Текст книги "Великий Могол"

Автор книги: Алекс Ратерфорд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Я подумаю. – Хамида продолжала пристально смотреть на него, словно пытаясь что-то понять.

Хумаюн почувствовал, что его испытывают, и впервые уверенность покинула его. Он пришел к ней, не сомневаясь в успехе, зная, что любая женщина сочтет за честь быть избранной им в жены. Теперь он понял, что не все так просто.

* * *

Хумаюну пришлось усмирить свое нетерпение и ждать дольше, чем он рассчитывал. Ему было трудно не навещать шатер Ханзады каждый вечер, чтобы повидаться с Хамидой, но он заставил себя не делать этого. Падишах пообещал дать ей время для раздумий и должен был сдержать свое обещание. Прошел почти месяц, когда наконец-то в один сырой вечер, когда светлячки светились словно драгоценные камни в темноте вокруг лагеря, Ханзада сообщила ему новость.

– Хумаюн, Хамида согласилась. Она станет твоей женой, когда пожелаешь.

Невероятное счастье переполнило его настолько, что он обнял тетю.

– Какие слова нашла ты, чтобы убедить ее?

– Те же самые, что говорила ей, как только приняла ее на свое попечение, – что она должна выйти замуж за кого-нибудь, а кто может быть лучше, чем падишах? Я напомнила ей, что многих девушек из хороших семей выдают за стариков, а ты – такой красивый воин в расцвете лет, с хорошей репутацией у женщин… – Ханзада лукаво подмигнула.

– Ты уверена, что она и вправду хочет этого?

– Да. Для нее было важно мое заверение, что ты действительно ее любишь.

– Я люблю.

– Знаю. Вижу это в твоих глазах всегда, когда ты говоришь о ней, иначе ни за что не стала бы твоей защитницей.

– А как насчет Хиндала? Она о нем когда-нибудь упоминала?

– Нет. Возможно, он ее любил, но не думаю, что она об этом знала. Если можешь найти путь к ее сердцу, то соперников у тебя там не будет…

– Благодарю тебя, тетя. Как всегда, ты моя благодетельница.

– И как всегда, я желаю тебе счастья, Хумаюн.

– Обожди… Хочу, чтобы ты передала Хамиде подарок от меня. – Подойдя к окованному железом сундуку, падишах достал мешочек из цветастого шелка и, раскрыв его, вынул двойную нить ожерелья из прекрасных рубинов и необработанных темно-зеленых изумрудов из сокровищницы Гуджарата. В свете свечей камни богато засверкали. Они должны будут прекрасно подойти к темным глазам Хамиды. – Когда-то ты сказала, чтобы я сохранил их в подарок моей жене… Этот момент настал.

На следующее утро Хумаюн отменил дневной поход и позвал к себе астролога Шарафа. Вместе они изучили небесные карты, пытаясь разобраться в положении планет и выбрать наиболее удачный день для бракосочетания. Наконец, отложив в сторону свою астролябию, Шараф заверил его, что это должно случиться скоро, всего через три дня. Хумаюн принял решение. Он отложит вступление на территории раджпутов, пока не сыграет свадьбу, чтобы было время для приготовления. Несмотря на то, что у него нет ни земли, ни трона, его союз с Хамидой должен стать значительным событием. Они не безродные скитальцы, чтобы жениться в промежутках между походами, но падишах и его избранница.

* * *

Хамида неподвижно сидела, накрытая несколькими мерцающими прозрачными вуалями, закрепленными на ней венком из переплетенных нитей жемчуга и желтого кошачьего глаза, символизирующих Фергану, и из изумрудов, символизирующих Самарканд, который сделала для нее Гульбадан. Когда муллы завершили чтение молитв, Хумаюн взял расписанную хной руку Хамиды и почувствовал, как та дрожит. Когда Касим провозгласил: «Да здравствует падишах», Хумаюн и Хамида встали, и он повел ее из свадебного шатра в свой, где было устроено свадебное торжество.

Гостей было немного – Касим, Заид-бек, Ахмед-хан и несколько военачальников, а также Ханзада, Гульбадан и остальные женщины. Если бы Хумаюн был по-прежнему императором в Агре, на праздник собрались бы тысячи гостей. Столы ломились бы от блюд со свадебными подарками, редкими специями, шелками и драгоценностями. Во дворе стояли бы живые подарки – украшенные драгоценностями слоны в позолоченном убранстве и вереницы резвых и грациозных лошадей. Подобострастные раджи в очередь выражали бы ему свою верность, а когда спустится ночь, над пропитанным ароматами двором зазвучала бы нежная музыка, а небеса осветили бы яркие фейерверки.

Но, взглянув на Хамиду, сидящую рядом на подушке из красного бархата с откинутыми вуалями, кроме одной, чтобы он мог видеть ее прекасные черты – нежный овал щеки, волнение ее груди под тонкой тканью платья, – Хумаюн почувствовал себя почти счастливым. Он любил многих женщин, наслаждаясь ими, но ныне охватившие его чувства были ему доселе неизвестны. Даже к Салиме не испытывал он такой нежности.

Когда пир закончился, блюда убраны и ушли все, кроме их личных слуг, Хумаюн почувствовал робость, словно юноша на первом свидании. Пока слуги раздевали его и облачали в шелковый халат, служанки Хамиды отвели новобрачную в спальню, созданную из покрытых сафьяном деревянных панелей, перевязанных незаметными ремнями, тянувшимися из дальнего угла шатра. Помедлив, Хумаюн нырнул под плотную парчовую занавеску между двумя панелями.

Хамида была еще не готова. Падишах едва сдержался, чтобы отвести взгляд, когда ее улыбающиеся служанки раздевали ее, расчесывали ее длинные, блестящие темные волосы, а потом уложили под тонким покрывалом на постель, надушенную розовой водой. Когда женщины вышли, Хумаюн услышал их тихий смех. Ему стало неловко. Он так сильно хотел обладать Хамидой, был так уверен, что с этой женщиной связано его будущее, но она, по сути, была для него незнакомкой. Они никогда не были наедине. Те несколько слов, которыми они успели обменяться, всегда произносились в присутствии других. Непрошено вернулась мысль, что она приняла его только потому, что у нее не было выбора. От этих мыслей падишах боялся приблизиться к ней.

– Хумаюн… – наконец-то прервал тишину тихий голос Хамиды.

Обернувшись, он увидел, что она приподнялась на левом локте и, полусидя на ложе, протянула к нему свою правую руку. Медленно подойдя к постели, он опустился на колени, взял ее за руку и коснулся губами ее пальцев. Хамида приподняла покрывало, и он нырнул к ней, коснувшись ее тела. Неторопливо, почти благоговейно дотронулся до ее лица, погрузил ладони в рассыпанную копну волос. Она подняла на него широко открытые, доверчивые глаза. Осторожно прижав ее к себе, Хумаюн стал исследовать ее тонкое тело – от нежных, маленьких плечиков до изгиба атласных бедер. Лаская языком ее грудь, он почувствовал, как упруго восстали маленькие розовые соски, как отозвалась она на его нежность, и это придало ему уверенности. Когда Хумаюн нежно коснулся ее сокровенного, его тело покрылось тонким слоем пота. Веки Хамиды были смежены, но губы раскрылись, и он услышал отрывистый вздох.

Сдерживая нетерпение, падишах ждал, пока она будет готова; наконец, накрыв ее собой, не спеша и осторожно вошел в нее. Усилив атаку, услышал ее стон, но, тревожно взглянув на нее, увидел в полузакрытых глазах удовольствие, а не боль. Проникая все глубже, он ощутил, как душу его переполнила страстная нежность к этой женщине, желание защищать ее любой ценой. Теперь она принадлежала ему и будет его до скончания дней.

Они проснулись в объятьях друг друга, когда слуги вошли в шатер, чтобы пробудить их, принеся кувшины теплой воды. Хамида жестом приказала им удалиться, но как только они ушли, она молча села и замерла.

– Хамида, что такое? Я тебя обидел…

Она взглянула на него немного смущенно и покачала головой.

– Тогда что же?

– Последние дни я боялась…

– Чего?

– То, что ты решил на мне жениться, поразило меня. Я боялась не понравиться тебе… разочаровать. Но этой ночью твоя нежность, радость, которую ты мне подарил, развеяла все мои страхи… – Теперь она смотрела на него сияющими глазами. Хумаюн хотел что-то сказать, но она коснулась пальчиком его губ. – Ты знаешь, что во мне течет кровь прорицателя. Но кое-чего ты не знаешь. Иногда я тоже могу заглядывать в будущее. Прошлой ночью я видела сон, что скоро рожу ребенка… мальчика. Не спрашивай, почему я это знаю; верь только, что так и будет.

Хумаюн снова обнял ее.

– Я восстановлю империю Моголов, и мы будем великими, ты, и я, и наш сын, – прошептал он, снова медленно и нежно лаская ее.

Глава 12
В пустыне

– Повелитель, на базаре маленького, обнесенного дувалом городка в нескольких милях к югу мои разведчики поймали одинокого путника. По одежде и акценту он явный чужак в тех местах. Расспрашивал у конеторговцев и у всех подряд, не проходил ли мимо них ты и твой караван, – доложил Ахмед-хан.

– Если он шпион, то очень плохой. Он явно ни от кого не скрывался.

Ахмед-хан не одобрил улыбки Хумаюна.

– Он говорит, что пришел из Кабула, повелитель, и еще хочет видеть тебя. Если его намерения искренни, то, судя по его лицу, у него плохие новости.

– Срочно приведи его ко мне.

– Да, повелитель.

Тень недоброго предчувствия закралась в сердце Хумаюна.

Через несколько минут между ровными рядами шатров он заметил Ахмед-хана, идущего с двумя его людьми и высоким молодым человеком. Они подошли ближе, и Хумаюн увидел, как потрепан, грязен и изможден был незнакомец. Темные круги под глазами выдавали усталость.

– Повелитель… – Он простерся на земле в традиционном приветствии корунуш.

– Встань. Кто ты и что хочешь мне сказать?

Незнакомец медленно поднялся.

– Я Дария, сын Назира, командира одного из твоих гарнизонов в Кабуле.

Хумаюн помнил Назира, мужественного старого таджика, военачальника, верно служившего ему долгие годы. В лагере он славился своей сексуальной ненасытностью и числом детей от четырех жен и многочисленных наложниц, родивших ему восемнадцать сыновей и шестнадцать дочерей. Хумаюн не видел Назира многие годы, и на тот момент у него было именно столько детей.

– Значит, если ты тот, кого я знаю, то скажи, сколько у твоего отца детей.

Дария меланхолично усмехнулся.

– Этого никто не знает, но от его первых четырех жен нас у него было тридцать четыре. После смерти в прошлом году одной из жен – слава Аллаху, это была не моя мать, – он взял в жены пятую, которая родила ему тридцать пятого ребенка. У меня под одеждой ожерелье из волчьих зубов, которое носил мой отец. – Он полез под грязную одежду.

– Не надо. Я верю, что ты сын Назира. Какие новости из Кабула? Говори…

– Плохие, повелитель, хуже не бывает. Вскоре после того, как твой дед прибыл в Кабул, у него случился припадок. Он сильно ослабел, потерял речь и едва мог передвигаться. Медленно он пошел на поправку, но…

– Что случилось? – прервал его Хумаюн, хотя в душе уже знал ответ.

– Он умер во сне, повелитель. Почти четыре месяца тому назад. Слуги нашли его утром. У него было такое умиротворенное лицо…

Хумаюн опустил взор, пытаясь осознать, что Байсангара больше нет.

– Повелитель, это не всё… Твои братья Камран и Аскари, осевшие в Пешаваре у подножия Хайберского перевала, узнав о болезни твоего деда, решили воспользоваться этим. Через перевал они привели в Кабул войска. Когда они добрались до города, твой дед уже умер. Без предупреждения они напали на цитадель и, несмотря старания моего отца и других, быстро заняли ее.

На миг Хумаюн позабыл о смерти Байсангара.

– Кабул захватили Камран и Аскари?

– У них было золото, повелитель, добытое грабежом караванов. Мы слышали, что они захватили нескольких богатых персидских купцов и воспользовались их золотом, чтобы подкупить некоторые горные кланы пашаев, бараков и хазар. Другие недостойные племена тоже перешли на их сторону. Но сражение за Кабул было недолгим. Твои братья подкупили одного из стражников, чтобы тот открыл им ворота крепости.

Хотя лагерь был залит солнечным светом, мир вдруг показался Хумаюну темным и холодным.

– Моего отца… – Голос Дарии дрогнул. – Когда он побежал от ворот, пытаясь предупредить защитников, что их предали и враги ворвались в крепость, какой-то пашай ударил топором в грудь. Ему удалось добраться до порога дома, где я его и нашел. Его последними словами был приказ выбраться из Кабула… Он отдал мне свое ожерелье в доказательство того, кто я. Я должен был найти тебя и рассказать о том, что случилось. И еще он сказал… что очень сожалеет… он сделал все, что смог, защищая Кабул, но подвел тебя. Поначалу я искал тебя в Саркаре, но ты уже ушел оттуда. С тех пор я тебя ищу; думал, что опоздал, что ты уже знаешь…

– Нет. Я ничего об этом не знал. – Хумаюн постарался сдержаться. – Твой отец не подвел меня; он отдал за меня свою жизнь, и я этого не забуду. Ты совершил трудный путь. Теперь тебе надо отдохнуть, но мы еще поговорим. Я должен узнать как можно больше о том, что случилось.

Когда люди Ахмед-хана увели Дарию, падишах подал знак Джаухару, что хочет остаться один, и ушел к себе в шатер. Умываясь, он едва почувствовал, какой холодной была вода. Его захватили противоречивые мысли – личные, политические, но все неприятные. Поначалу простая печаль, понимание того, что никогда больше он не увидит своего деда, мучила его больше всего. Закрыв глаза, Хумаюн вспомнил яркие рассказы отца о том, каким был Байсангар в молодости, о том, как молодым всадником он принес Бабуру кольцо Тимура, еще в крови его прежнего хозяина; как пожертвовал Байсангар своей правой рукой, о его преданности Бабуру, о том, как он открыл повелителю ворота Самарканда. У матери Махам были свои истории про своего отца, не такие яркие, но еще более исполненные любовью. И вот Байсангар умер, даже не узнав, что Хумаюн женился… Но он хотя бы не узнал, что Камран и Аскари захватили Кабул.

При этой мысли другое чувство, сильнее, чем скорбь, завладело им – ненависть к братьям. Если бы их привели к нему теперь, любые призывы к милости не помешали бы ему отрубить их предательские головы и бросить в пыль. Хумаюн яростно выхватил свой кинжал и запустил его через шатер в круглую красную подушку, вообразив, что это горло Камрана.

Брат воспользовался возможностью захватить трон с помощью своего верного союзника Аскари. Пока Кабул в их власти, Хумаюну будет почти невозможно вернуть Индостан. Давно ясно, что для них единство семьи и гордость за династию Моголов значат гораздо меньше, чем возможность обогатиться и, совершенно очевидно, навредить ему. Почему они не видят, насколько разрушительна их мстительная зависть, как опасна она для них всех?

Хумаюн бродил по шатру, пытаясь привести в порядок свои мысли. Надо думать и действовать рационально, не только ради себя, но ради жены и их нерожденного ребенка. Мысль о Хамиде на мгновение подняла ему настроение. Несмотря на преследовавшие их неприятности, последние недели стали для него самыми счастливыми в жизни, особенно когда, месяц тому назад, Хамида сказала ему со светящимся взором, что ее сон оказался в руку: она действительно беременна. Возможно, мысль о том, что скоро у него будет наследник, сделала последнее предательство Камрана и Аскари еще более невыносимым. Противостоя ему, они угрожали и его жене, и нерожденному ребенку, которого Хумаюн уже любил больше всего на свете.

А если Хамида и в самом деле беременна мальчиком, как она верила, потеря Кабула делала судьбу ребенка совершенно ненадежной. Даже если он выживет, Хумаюн знал, что его ждут опасные времена, и вместо того, чтобы унаследовать великую империю, дитяте почти ничего не достанется; как некоторые из его предков, он станет мелким воякой, постоянно конфликтующим со своими соседями из-за деревень с глинобитными домишками и несколькими отарами овец, в то время как Индостаном будут править другие династии.

Такое не может, не должно случиться. Он этого не допустит. Хумаюн упал на колени и громко поклялся:

– Чего бы это ни стоило, как бы долго ни длилась борьба, я верну себе Индостан. Готов не пощадить последней капли крови ради этого. Я оставлю своим сыновьям и их сыновьям еще более великую империю, чем та, что представала в мечтах моего отца. Я, Хумаюн, клянусь в этом.

* * *

Когда падишах и его войско подошли к Марвару, жара в пустыне стала невыносимой. Каждый день казался еще жарче, а путь – все труднее. Зловонные верблюды с их широкими раздвоенными копытами еще справлялись, а вот лошади и вьючные мулы утопали в раскаленном песке до колен. Ежедневно животные дохли от обезвоживания и переутомления, судорожно дергая ногами и вываливая высохшие языки из потрескавшихся ртов. Хумаюн приказал резать самых изнуренных животных и добавлять их мясо в рацион. Он также приказал собирать их кровь. Во времена Тимура воины выживали в степях, употребляя в пищу кровь своих лошадей.

Взглянув через плечо, он увидел в серебристой мерцающей дымке крытые носилки Хамиды, которые несли на плечах шестеро его самых сильных людей. Ханзада, Гульбадан и другие женщины ехали на пони. Хумаюн изо всех сил пытался облегчить путешествие для беременной жены. В бамбуковые борта носилок было набито сено и ароматные травы, и каждый час слуги поливали их драгоценной водой, чтобы жара не была для Хамиды слишком мучительна. Несмотря на это, лицо ее сильно похудело, а темные круги на прозрачной коже под миндалевидными глазами свидетельствовали о том, что беременность протекает тяжело. Ее часто тошнило, и она ничего не могла есть.

Глядя, как ее носилки приближаются к нему, Хумаюн испугался, что может ее потерять. Он делал все что мог для ее защиты, но кругом было столько опасностей: змеи, скорпионы… Теперь, когда у него осталось совсем мало воинов, не более тысячи, угрозой стали даже разбойники, заполонившие пустыню. Узнав о падении Кабула, многие из его людей просто исчезли.

Если Богу будет угодно, скоро они доберутся до окраин царства Марвар и найдут там убежище. По мере приближения войска Хумаюна к границам царства раджи Малдео его послания с обещанием поддержки, которые приносил один и тот же посол, искавший Хумаюна в Саркаре, становились все более настойчимыми. Тем не менее хотелось, чтобы Малдео прислал более существенную помощь. Еда, вода и свежие лошади были бы гораздо ценнее, чем щедрые обещания. Однако Хумаюн воздерживался от таких просьб. Он шел в Марвар как гость раджи и союзник, а не проситель.

Согласно ежедневным записям в сафьяновой красной книге, куда Касим регулярно вносил сведения об их провианте, как он делал это с тех пор, когда Бабур был осажден в Самарканде, у них все еще было достаточно зерна, фиников и других сушеных фруктов. Однако давно они не вкушали иной пищи, кроме мяса обессилевших или больных животных. Поначалу они покупали еду в деревнях на их пути. Был сезон созревания манго, и свежие, нежные, оранжевые, сладко пахнущие фрукты, висевшие в блестящей темно-зеленой листве, были единственной пищей, которую Хамида соглашалась съесть. Но шесть дней тому назад они миновали последнее поселение – кучку глинобитных лачуг вокруг колодца, – и пустыня поглотила их. Следопыты Ахмед-хана, ускакавшие в прохладу лунной ночи, вернулись с сообщением, что дальше никаких поселений нет.

Однако самой большой проблемой стала нехватка воды, за расходом которой в войске следили очень строго. Три дня тому назад двое из его людей напились вместо воды крепкого вина; потом, захотев пить еще больше, разгоряченные вином, они подрались из-за бурдюка, в котором осталось всего несколько глотков мутной воды, и один из них погиб от удара ножом в горло. Хумаюн приказал обезглавить виновного, но заметил недобрый блеск в глазах воинов, ставших свидетелями казни. Неповиновение или нарушение субординации было еще опаснее нападений степных разбойников…

Ужасно страдал его собственный конь. Некогда блестящая шерсть его покрылась пятнами высохшего пота и песка, и он стал часто спотыкаться. Прищурившись, Хумаюн огляделся по сторонам. Жар оранжевого солнца испепелял все вокруг, сглаживая сыпучие барханы и превращая все в безжизненную, ослепляющую равнину, где даже глазу зацепиться не за что. Жалея своего коня, падишах на время спрыгнул с него и, взяв под уздцы, повел дальше.

Вдруг где-то впереди Хумаюн услышал крики. Прикрыв глаза рукой, он попытался разглядеть, что случилось впереди колонны, ярдах в трехстах или четырехстах, но яркое солнце слепило глаза.

– Выясни, что происходит, – крикнул он Джаухару.

Однако не успел тот пришпорить коня, началась всеобщая паника. Вьючные животные, что покорно влачились позади, стремительно побежали, не обращая внимания на зыбкий раскаленный песок. Это могла быть только вода, догадался Хумаюн, и сердце у него запело.

Вскочив на нетерпеливо заржавшего коня, падишах поскакал вперед. Теперь он сам сможет вручить Хамиде чашу прохладной воды. Но, приблизившись, он увидел хаос. В густой толпе толкающихся, извивающихся тел людей и животных, скрывавшихся за несколькими пыльными пальмами, поначалу трудно было разглядеть, что случилось. Потом он увидел возвышающиеся кирпичные стены чего-то похожего на несколько небольших колодцев с одной стороны и маленький источник, тонкими струями цедившийся по камушкам прямо в песок. Люди уже подрались из-за спрятанных бурдюков, которые они вытащили из колодцев, расплескивая драгоценную воду.

Вьючные животные, за которыми они должны были присматривать, тоже почти взбесились. Верблюды плевались и отчаянно брыкались. Один человек, получив удар копытом, упал на землю и был немедленно затоптан. Хумаюн видел, как была раздавлена его голова, а мозги и кровь размазаны по песку, где их сразу же стали слизывать собаки. Мулы скалили свои желтые зубы, кусали друг друга и, не обращая внимания на тяжелый груз, пытались добраться до родника.

Хумаюн рассвирепел от злости. О чем думали его военачальники?.. Но, понукая своего коня вперед в попытке восстановить порядок, падишах увидел, что и они, как и все остальные, поддались всеобщему безумию. Он кричал им, но его никто не слышал. Пробираясь вперед, размахивая над головой Аламгиром, изрыгая проклятья, он наконец-то добился того, чтобы его заметили. Пристыженные военачальники перестали драться за воду и начали усмирять своих подчиненных.

Теперь Хумаюн думал о Хамиде и об остальных женщинах в конце колонны. Развернув коня, он галопом помчался по раскаленному песку обратно, но вздохнул с облегчением, лишь увидев, что они по-прежнему неспешно продолжали свой путь под охраной стражников. Они были так далеко в конце колонны, что не успели поддаться ажиотажу. Подъехав к носилкам Хамиды, Хумаюн откинул полог и заглянул внутрь. В полутьме ее сияющая улыбка уверила его, что все хорошо, и он вздохнул с облегчением.

На восстановление порядка ушел час, но к тому времени полдюжины человек погибли, затоптанные в свалке или зарубленные теми, кто пытался добраться до воды первым. Другие корчились на земле, ухватившись за животы, переполненные водой, и кричали от мук. Нескольких человек рвало водой и желчью, они бессвязно бредили. Это походило на картины ада, и Хумаюн отвернулся, чтобы не смотреть, радуясь, что его враг, Шер-шах, был слишком далеко, чтобы видеть, как низко пал он и его небольшой отряд.

Настроение его не улучшалось, пока, спустя три дня, в знойном мареве над золотистыми барханами не появился силуэт высокой скалистой гряды. На ее вершине, словно гнездо орла, приютилась крепость – цитадель раджи Марвара. Хумаюн прикинул, что она была милях в пятнадцати или даже в двадцати, но зато скоро Хамида, Ханзада и Гульбадан будут под защитой ее стен. Как приятно вернуться к чистоте и безопасности после опасного путешествия через пустыню. Он сразу отправил к Малдео разведчиков с приветствиями.

Возможно, расстояние было не таким большим, как думал Хумаюн, поскольку разведчики вернулись на следующий день, приведя с собой отряд особой охраны раджи в оранжевых одеждах и стальных латах, на роскошных черных скакунах, под стать их доспехам. Черные волосы воинов были стянуты на затылках в узлы, как у женщин, но ничего женственного не было в облике этих стройных, мускулистых, горбоносых мужчин со сверкающими копьями. В сопровождении Касима и Заид-бека Хумаюн выехал вперед. Предводитель раджпутов слез с коня и, встав на колени, коснулся лбом горячего песка.

– Малдео, раджа Марвара, шлет тебе свои приветствия, повелитель. Он ждал тебя многие дни и послал меня и моих людей сопровождать тебя последние мили твоего путешествия.

– Благодарю раджу за его заботу. Чем быстрее мы доберемся до Марвара, тем лучше. Мои люди устали.

– Конечно, повелитель. Если отправимся теперь, то достигнем крепости до заката, где мой хозяин позаботится о тебе и твоих людях.

Когда раджпутский воин поскакал к своему отряду, Хумаюн подумал, какое впечатление на него произвел он сам и его потрепанная армия. Глядя на своих людей глазами стороннего наблюдателя, падишах увидел не гордую армию Великих Моголов, а маленькую банду потрепанных людей на изможденных лошадях с некогда славным оружием, болтающимся у них на седлах, – мечами и двойными боевыми топорами, тупыми от своей ненужности. Многие выбросили свои круглые, окованные железом щиты, не желая таскать их по жаре, а их колчаны были почти пусты. С тех пор, как они ушли в пустыню, не было ни времени, ни дерева, чтобы сделать новые стрелы. Только стрелки Хумаюна, под строгим началом Заид-бека, выглядели способными вести бой. Но все изменится, когда он достигнет Марвара. У него еще остались деньги, чтобы перевооружить своих людей и набрать пополнение, да и сам раджа даст ему подкрепление.

В тот вечер, под оранжево-алым закатным небом, Хумаюн повел свою немногочисленную колонну по извилистым улицам Марвара к массивной крепости на вершине крутой горы за городом. Между последними деревянными и глинобитными домами и скалой в полтораста футов раскинулось открытое поле с небольшим источником. За ним тянулись шатры и стопы хвороста, готового для костров.

– Это лагерь, подготовленный для твоих людей, повелитель, – сказал раджпутский командир.

Проехав вперед, Хумаюн добрался до арочных ворот у подножия скалы. Послышались приветственные барабаны невидимых барабанщиков. В сопровождении телохранителей, старших военачальников, придворных и женщин падишах въехал в ворота, за которыми крутой, но широкий подъем в виде пандуса резко сворачивал влево и, повторяя естественный контур скалы, поднимался вверх. Усталый конь Хумаюна медленно поплелся по дороге, храпя от усилий, и взошел на широкое каменное плато. Впереди поднимались зубчатые стены, огораживающие бо́льшую часть вершины скалистого выступа. Войти внутрь можно было только через двухэтажное здание ворот, за которым Хумаюн увидел еще стены. Проезжая под поднятой железной решеткой, он подумал, что здание с выгравированным на воротах воином на вздыбленном коне над перемычкой казалось древним, гораздо более старым, чем крепость Агры или даже цитадель Кабула. Сколько поколений воинов-раджпутов прошли сквозь эти ворота вниз по крутому проходу, отправляясь в битвы, движимые кодексом воинской чести! Из всех народов Индостана эти воители были самыми близкими моголам по духу – племя воинов, для которых сражение, честь, слава, завоевания были столь же естественны, как теплое материнское молоко.

Вдруг его любопытный взгляд упал на нечто, ему непонятное. По внутренним толстым стенам ворот тянулись кроваво-красные отпечатки рук.

– Что это?

Раджпут ответил, как показалось Хумаюну, с невероятной гордостью:

– Это отпечатки рук царственных женщин Марвара, сделанные ими на пути к смерти. Когда супруг раджпутки умирает или же убит в сражении, ее долг – отказаться от жизни и присоединиться к нему на погребальном костре. Те отметины, которые ты видел на стенах, – последние прижизненные поступки женщин перед тем, как их поглотит огонь.

Подобные истории Хумаюн слышал и прежде. Бабур рассказывал, что индусы называют это сати. Но женщины не всегда шли на это по собственной воле. Бабур видел, как сопротивляющуюся юную вдову лет семнадцати облили маслом и живьем кинули в огонь. Крики ее были ужасны, и она погибла до того, как воины Бабура успели вмешаться.

Словно прочитав мысли Хумаюна, раджпут продолжил:

– Это вопрос чести для наших женщин. Если мы терпим страшное поражение, угрожающее их пленением, самые высокопоставленные особы возглавляют церемонию джаугар. Разжигается огромный костер, и благородные женщины, разодетые, словно на свадьбу, радостно прыгают в огонь, предпочитая его позору. – Мужчина улыбался, будто восхищаясь чем-то прекрасным.

Хумаюн отвернулся от этих красных отпечатков, сделанных либо в экстазе, либо от отчаянья. Инстинктивно он почувствовал, что как бы верна ни была женщина своему мужу, насколько суровыми ни были бы обстоятельства, женщине следует думать о своей жизни; у нее есть обязательства перед собой, ее детьми, если она мать, и перед теми, кто ее окружает. Судьба Ханзады показала, что неукротимый дух способен многое выдержать и возродиться еще более сильным. Он содрогнулся от мысли о том, что Хамиду могут сжечь в случае его смерти. Возможно, разница была в том, что в Индостане верили в переселение душ, в то, что достойная смерть ведет к возрождению в более высоком статусе. Но он считал, что следует как можно больше взять от той единственной жизни на земле, которая ему досталась.

Прямо впереди, по центру новой стены, пролегал проход шириной футов в шесть, с поворотом направо посередине. Несомненно, сделано это было для того, чтобы прорвавшийся противник не мог массово пройти через эти ворота. Дальше открывалась широкая площадь для парадов, где стояли несколько боевых слонов. Напротив были еще стены – и опять с единственным узким проходом. Эти концентрические стены, так не похожие на крепостные сооружения моголов, напомнили Хумаюну причудливые коробочки в коробочках, которые продавали на базарах Кабула узкоглазые купцы из Кашгара.

Однако эти стены были последние. Миновав проход в них, Хумаюн выехал на большой прямоугольный двор – сердце крепости Малдео. В центре возвышалось массивное здание, гораздо более громоздкое, чем красивое. Невозможно было определить, сколько в нем этажей. Небольшие арочные окна покрывали его стены в неопределенном порядке. С одной стороны возвышалась пристроенная широкая башня с элегантным каменным павильоном на самом верху.

Хумаюн придержал поводья и критически огляделся. Хозяин дома должен быть здесь и приветствовать его. Но именно в этот момент раздался сигнал невидимого трубача, и в центральных резных дверях дворца появилась процессия раджпутов, одетых в оранжевое, которые выстроились в два ряда с обеих сторон от Хумаюна. Следом за ними вышел раджа Малдео – высокий, крепкого телосложения мужчина в подпоясанном оранжевом наряде до самой земли, с темными волосами, туго стянутыми в узел под тюрбаном из золотой парчи, усыпанной бриллиантами. Положив руку на грудь, он приблизился к Хумаюну и опустил голову.