчал.

Варя улыбнулась.

Легко.

Профессионально.

Так, как умела лучше всего.

– И кофе сегодня выбираю я, – добавила она. – По регламенту ночи без регламента.

Он смотрел на неё так, будто пытался понять, где именно между вчерашней кухней и этим утром закрылась дверь.

А Варя уже знала ответ.

Там, где она снова стала для него проектом.