Текст книги "Великий Могол"

Автор книги: Алекс Ратерфорд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Мирза Хусейн, буду рад однажды подумать о том, чтобы взять Ханам в жены. Она красивая, образованная молодая женщина. Но прежде всего мои мысли о войне и возвращении потерянных земель, а не о свадьбе. И мне нужна твоя помощь. Ты щедр в своем гостеприимстве и дарах, но мне нужны твои воины. Давай провозгласим перед всем миром наш союз.

Хумаюн сел, опершись на подушки, ожидая благодарности и даже радости Мирзы Хусейна. Перспектива брачного союза с падишахом должна была стать выше всех его ожиданий. Но гость увидел, что улыбка хозяина дома стала не такой радушной. Казалось, что губы его напряглись, а взгляд похолодел.

– Ханам, достаточно, оставь нас, – резко прозвучал его голос.

Девушка удивленно взглянула на отца и сразу перестала играть. Поднявшись и шелестя длинными синими одеждами, она поспешила прочь.

– Давай постараемся понять друг друга, – тихо заговорил Мирза Хусейн. – Я тебя сюда не приглашал. Ты сам пришел. Я принял тебя по долгу гостеприимства. Шер-шах в Лахоре, всего в шестистах милях отсюда, во главе армии, которая во много раз превышает твою и мою вместе взятые. В настоящий момент я не смею противостоять ему. Могу дать тебе денег и охотно отдам свою дочь, если пообещаешь защищать и уважать ее, но не более того. Возьми Ханам с моим благословением, как подарок, и избавь меня от дальнейших обязательств в отношении тебя в твоих нынешних невзгодах. Покинь мои земли, пока не принес беду мне и моим людям.

Мирза Хусейн говорил громко, чтобы слышали все, и Хумаюн увидел, что Хиндал глядит на него с изумлением. Огонь гнева переполнил его. В конце концов, Касим оказался прав.

– Мирза Хусейн, в тебе течет кровь Тимура, но говоришь ты словно купец, а не воин…

Тот покраснел. С удовлетворением Хумаюн заметил, что слова его достигли цели. Ни одному мужчине не понравится услышать такое, особенно под собственной крышей.

– Твои амбиции опасны, – произнес наконец султан. – Прими свое поражение. Покинь Индостан. Вернись в Кабул, на свою родину. Это большое царство. Нельзя процветать там, где не твое место.

– Ты забываешься. Мой отец покорил Индостан и основал империю, которую передал мне. Мое место здесь. Не пытайся откупиться мешком золота и дочерью. Вместо этого нам с тобой следует подумать о том, как вернуть мои земли. Мы сразу выиграли первые битвы, другие тоже преуспели под моими знаменами. Но ты не хочешь признать это. Ты так разжирел на торговле, что, похоже, забыл кодекс воина и обязанности и честь, которые он предполагает…

В гневе Хумаюн позабыл, что рядом его брат и другие люди. Несколько вельмож Мирзы Хусейна сидели за столами у подножия помоста. Вдруг он почувствовал тишину, овладевшую всеми, и увидел их испуганные взгляды. Не время было провоцировать вражду или даже вызвать раскол. Хумаюн заставил себя улыбнуться, хотя ему захотелось сдавить горло хозяина дома собственными руками.

– Но я забылся. Я твой гость. Слишком просто излагаю свои мысли. Теперь не время и не место вести такие разговоры. Мирза Хусейн, прости меня. Поговорим снова завтра, наедине, хорошенько подумав.

Но выражение лица султана говорило о том, что не стоит сильно надеяться на правителя Синда.

Глава 11
Хамида

Через два часа после того, как Хумаюн вывел свою колонну в ворота, на которых больше не развевались знамена Великих Моголов, укрепленный дворец Саркара исчез из вида. Медленно продвигаясь на северо-восток, Хумаюн погрузился в свои мысли. Несмотря на то, что гостеприимство Мирзы Хусейна по-прежнему было исключительно щедрым, оставаться в Синде было бессмысленно. Слишком малое число войск не позволило падишаху убедить султана помочь ему. Каждый проведенный у него день казался унизительным.

Приятно было снова отправиться в поход. По крайней мере Хумаюн извлек для себя немалую пользу, оставив на сохранение Мирзе Хусейну четыре пушки, которые сильно замедлили бы его передвижение. Желая поскорее избавиться от нежелательного гостя, султан щедро расплатился. Он также дал Хумаюну зерна и другого провианта для людей и свежих вьючных животных для его перевозки. Если все будет хорошо, через два месяца Хумаюн войдет в пустынное царство Марвар, чей раджа Малдео готов был помочь ему гораздо охотнее, чем кузен. Две недели тому назад в Саркар прибыл посол раджи, высокий худой мужчина в ярких одеждах, с длинными волосами, уложенными на голове по моде раджпутов. Он пространно рассказал Хумаюну о том, как раджа Малдео презирает Шер-шаха и ненавидит его.

– Бандит Шер-шах потребовал у раджи союзничества в борьбе с моголами. Он оскорбил честь моего повелителя, осмелившись угрожать царству Марвар, если он откажется присоединиться к нему. Но мой повелитель никогда не вступит в союз с бродячей собакой из болот Бенгала. Вместо этого он простирает руку помощи тебе, повелитель. Он приглашает тебя в Марвар, как почетного гостя, чтобы вы с ним могли обсудить, как объединиться против бандита. С твоего одобрения он соберет других раджпутских правителей, которые, подобно ему, оскорблены наглостью Шер-шаха.

Щебет стайки зеленых длиннохвостых попугаев, пролетевших низко над головой, вернул Хумаюна в реальность. Он посмотрел на Хиндала, ехавшего рядом на длинношеем, крепко сложенном золотистом жеребце, которого брат купил у арабского конеторговца в Синде, и сказал:

– Еще через десять миль остановимся на ночлег.

– Хорошо бы. Женщины скоро устанут…

– Прикажу заколоть и зажарить нескольких овец. Сегодня ты, я и наши женщины устроим пир в моем шатре вместе с верховными командирами и придворными. А снаружи прикажу поставить столы для воинов. Это поднимет настроение всем…

– Ты действительно думаешь, что раджа Марвара нам поможет?

– Почему нет? Я часто слышал, как отец говорил о гордости раджпутов. Если Малдео действительно считает, что Шер-шах его оскорбил, он не успокоится, пока не отомстит за оскорбление; а что лучше, чем бок о бок с нами разбить Шер-шаха? Конечно, раджа ожидает в ответ наград, но отвага раджпутов легендарна. Малдео будет стоящим союзником, и когда я снова займу свой трон в Агре, я его вознагражу.

– После всего, что случилось, ты продолжаешь верить в нашу династию и ее судьбу?

– Да. В самые грустные моменты, когда я думаю обо всей пролитой крови и о предательстве Камрана и Аскари, я не сомневаюсь в этом. Я верю, что в Индостан моголов привела судьба. Неужели ты этого не чувствуешь?

Хиндал ничего не ответил.

– Наш отец пережил много неудач, но он никогда не сдавался, – продолжил Хумаюн. – Если ты мне не веришь, почитай его дневники или поговори с нашей тетей. Ханзада стареет, но в ней сохраняется нетленной отцовская страсть, страсть наших предков. Именно она вырвала меня из опиумного бреда и заставила понять, что мы должны быть готовы бороться и сражаться и не жалеть крови ради того, что принадлежит нам.

– Нам?

– Конечно. Несмотря на то, что наш отец провозгласил падишахом меня, мы все сыновья Бабура, все часть династии Моголов – ты, я и даже Камран с Аскари. На нас общая ответственность. Наша династия молода, едва укоренилась в чужой почве, но мы сможем, обязательно сможем стать великими, надолго – пока не утратим веру в себя или не самоуничтожимся в междоусобице.

– Возможно, ты прав. Хотя иногда мне все это кажется такой обузой, что хочется обратно в Кабул; хочется, чтобы наш отец никогда не слышал про Индостан… – Выражение рыжеватых глаз Хиндала было таким неуверенным, а его высокая мощная фигура казалась такой обмякшей в седле…

Хумаюн протянул руку и коснулся мускулистого плеча брата.

– Понимаю, – тихо произнес он, – но не мы выбирали родиться теми, кто мы есть.

Спустя три часа у подножия невысокого каменистого холма, найденного отрядом разведчиков Ахмед-хана, зажглись костры раскинувшегося лагеря. В центре был воздвигнут большой алый шатер Хумаюна, а рядом – шатер Хиндала. В пятидесяти ярдах от них поставили шатры для Ханзады, Гульбадан и их слуг, а также для небольшой группы женщин Хиндала, все в окружении обозных повозок для защиты.

Скрестив ноги, на земле сидели люди, замешивая тесто и делая лепешки, чтобы запечь их на раскаленных в кострах камнях. Вскоре воздух наполнился ароматом жареного мяса и древесного дыма, когда поварята медленно вертели над огнем острые шампуры с нанизанными на них кусками свежей баранины, посоленными и натертыми травами. Капающий в огонь жир шипел и полыхал яркими языками пламени. Когда в шатре Джаухар снял с Хумаюна ремень с мечом, в животе у падишаха заурчало.

– Джаухар, это первый пир, который я затеял с тех пор, как мы покинули Лахор. Хотя его нельзя сравнить с теми торжествами, что я когда-то устраивал в своих дворцах, мы должны хорошенько постараться. Должны как следует поесть и напиться… Для тех, кто будет пировать в моем шатре, распакуй серебряную посуду. И я хочу, чтобы ты сыграл для нас на флейте. Давно я тебя не слушал…

Позднее ночью, одетый в темно-зеленую накидку поверх кожаных штанов из шкуры оленя и с драгоценным кинжалом в желтых ножнах, Хумаюн довольно огляделся вокруг. Слева полукругом на земле сидели Хиндал и его старшие военачальники, весело разговаривая и смеясь. Заид-бек обгладывал баранью кость. Несмотря на свою худощавость, он мог запросто переесть любого из командиров Хумаюна и сильно гордился своим небывалым аппетитом. Видя, как он разделался с костью и счистил с нее кинжалом остатки мяса, падишах улыбнулся.

В дальнем конце шатра, за высокими ширмами, скрывающими их от посторонних взоров, сидела небольшая группа женщин, включая Ханзаду и Гульбадан. Разговоры их были гораздо тише и смех не такой громкий, как у мужчин, но почти такой же частый. Хумаюн надеялся, что у них есть все, чего им хотелось, и решил лично в этом убедиться. Заглянув за ширму, он увидел, как Гульбадан разговаривает с молодой женщиной, сидящей рядом с ней с грациозно поджатыми ногами. Лицо незнакомки было в тени, но когда она наклонилась, чтобы взять сушеный фрукт из блюда, свеча озарила ее черты.

У Хумаюна внутри что-то сжалось при виде грациозно посаженной тоненькой шеи, бледного овала лица, блестящих темных волос, зачесанных назад и схваченных драгоценными гребенками, ее сверкающих глаз, которые, почувствовав вдруг его взгляд, она перевела на него. Взор ее был открытый и восхищенный, без тени смущения, что она смотрит на падишаха. От этого взгляда Хумаюн содрогнулся всем своим существом. Пока он смотрел на нее, девушка опустила глаза и отвернулась к Гульбадан. Судя по ее улыбке, они о чем-то шутили, и падишах залюбовался ее профилем, маленьким носиком и аккуратным подбородком. Потом, откинувшись назад, незнакомка снова скрылась в тени.

Убедившись в том, что у женщин все хорошо, Хумаюн вернулся на свое место к мужчинам. Пир продолжился, но черты только что увиденного лица так на него подействовали, что он никак не мог думать о чем-то еще и коснулся плеча брата.

– Хиндал, там с твоей сестрой сидит девушка, я ее не знаю. Взгляни на нее и скажи, знаешь ли ты ее.

Брат встал, направился к ширме, заглянул за нее и медленно вернулся к Хумаюну.

– Ну?

Казалось, что Хиндал затрудняется с ответом.

– Ее зовут Хамида, она дочь моего визиря шейха Али Акбара…

– Сколько ей лет?

– Около четырнадцати… или пятнадцати…

– К какому клану принадлежит шейх Али Акбар?

– Его семья происходит из Персии, но они давно осели в Самарканде, пока во времена нашего отца узбеки не выгнали их оттуда. Шейх Али Акбар бежал молодым и в итоге добрался до моей провинции в Алваре. Там он стал моим верховным советником.

– Он хороший советник?

– Да. И, возможно, гораздо больше. В его венах течет кровь знаменитого мистика Ахмада из Джама, который мог предсказывать события. При жизни он был известен как Зинда-фил – «Грозный слон» – из-за той силы, которой он обладал.

– Завтра утром, перед тем как мы выступим в поход, пришли Али Акбара ко мне. Хочу поговорить с ним.

В ту ночь Хумаюн едва смог уснуть. Хотя в Саркаре он уверил Мирзу Хусейна, что не женится, пока не отвоюет свой трон, в душе он твердо знал, что должен жениться на Хамиде. В этом не было никаких соображений, никакой логики – просто неизмеримое влечение, чувство, что, несмотря на все прежние влюбленности, ничего подобного он прежде не испытывал, даже когда избрал Салиму. Это не было лишь желание обладать Хамидой физически, хотя это тоже было неизбежно. Интуитивно Хумаюн почувствовал в ней красоту ума и силу духа, устремленную к нему. Он знал, что она не только сделает его счастливым, но что с ней рядом он станет лучше как правитель, легче осуществит свои амбиции. Как бы ни старался падишах отогнать эти мысли как пустые и больше подходящие юному подростку, они снова и снова одолевали его. Неужели именно это поэты воспели как любовь?

Еще до рассвета Хумаюн умылся, оделся и, распустив слуг, с нетерпением стал ждать. Наконец его люди начали суетиться, гася последние янтарные огни ночных костров и разжигая новые, сворачивая шатры и пакуя пожитки для нового похода. Снаружи послышались шаги. Джаухар откинул полог, и вошел шейх Али Акбар.

– Повелитель, ты хотел меня видеть?

Он был высок и, как его дочь, хорошо сложен. Али Акбар почтительно приветствовал Хумаюна и замер в ожидании.

– Я видел твою дочь Хамиду вчера вечером на пиру. Хочу на ней жениться. Она будет моей законной супругой и матерью падишахов… – выпалил Хумаюн.

Шейх был потрясен.

– Ну, что же, Али Акбар? – нетерпеливо настаивал властитель.

– Она еще так молода…

– Многие выходят замуж в ее возрасте. Я буду обращаться с ней с величайшим уважением, обещаю тебе…

– Но моя семья недостойна…

– Вы из самаркандской знати… К чему возражения, если я хочу возвысить твою дочь – так же, как мой отец возвысил мою мать? Ее отец, мой дед Байсангар, тоже принадлежал к знати Самарканда, как и ты.

Шейх Али Акбар ничего не ответил. Удивленный Хумаюн сделал шаг к нему. По его озабоченному лицу было видно, что что-то не так.

– В чем дело? Любой отец возрадовался бы.

– Это великая, невообразимая честь, повелитель. Но я верю… нет, я знаю… что твой брат, князь Хиндал, симпатизирует Хамиде. Он знает ее с детства. Я у него на службе. С моей стороны было бы неправильно отдать ее другому, даже тебе, повелитель, не сообщив тебе этого.

– Они уже помолвлены?

– Нет, повелитель.

– А Хамида? Чего желает она?

– Не знаю, повелитель. Никогда не говорил с ней об этом. У меня нет жены, которая могла бы сделать это… мать Хамиды умерла от лихорадки вскоре после ее рождения.

– Ты был честен. Я это уважаю, но повторяю, что хочу жениться на твоей дочери. Дай мне ответ в течение недели, начиная с этого мгновения. И, шейх… брат сказал, что в тебе течет кровь великого предсказателя, который мог предвидеть будущее. Если ты, подобно ему, обладаешь способностью видеть будущее, воспользуйся ею. Ты увидишь, что твою дочь ждут величие и счастье, если ты отдашь ее мне.

Уходя, Али Акбар по-прежнему казался встревоженным и грустным. Когда он откинул полог и вышел, на Хумаюна пролился поток яркого солнечного света.

В тот день, желая подумать, падишах решил отъехать от основной колонны и побыть один. У него в ушах звучал мерный стук копыт его скакуна, а он все не мог разобраться с этими неожиданными, такими всеохватывающими, внезапными чувствами. Ни одной женщине не удавалось вызвать в нем таких ощущений. Но глубоко в сердце сидело нечто темное – вина за то, что он захотел взять женщину, которую любил его брат. Но ему не удавалось избавиться от прекрасного лица Хамиды, ее лучезарного образа. Она станет его женой, как бы сильно он ни ранил чувства Хиндала.

В тот вечер, умываясь холодной водой из медного таза, принесенного Джаухаром, Хумаюн услышал снаружи шатра громкие голоса. Появился Хиндал, все еще в походном одеянии, грязном и пыльном после дневной скачки.

– Это правда? – Голос брата звучал тихо, но глаза его пылали.

– Что правда? – Хумаюн жестом приказал Джаухару удалиться.

– Шейх Али Акбар говорит, что ты хочешь жениться на Хамиде.

– Да. Хочу, чтобы она была моей женой.

– Она… она дочь моего визиря. Я наблюдал, как она росла… Мои претензии на нее весомее твоих… – У Хиндала была почти истерика.

– Я не хотел причинить тебе боль, но это пройдет. Ты найдешь себе другую женщину для удовольствия…

– Я думал, что за последние несколько месяцев мы сумели понять друг друга. Я доверял тебе, оказал поддержку, хотя, как Камран и Аскари, мог бы поискать удачи где-то еще – и, возможно, преуспел бы… Какую награду я получил за то, что последовал за тобой? Никакой! Мы бежали из Лахора, поджав хвосты. В Синде было ничуть не лучше. Сидели на задних лапках, будто собачки, у Мирзы Хусейна, пока не убрались прочь. Я продолжал хранить тебе верность и старался сохранить свое войско, надеясь, что скоро мы с тобой будем сражаться плечом к плечу против Шер-шаха. А вместо этого, словно ночной вор, ни на минуту не задумавшись, ты решил подорвать свое положение главы семьи, украв женщину, которую я люблю…

– Поверь, я не знал, что ты неравнодушен к ней, пока не поговорил с ее отцом.

– Но это не остановило тебя, когда ты узнал обо всем, верно? – Хиндал подошел ближе. – Камран и Аскари были правы. Ты самоуверенно считаешь себя центром вселенной. Годами ты игнорировал своих братьев, разогнав нас по провинциям, изображая из себя великого падишаха. И лишь ради того, чтобы воевать с Шер-шахом, ты заговорил о братском долге, о том, чтобы объединиться против общего врага…

Теперь Хиндал почти кричал, его трясло от злости. Инстинктивно Хумаюн взглянул на шкафчик, куда несколько минут тому назад убрал Аламгир в драгоценных ножнах. У него все еще был его кинжал, рукоятка которого вдавливалась ему под ребра.

– Брат, будь осторожен со словами.

– Брат только наполовину.

– Ты забыл, почему я отослал тебя и других братьев. Вы замышляли против меня заговор. Я мог бы вас казнить… но оставил вам жизнь.

– Я был совсем юнцом, меня легко было совратить. Если бы ты уделял мне хоть какое-то внимание, этого бы не случилось. Но тебе хотелось лишь глазеть на звезды… Ты до сих пор не хочешь знать, какой я на самом деле, на что надеюсь, о чем мечтаю. Тебе нужна только моя беспрекословная верность и покорность, чтобы удовлетворить собственные амбиции.

Хумаюн никогда не видел своего брата таким взволнованным. Он тяжело дышал, лицо его покраснело, ноздри раздулись, на висках пульсировали вены.

– Не надо об этом спорить, Хиндал. Поверь, это не просто прихоть или минутная страсть к новой женщине. Я этого не планировал. Это просто случилось. Когда я увидел ее на пиру, я понял…

Но казалось, что Хиндал не слушает. Неожиданно он набросился на Хумаюна. Захваченный врасплох, тот не успел увернуться. Мощные руки брата вцепились в его плечи; Хумаюн почувствовал, что в спину ему врезалась высокая железная курильница ладана.

Услышав шум, в шатер вбежала стража падишаха.

– Нет! – крикнул он, отмахнувшись от них.

Хиндал снова навалился на него. Хумаюн почувствовал, как левый сапог брата ударил его в грудь, сбив ему дыхание. Но с детских дней он всегда боролся лучше, был проворнее, сильнее, и навыки у него остались. Инстинктивно он схватил Хиндала за ногу, когда тот попытался ударить его снова, и резко ее вывернул. Потеряв равновесие, брат завалился на бок и ударился головой о край окованного железом сундука, где Хумаюн хранил самое драгоценное – Кох-и-Нур и дневники отца.

Из раны на виске у него потекла кровь, но, качаясь, Хиндал сумел подняться на ноги. Не успел он прийти в себя, как Хумаюн стремительно набросился на противника. Завернув свою правую ногу за левую ногу брата, он сумел завалить его на спину, упав вместе с ним, и оказался сверху. Схватив обеими руками голову Хиндала, ударил ее об пол. Поверженный стал извиваться под ним, пытаясь сбросить с себя. Но Хумаюн вцепился пальцами ему в горло. Хиндал стал задыхаться, судорожно хватая воздух, резко откинувшись и почти сбросив падишаха. Но, сдавив его изо всех сил ногами, Хумаюн удержался и еще сильнее сжал горло брата.

Он почувствовал, как Хиндал под ним обмяк, – и заглянул ему в лицо. Это могла быть уловка. Много раз он сам так поступал во время дружеских забав. Но глаза Хиндала были закрыты, а лицо побагровело. Хумаюн ослабил хватку и осторожно поднялся, отпустив брата, ни на мгновение не сводя с него глаз.

Пытаясь вдохнуть, Хиндал хватал ртом воздух, ухватившись руками за горло, и Хумаюн увидел, как на нем проступили синяки. Через несколько секунд он неуверенно поднялся на ноги, похожий на огромного медведя, помятого в драке. Рана на виске кровила так, что кровь залила ему рубаху на груди. Но взгляд, устремленный на Хумаюна, был ясен и решителен.

– Можешь ее забрать. Ты падишах, о чем не забываешь мне напоминать. Но больше не жди от меня поддержки. Наш союз прекратился. Сегодня ночью я уведу своих людей отсюда.

– Я не хотел сделать тебе больно. Ты вынудил меня. Не спеши… Я не хотел забирать у тебя Хамиду… Но когда я увидел ее, то понял, что это должно случиться…

По окровавленному лицу Хиндала пробежала ухмылка.

– Должно случиться?.. Ты так и не научился понимать людей, даже своих братьев. Ты живешь в другом мире, где путаешь судьбу и предназначение со своими собственными желаниями; и, возможно, тебе это на пользу. Прощай, брат.

Выпрямившись, Хиндал медленно и нарочито сплюнул на ковер – так, чтобы его кровавая слюна упала рядом с правым сапогом Хумаюна, – и, не оглядываясь, медленно, с трудом, но гордо подняв голову, направился к выходу, глядя прямо перед собой. Стража расступилась перед ним.

На миг Хумаюн захотел догнать его, но зачем? Возвращение после того, что было сказано, невозможно.

– Джаухар! – крикнул он и, как только тот появился, тихим голосом, чтобы никто не услышал, произнес: – Срочно пошли мою стражу к женщинам брата. Пусть отыщут там Хамиду, дочь шейха Али Акбара, визиря брата, и приведут ее к моей тете. Спеши, и как только приказ будет выполнен, сообщи мне…

Через полчаса слуга вернулся с сообщением, что Хамида у Ханзады. Снаружи Хумаюн услышал крики и беготню мужчин, мычание быков, звон сбруй и ржание лошадей. Выглянув из шатра, он увидел в оранжевом свете факелов, как люди Хиндала собирают свои пожитки. Шатер брата уже сложили и грузили на повозку. Присмотревшись, Хумаюн увидел знакомую фигуру, сквозь толпу бегущую к его шатру.

– Хумаюн, что ты натворил? Ты потерял разум? – закричала Ханзада, не успев войти в шатер. – Разве можно надеяться на успех, если уйдет Хиндал? И все из-за женщины, которую ты едва видел, из-за женщины, с которой даже ни разу не говорил и которую, не предупредив меня, доверил на мое попечение… – Хумаюн видел тетю в гневе много раз, но никогда такой разъяренной. – Забудь об этом сумасшествии. Иди к Хиндалу, пока не поздно, и скажи, что отказываешься от девушки.

– Тетя, я не могу. У меня просто нет выбора…

– Ерунда! – Подойдя ближе, она уставилась ему прямо в глаза. – Ты снова принимаешь опиум? У тебя галлюцинации, поэтому ты ведешь себя так глупо? Я видела избитое и окровавленное лицо Хиндала… Разве так ведет себя падишах – избивает собственного брата и гонит его из своего лагеря?

– Это он напал на меня…

– Не в этом дело. Он был верен тебе, когда лишь немногие сохранили верность, когда наше положение в Индостане неустойчиво, как еще не бывало. Твоя последняя дурь привела нас в бедственное положение. Сколько у тебя осталось людей из тех, кто ушел за тобой из Лахора? Всего восемь или девять тысяч. Я знаю, мне Касим сказал. Если Хиндал уйдет, сколько у тебя останется? В лучшем случае пять или шесть тысяч. А сколько останется, когда они усомнятся в тебе? Скоро тебе не хватит людей, чтобы защитить нас от разбойников и бродяг, не говоря уж о том, чтобы вернуть трон. И все это ради необузданной, бессмысленной, эгоистичной прихоти…

– Нет. Как только я увидел Хамиду, я почувствовал нечто иное, чем просто физическое влечение; что-то, чего я прежде не испытывал… Любовь переполнила меня, и все, что я хочу, – это чтобы она была моей женой. Не думал, что такое возможно, но это случилось. Уверяю, что вино или опиум тут ни при чем. Сознание мое ясно, и я знаю, что поступаю правильно. Тетя… – Он осторожно положил руку ей на плечо. – Верь мне… умоляю…

– Не могу. Я старею, Хумаюн. Я слишком много видела, слишком много страдала, и сил уже не осталось. После смерти Бабура я пыталась тебе помогать, как обещала ему. Ты проявил себя как бесстрашный воин, но тебе так многому надо учиться, чтобы стать властителем, и я не знаю, научишься ли ты этому когда-нибудь… Ты не такой, как твой отец. Бабур никогда не терял голову. Все его браки, даже с твоей матерью, были выверенными. Он никогда не вел себя как эгоистичный мальчик, стремящийся лишь удовлетворить свои страсти и желания, не думая о последствиях. Сперва опиум, теперь это…

– Но, тетя, я пытаюсь тебе объяснить, что мои чувства к Хамиде – не простое вожделение…

– А как насчет чувств Хамиды, оставшейся здесь без отца? Ты, конечно, знаешь, что шейх Али Акбар ушел с Хиндалом? Он только что попрощался с дочерью.

– Я не знал.

– Гульбадан пытается успокоить Хамиду, но она в отчаянии. Если честно, то Гульбадан тоже очень расстроена, хотя предпочла остаться со мной, а не уйти с братом.

– Я не хотел этого… я…

– Хватит, Хумаюн.

Ханзада развернулась и покинула шатер. Падишах ждал ее возвращения, но тщетно. Он сел и какое-то время просто смотрел на танцующий золотой огонь масляной лампы. Права ли тетя, как это обычно бывало? Конечно, он действовал импульсивно, даже безотчетно, и он ранил Хамиду. А еще сломал хрупкую связь, образовавшуюся между ним и Хиндалом…

– Повелитель. – Это был Джаухар, протянувший ему листок бумаги. – Шейх Али Акбар просил передать тебе это.

Ты падишах, – прочел Хумаюн. – Если ты просишь у меня дочь, я не могу отказать. Оставляю ее с тяжелым сердцем, но я должен идти с твоим братом, кому давным-давно поклялся в своей верности. Береги Хамиду; я не в силах ее защитить и должен доверить тебе ее защиту, обещанную тобой.

Шейх Али Акбар.

Хумаюн исполнился неописуемой радости, захлестнувшей все чувства сомнения и вины перед шейхом и Хиндалом.

– Я жизни своей не пожалею ради ее защиты, Али Акбар. Я сделаю ее счастливой. Тебе не надо бояться, – прошептал он себе.

На следующий день, двигаясь верхом во главе поредевшей колонны через блеклую, выжженную палящим солнцем местность, Хумаюн не мог избавиться от чувства радости. Если бы только ценою этого не был его разрыв с Хиндалом… Час тому назад его сердце радостно забилось при виде столба пыли на дороге впереди. Надеясь, что Хиндал передумал и вернулся, он разослал разведчиков узнать об этом, но они нашли только группу торговцев шелком с мулами. Наверное, теперь Хиндал был в нескольких милях к северо-западу от колонны Хумаюна. По словам Касима, который коротко поговорил с одним из военачальников, его брат собирался переправиться через Инд и уйти на север.

Собирался ли Хиндал искать Камрана и Аскари? Если все трое братьев снова объединятся против него, положение у него будет плачевное. Хиндал точно знал, куда направляется армия Хумаюна и какова его стратегия. Такая информация очень пригодится Камрану и Аскари и, конечно, Шер-шаху. Проезжая по унылой долине, падишах размышлял о новом повороте своей судьбы. Разочарование от того, что Хиндал не вернулся, отягощалось не только тем, что он потерял союзника и обрел нового врага, но и тем, что за последние месяцы он сблизился с младшим братом и дорожил его дружбой.

В ту точь, когда были раскинуты шатры и запылали костры, он с тоской смотрел туда, где возвышались женские шатры. Что теперь делала Хамида и о чем она думала? Желание увидеть ее снова смешивалось с виной, что он причинил ей боль. Его мучили неуверенность и робость, словно юношу, не знающего, что делать. Но вдруг Хумаюна осенило. Позвав Джаухара, он приказал ему позвать к себе Ханзаду. С нетерпением он ждал ее появления, впрочем, готовый к тому, что она откажется его видеть. Но когда Джаухар вернулся, Ханзада была с ним.

– Ну, племянник, полагаю, ты хочешь меня видеть?

– Благодарю, тетя… – Хумаюн в нерешительности искал нужные слова. – Прошлой ночью мы расстались не по-доброму. В твоих словах было много правды. Но я не в силах изменить то, что случилось. И если честно, я не хочу ничего менять, даже если бы смог. Однако я много думал о твоих словах. Всю мою жизнь ты рядом со мной, помогаешь мне… Не оставляй меня и теперь.

Выражение лица Ханзады осталось строгим, она молчала, но что-то в ее серых глазах придало ему уверенности.

– Скажи Хамиде, что я сожалею о своей необдуманности, но я не хотел ранить ее. – Он подошел немного ближе. – Поговори с ней обо мне. Скажи ей, что я вел себя так из любви. Замолви за меня слово… Тебя она послушает, но только если захочет.

Спустя два часа Хумаюн проследовал через лагерь за служанками Ханзады на женскую половину. Войдя в шатер тети, в мягком золотистом свете масляных ламп и светильников он увидел ее и Гульбадан, сидящих в центре на низеньких стульчиках. Они встали и поприветствовали его. Когда он к ним приблизился, к Ханзаде из тени подошла окутанная вуалью девушка. Хумаюн знал, что это Хамида. Вдруг она откинула с лица вуаль и предстала перед ним. Он не догадывался, какая она высокая, дюйма на три или четыре выше и Ханзады, и Гульбадан. Ее тонкая фигура была облачена в синие одежды с серебряным поясом, украшенным бирюзой.

– Хамида, благодарю тебя, что согласилась принять меня здесь. Ты знаешь, зачем я пришел. Хочу, чтобы ты стала моей женой…

Хамида ничего не ответила, только продолжала внимательно смотреть ему прямо в глаза. Ее темные, с длинными ресницами глаза наполнились слезами, и первым взгляд отвел Хумаюн.

– Что ты мне ответишь?

– Отец сказал, что я должна покориться…

– Мне не нужна безвольная невеста… Что в твоем сердце?

– Я не знаю. Ничего не могу тебе ответить. Лишь вчера я рассталась с отцом. Возможно, я никогда больше его не увижу…

– Твой отец сам решил уйти с моим братом. Шейх Али Акбар хороший человек, преданный и честный. И у меня с ним нет разногласий. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы однажды, если будет угодно Аллаху, вы с ним воссоединились. Еще я обещаю, что буду хорошим мужем, буду любить и уважать тебя. И хотя теперь удача мне не сопутствует, мои цели высоки, и настанет время, когда ты станешь женой великого падишаха… Клянусь жизнью.

Хамида выпрямилась, но не ответила. Она еще так молода, подумал Хумаюн, тоскует от разлуки с отцом… и со всем, что было ей привычно.

– Многое случилось, – тихо произнес он, – и ты устала. Теперь я тебя оставлю, но подумай о том, что я сказал.