Текст книги "Пропажа государственной важности"

Автор книги: Алекс Монт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 10. Происки Стекля

Не застав Горчакова и выслушав вполуха сбивчивые объяснения Гумберта, Стекль собрался ехать в Мраморный дворец и пожаловаться великому князю Константину на загадочную нерасторопность вице-канцлера, но прежде решил прозондировать товарища министра Вестмана, своего старого знакомца. Тот оказался на месте и благосклонно встретил посланника.

– У вас, вижу, поменялась обстановка? – окинул кабинет придирчивым взглядом Стекль. – Помнится, в прошлый раз мебель была построже, не такая фасонистая.

– На Страстной неделе привезли. Хозяйственный департамент расстарался, – пояснил хозяин кабинета и вопросительно глянул на посетителя.

– Предполагал увидеться с Александром Михайловичем, но меня отослали к Гумберту, который ровно ничего не знает, – горько посетовал Стекль, проникновенно посмотрев в глаза собеседника.

– Однако ж, какова цель вашего визита? – Вестман не мог взять в толк, с чем к нему пожаловал посланник.

– Получить подписанную государем ратификационную грамоту, касаемую уступлению нами Аляски, дабы немедля отбыть с нею в Вашингтон. Предстоят слушания в Сенате, а там немало противников этой сделки. Конечно, госсекретарь Сьюард наш друг и союзник, но его влияние не безгранично. Любые задержки с нашей стороны крайне нежелательны и могут повредить и даже сорвать, – театрально понизил голос Стекль, – процедуру утверждения договора.

– Так, стало быть, ожидаемого документа вам не вручили? – наконец понял, в чем дело Вестман.

– Именно так, любезный Владимир Ильич. Не вручили, хотя точно знаю, что государь договор подписал и отдал на контрассигнацию князю.

– Вам ли не ведать, дражайший Эдуард Андреевич, в какой тайне готовился и был подписан оный договор. Многие члены кабинета узнали о нем постфактум и из газет. При всей своей обходительности и, я бы сказал, подчеркнуто щепетильной учтивости, вице-канцлер не счел возможным сообщить о нем даже мне, своему товарищу министра. А вот про Гумберта вы напрасно. Он многое слышит, но мало говорит. Его сиятельство даже берет его иногда на свои всеподданнейшие доклады. Полагаю, он оставит его за себя, когда уедет на Выставку, – с затаенным чувством обиды признался ему Вестман.

– В обход вас?

– Я товарищ министра по должности, а Гумберт становится таковым де-факто.

– Печально, однако, – озадаченно протянул Стекль, нимало удивленный сообщенными ему известиями.

– А посему, не взыщите, любопытствовать у князя на предмет означенного договора я не стану, да и, пожалуй, не вправе. Это – прерогатива государя.

– Благодарю за откровенное и честно высказанное мнение, Владимир Ильич. Перед отъездом в Вашингтон непременно к вам загляну.

– Весьма меня сим обяжете, – сдержанно попрощался Вестман.

Потерпев фиаско с заместителем Горчакова, Стекль подумал запустить колесо интриги с помощью министра финансов Рейтерна, благо тот находился рядом. Застать его посланнику улыбнулось, и, подчинившись року, он отправился в Мраморный дворец к главному протагонисту сделки.

Его высочество Константин милостиво принял Стекля, пообещав воздействовать на вице-канцлера:

– Полагаю, на будущей неделе вы благополучно отправитесь по назначению, или я буду не я, – со свойственным себе апломбом заверил его великий князь и, в знак особого расположения, оставил обедать.

Сидевшая против посланника, супруга его высочества великая княгиня Александра Иосифовна, к тайной радости, Стекля оказалась в числе записанных недоброжелателей Горчакова. Узнав о причине его визита, она весьма недвусмысленно высказалась о князе, желчно пройдясь по его связи с Акинфиевой. Оказалось, Надежда Сергеевна приходится родной сестрой ее бывшей фрейлины Анненковой, скандально удаленной от двора и высланной за границу.

– Эта Акинфиева такая же интриганка и авантюристка, как и ее экзальтированная сестра, возомнившая себя Марией-Антуанеттой. По причине ее спиритических сеансов я не могла заснуть без хлорала и едва не тронулась умом и не потеряла ребенка! – неожиданно разоткровенничалась ее высочество.

Когда Стекль покидал Мраморный дворец, его хозяин, в очередной раз, обмолвился, что с удовольствием бы видел во главе русского МИДа более современного человека, остановив выразительный взгляд на посланнике. «Возглавить министерство, конечно, заманчиво, однако я тоже не молод, да и в чинах задержался – возвращаясь к себе на квартиру, с досадой размышлял Стекль. – А вот господин Гумберт, если верить словам Вестмана, далеко пойдет. Уже тайный советник, а младше меня лет на пятнадцать будет! А ведь никаких дарований, окромя деревянной задницы. Безотказная машина для исполнения предписаний князя. Его расплывчатая слабая тень».

Глава 11. Вербовка нигилиста

Придя домой, Палицын закрылся в кабинете, сообщив жене, что должен поработать. Он понимал, что Чаров неспроста завел речь про столяра, и, вытирая со лба испарину, соображал, как ловчее объяснить свое нахождение в кухмистерской. Придумав причину похода в заведение, он разом повеселел и вышел в гостиную. Привыкшая не задавать лишних вопросов супруга оторвалась от шитья и вопросительно посмотрела на Кондратия Матвеевича.

– Я отобедал с товарищем, так что не тревожься, сыт. Разве что чаю выпью, когда вернусь.

– Опять уходишь, Кондраша? – не удержалась на этот раз от вопроса женщина.

– Представляешь, позабыл японский словарь в Департаменте, а без него я как без рук. Работу срочную не доделать.

– Не бережешь ты себя, Кондраша. Вон, как лицо покраснело! Сгубит тебя эта служба, да и ведь поздно уже! – в сердцах посетовала она.

– Дай срок, Веруша, дай срок! Вскорости богатой заживем жизнью, не чета нашей нонешней, но для этого порадеть надобно, – он чмокнул жену и исчез со свертком в руке. Палицын решил съездить на Васильевский остров и, не откладывая в долгий ящик, пристроить «Колокол» в надежные руки.

Казенная квартира в двухэтажном доме приходского училища при соборе Святого Андрея Первозванного, кою занимал преподававший в нем Закон Божий Нечаев, встретила его стойким запахом дегтя, исходившим от выставленных к дверям высоких яловых сапог.

– Сергей Геннадьевич занимается, обождите, – впустил его в квартиру юноша с бескровным напряженным лицом и засеменил в комнаты.

«Однако, – усмехнулся Палицын, – еще молоко на губах не обсохло, а мы уже Сергей Геннадьевич! И что это за юноша бледный мне дверь отворял? Квартирант его, что ли?»

– Кондратий Матвеевич? Не ожидал. Какими судьбами? – его раздумья прервал вышедший в переднюю Нечаев. Его черные огненные глаза опалили Палицына, заставив невольно поежиться, после чего заинтересованно остановились на свертке.

– Пришел к вам по весьма приватному делу, – поставив на пол ношу, он обвел взглядом скромное помещение, отметив, что бывшие на Нечаеве сапоги еще минуту назад принадлежали предполагаемому квартиранту.

– Прошу в кабинет, – все настойчивее сверлил он глазами завернутый в оберточную бумагу сверток.

– Вряд ли смогу быть вам полезен, – выслушав, с чем к нему пожаловал Палицын, сухо заявил учитель Закона Божия, проглядывая тонкие, печатаные на специальной бумаге, страницы «Колокола».

– Боитесь?

– Нет, я не трушу, – он презрительно скривил рот и отвернулся.

– Тогда, позвольте узнать истинную причину? – неожиданный и резкий его отказ путал карты Кондратию Матвеевичу.

– За год нахождения в Петербурге я не сделал порядочных знакомств для подобного предприятия, – с желчным сарказмом процедил Нечаев.

– Но вы же состоите вольнослушателем университета?! – удивился подобному ответу Палицын.

– И что из того? Хоть и состою, но должных знакомств таки не сделал, – злобная отчаянность промелькнула в его взгляде.

– Послушайте, Нечаев, только не горячитесь, а раскиньте хорошенько мозгами, – он взял успокоительный тон. – Доставленные в Россию из-за границы, кстати, с превеликими трудами и риском, апрельские номера «Колокола», послужат вам безусловным пропуском в антиправительственные студенческие кружки, коими наводнен университет, да и другие учебные заведения столицы.

– После неудачного покушения 4 апреля они разгромлены все до одного, – нервная судорога пробежала по его губам.

– Все, да не все. На их месте создались новые, только мы о них с вами ни сном, ни духом. Намекните, что лично знакомы с издателями газеты своим товарищам, коим доверяете. – На последней фразе лицо Нечаева преобразилось, глаза не метали молний, а желчно скептическое выражение сменилось пытливым любопытством. – Ежели вы возьметесь распространять газету за меня, я немедля извещу о том господина Герцена.

– Помнится, я запоем проглатывал его «Колокол», те старые номера, которые вы изволили мне давать почитать. Да и кое-что из «Полярной звезды» было весьма занимательно, – неожиданно признался Нечаев и показал рукой на кипу беспорядочно валявшихся на столе газет и журналов. Поверх них громоздились раскрытые книги из разных областей знания на русском и французском языках, которые он читал одновременно, перебегая от одной к другой.

– Стало быть, месье Герцен оказался вам полезен и, смею предположить, не одному вам. А посему, известие, что вы с ним знакомы, а возможно, дружны и с другими, живущими в Европе социалистами, с Бакуниным, например, послужит вашему авторитету, и убежден, откроет двери тайных студенческих обществ. – Видя, что Нечаев с интересом внимает ему, Кондратий Матвеевич воодушевился. – А, собственно, отчего бы вам, Сергей Геннадьевич с вашими познаниями, умом и талантом, – беззастенчиво льстил Палицын, – не организовать революционное общество под своим началом? И не какое-нибудь пропагандистско-образовательное, где одни баричи и салонные остряки лясы точат да отвлеченными умствованиями про революцию друг перед дружкой щеголяют, а, по-настоящему, радикальное, чтоб всем страшно стало, – он замолк, чтобы перевести дух и, посмотрев на Нечаева, испугался.

Его взор горел, нет, он полыхал неистовым испепеляющим огнем жгучей и какой-то восторженной ненависти. Казалось, он хотел взорвать и отправить в тартарары весь остальной мир. «Эх, как тебя разобрало!» – поразился эффекту собственных слов Палицын.

– Однако ж без денег революции не сделаешь, – он кинул печальный взгляд на аскетическую обстановку в комнате, – а у Герцена и его влиятельных друзей они есть, и в избытке, – убедительно говорил, о чем сам наверняка не ведал, Кондратий Матвеевич, со значением задрав кверху палец. – К тому же Александр Иванович состоит в переписке с виднейшими революционными деятелями русской эмиграции и остальной Европы. Дружба с ним – это ваш счастливый билет в революцию и залог будущей успешной работы, – его красноречие било через край в желании склонить к сотрудничеству Нечаева.

– Вы действительно полагаете, что господин Герцен может оказать мне поддержку?

– Всенепременнейше, дорогой Сергей Геннадьевич! Если он будет в вас заинтересован – всенепременнейше. А коли увидит в вашем лице продолжателя своего дела, сделает наследником, ей богу! Вам надобно ехать к нему! Сейчас, конечно, это вопрос будущего, но будущего весьма близкого, – голос Палицына достиг эпического звучания, он безотчетно верил, во что говорил.

– Хорошо, оставьте газеты. Может, мой земляк и товарищ, что впустил вас, соблаговолит мне помочь.

– Не сочтите за неучтивость, однако возьмите. Сам терпел нужду, а когда выгнали из университета за неблагонадежность, я вам как-то рассказывал, так бывало – и днями голодал, – безбожно врал, протягивая сотенную кредитку, Палицын. – Жалованья, небось, на дрова и свечи хватает, уроками частными перебиваетесь?

– Это казенная квартира, а дрова с освещением положены мне, так что лишних денег я не издерживаю, – с гордым возмущением возразил Нечаев, опустив подробности про уроки.

– Все равно, возьмите. Между нами, революционерами, не может быть счетов, – заметив, что тот колеблется, удвоил натиск Кондратий Матвеевич и положил купюру на стол.

Садясь в пролетку, он не обратил внимания на прохожего с любопытством взиравшего на него в свете фонаря. Это был покинувший Чарова и спешивший в аптеку Пеля тайный агент Шнырь. Обладая, сродни Чарову, фотографической памятью, он без труда признал Палицына и теперь прикидывал, откуда тот вышел. Горевшие окна нечаевской квартиры подсказали ответ. «С утрась раненько дворника расспрошу, что за птица здеся гнездится», – улыбнулся нежданной удаче Шнырь. Вытребовав простудные пилюли у закрывшего, ввиду позднего часа, аптеку провизора, он вернулся на Большой проспект, где нанял извозчика, поджидавшего у Андреевского рынка запоздалых клиентов.

Глава 12. Регата

Открывавшая сезон регата для гребных судов и малых парусных яхт вокруг Елагина острова проходила при большом стечении народа. Несмотря на прохладную ветреную погоду, столичная публика загодя растеклась по берегам Средней Невки, заняв Елагинскую пристань и устроенные на Крестовском острове, прямо против нее, причалы яхт-клуба. Множество шлюпок и яхт кружилось по взморью. Любители водных прогулок намеревались обозревать увлекательный спектакль со стороны залива. Появление паровой яхты «Стрельна» августейшего покровителя клуба великого князя Константина Николаевича ознаменовалось пальбой из пушки и троекратными криками «Ура!». Прибытие их императорских высочеств дало сигнал началу соревнований, и первые весельные гички под ободряющие выкрики зрителей пересекли линию стартовых буйков.

Благодаря приглашению Валуева Чаров оказался в числе почетных гостей и мог наблюдать за гонкой с оркестровой эстрады клубной дачи – компактного деревянного здания, выдержанного в стиле альпийских шато. Вооружившись зрительной трубой, он отлично видел происходящее как в акватории Средней Невки, так и на расположенной на противоположном берегу Елагинской пристани трибуне. Сановный родственник не отвлекал его, поскольку был поглощен обществом управляющего Морским министерством вице-адмирала Краббе и английского посла Бьюкенена, приехавшего поддержать соотечественников. Аутригер «Дарт» от британского гребного общества «Стрела» был заявлен на гонку по разряду 4-весельных гигов[25]25
  Длинная низкобортная и очень узкая лодка (аутригер). Предназначалась для гребных гонок.


[Закрыть] и должен был стартовать под пятым номером. Увлеченный гонкой Сергей не сразу услышал, что его окликают одетые в облегающую униформу господа с пирса. В одном из них он узнал князя Несвицкого, тогда как двое других были ему незнакомы. «Господин Мятлев, господин Шварц», – представил ему Несвицкий своих товарищей, состоявших, как и князь, членами яхт-клуба. Вся троица намеревалась состязаться в парусной регате, должной стартовать по окончании гребной. Взяв с него слово, что обязательно увидятся после гонок, они расстались. До выхода яхт на стартовые буйки оставалось чуть менее часа.

– Что за люди, Сергей? – осведомился Валуев, освободившийся к тому времени от внимания собеседников. – О Шварце не слыхивал, остальных знаю по их родителям, Мятлева, в особенности, – выслушав племянника, оживился он. – Уверен, ты и сам знаком со стихами его покойного батюшки. Кстати, как зовут того Мятлева?

– Владимиром, дядюшка.

– Стало быть, это младший сын Ивана Петровича. Говорят, заядлый коллекционер, как и его дед, сенатор. Впрочем, твой покойный батюшка, полагаю, рассказывал тебе о семье своей первой супруги[26]26
  Законная супруга генерала Овчарова происходила из рода Мятлевых.


[Закрыть], – не успел произнести он, как оглушительный рев труб и всевозможных рожков огласил водную зыбь.

Это пришли поболеть за соотечественников моряки английских судов и жившие в Петербурге подданные королевы Виктории. Сильное невское течение и свежий западный ветер неудержимо гнали и без того стремительный «Дарт» прямиком в море, и только опытность рулевого позволила судну правильно обойти вынесенную к дельте поворотную вешку. Теперь гребцам предстояло бороться с течением и поминутно крепчавшим встречным ветром.

Расположившиеся на Елагинской пристани британцы громко скандировали, неистово гоня к финишу вырвавшихся вперед гребцов «Дарта». Когда до линии буйков оставалось менее сотни саженей, их возгласы слились с пронзительными гудками рожков в сплошной непрерывный гул. В это мгновенье аутригер «Едва-едва» сравнялся с «Дартом», а шедший по другую сторону гиг «Кронштадка» стал обходить англичанина. Рулевой пятерки зычным окриком призвал налечь на весла, и мощные гребцы «Дарта» не позволили «Кронштадке» обойти себя. Сидевший рядом с Краббе сэр Бьюкенен разве что не подпрыгивал, горячо поддерживая своих. В это мгновение, притаившийся за «Едва-едва» гиг «Русалочка» неожиданно выскочил из-под него, аки черт из табакерки, и на сумасшедшей скорости полетел к финишу. Несмотря на отчаянные команды рулевого, уже поверившие в свою удачу англичане не смогли добавить и, выбиваясь из последних сил, отстали на пол корпуса от «Русалочки» на самых буйках.

Огорчению сэра Бьюкенена не было предела, зато забывший о светском этикете и правилах обыкновенной учтивости Краббе восторженно приветствовал победителей. Валуеву и владельцу Крестовского острова князю Белосельскому-Белозерскому, чьи земли арендовал яхт-клуб, пришлось отвлечь посла беседой, пока выбежавший на пирс морской начальник под звуки заигравшей туши поздравлял победителей. Приз Морского министерства – великолепный бот с выдвижным килем «Адмирал», построенный по спецзаказу в Плимуте, по праву достался спортсменам «Русалочки». Не меньше Краббе был рад победе его высочество Константин, отпраздновавший событие поднятием сигнальных вымпелов на своей яхте.

Когда настал черед парусной регаты с выходом в залив и гонкой вокруг Елагина острова, Чаров неожиданно покинул превращенную в гостевую ложу эстраду клубной дачи и спешно спустился к причалам. Причина его необычного поведения заключалась в удивительном открытии, которое он сделал минуту назад. Бродя подзорной трубой по Елагинской пристани, он увидал горничную Горчакова Авдотью в обществе неизвестного ему мужчины, с небрежным видом переговаривавшегося с одним из трубадуров. «А Дунькин-то воздыхатель, – как с ходу окрестил спутника горничной Чаров, – сдается мне, англичанин. Ишь, как бойко со своими болтает, да и по лицу видно, что не наш», – вглядываясь в голубые, сильно разбавленные водой глаза незнакомца и его холеные рыжие усы, захотел проверить свою догадку Сергей и теперь искал глазами, кто бы его перевез на тот берег.

– Несвицкий, а ты что не на старте? – удивленно воскликнул он, столкнувшись на пирсе с переодетым в цивильный костюм князем.

– Мою «Мечту» судьи с гонки сняли, с парусами перемудрил, – обреченно махнул рукой он.

– Перемудрил или переборщил? – с лукавой усмешкой предположил Чаров.

– Переборщил, – честно признался князь. – Против правил парусов лишних понаставил.

– Не соблаговолишь, ли переправить меня на Елагин, раз в регате не участвуешь?

– На Елагин? – с непонимающим лицом машинально переспросил Несвицкий.

– И по возможности скорее, пока гонка не началась.

Убедившись, что не все суда парусной регаты вышли на линию, Несвицкий взял на борт Чарова и, держась за кормой выдвинувшихся к стартовым буйкам яхт, вихрем доставил его на место.

– Не забудь про мальчишник, Сергей. После гонки, буде пожелаешь, могу обратно тебя отвезти.

– Благодарю, князь. Мостом на Крестовский вернусь.

– Ну, как знаешь, – бросил он напоследок и отчалил от берега.

Подойдя к пристани, Чаров смешался с толпой и шаг за шагом стал продираться к интересующим его персонажам. Когда разделявшая их дистанция сократилась на длину вытянутой рукой, он весь превратился вслух. Как назло, в этот момент дали старт, заиграли рожки и трубы, и заведенные предыдущей гонкой зрители принялись неистово кричать и скандировать. Из донесшихся до его уха слов и обрывков фраз он заключил, что спутник Авдотьи – природный англичанин, хорошо говоривший по-русски. А по тому, как на него завороженно глядела горничная, Чаров понял, что та без памяти влюблена. Узнать большее не представлялось возможным и, не желая быть узнанным, он выбрался из толпы и покинул пристань. Устроившись на прибрежном пеньке, он достал бывший при нем блокнот и стал по памяти набрасывать портрет иностранного сердцееда. Рисунок удался и, насвистывая фривольный мотивчик, он двинулся к Елагинскому мосту.

– Ты где пропадал? – накинулся на него Валуев, едва он упал в кресло, запыхавшийся и счастливый.

– У Несвицкого случился форс-мажор, дядюшка. Я вызвался помочь князю зарифить паруса, но, увы; его «Мечту» так и сняли с гонки, – искренне врал Чаров.

– А у нас вышел спор с господином послом. Думал, ты рассудишь, – все еще хмурился Валуев.

– С превеликим удовольствием, дядюшка. А где, кстати, регата? – он кивнул на сморщенную северо-восточным ветром опустевшую гладь реки.

– Полагаю, по ту сторону Елагина, а может, и где в заливе застряла, да маяк покамест не прошла, – Валуев недоуменно пожал плечами, намекая племяннику, что регата всего лишь повод, посредством которого, следует сойтись с нужными людьми и завести полезные связи.

Втянув Чарова в явно надуманный спор с сэром Бьюкененом, Валуев оказывал племяннику неоценимую услугу, вводя его подобным манером в высший столичный свет. Поговорив с послом и перекинувшись, к вящему удовольствию дядюшки, парой умных слов с адмиралом Краббе и другими высокопоставленными гостями яхт-клуба, он едва не пропустил окончание регаты. На этот раз англичанам повезло. Их яхта «Глория», поймав ветер, обогнала идущий впереди тендер[27]27
  Одномачтовое судно с косыми парусами.


[Закрыть] «Дядя» и, встав в кильватер лидера гонки ботика «Фокс»[28]28
  Назван в честь командира американской военно-морской экспедиции капитана I ранга Г. В. Фокса, посетившего Петербург летом 1866 г. с дружественной миссией от народа Североамериканских Штатов. Этот визит, вошедшей в историю как «миссия Фокса», оказал большое эмоциональное воздействие на царя и косвенно подтолкнул его к решению по Аляске.


[Закрыть], ожидала удобной минуты, чтобы обойти и его. И таковая настала. Вырулив на финишную прямую, «Фокс» неожиданно зарылся в волну и перевернулся, очистив дорогу «Глории». Идущий вслед за ней «Дядя» подобрал вынырнувшую команду ботика и финишировал вторым. Посланный было с берега спасательный катер не понадобился и был тотчас отозван. Виной происшедшего оказался конструкционный дефект ботика. У «Фокса» оторвало выдвижной киль, что привело к катастрофе и крайне обидному проигрышу гонки. К чести англичан, они отказались от приза – 18-футовой яхты «Голубушка», в пользу команды «Дяди», удовлетворившись серебряным кубком, полученным из рук командора клуба.

Впрочем, награждений Чаров не увидел. Сойдя на причал, он уговорил матроса тузика[29]29
  Самая малая весельная судовая шлюпка с одним матросом.


[Закрыть] переправить его вновь на Елагин и, как оказалось, не зря. Насладившись драматическими перипетиями гонки, публика начала расходиться, заполняя собой аллеи и тропинки острова. Трогательно держась за руки, Авдотья с кавалером медленно шли по дорожке и увлеченно болтали. Затерявшись в людском потоке, Чаров не выпускал их из виду. Выйдя к повороту на Крестовский мост, они проследовали дальше, и ему пришлось приотстать, дабы сохранить инкогнито в сильно поредевшей толпе. «Идут на Каменный остров, а там уж возьмут ваньку[30]30
  Извозчика.


[Закрыть]», – он предположил, что и далее без помех проследит за ними, однако ошибся. В тени деревьев их ждала щегольская бричка с возницей на козлах, запряженная двойкой лошадей. Скрипнули рессоры, просвистел хлыст, и застоявшиеся лошади рванули в карьер. Чарову оставалось лишь глотать пыль и сетовать на судьбу, глядя полными разочарования глазами на быстро удалявшийся экипаж.

Чудовищная разбитость вдруг охватила его. Руки повисли плетьми, настроение упало до нуля… Возвращаться на Крестовский, ехать кутить с Несвицким и его сотоварищами, а после, как водится, продолжить разгуляево в салоне мадам Петуховой или в борделе на Потемкинской ему расхотелось, да и не в тему было. Шнырь с отчетом по Палицыну ожидался ввечеру. Вытащив из кармана походного сюртука неизменный блокнот, он присел на скамейку и запечатлел Авдотью, внеся пару свежих штрихов и в портрет англичанина.