Текст книги "Балтийская Регата (СИ)"

Автор книги: Алекс Ант

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 28 страниц)

Русский Солдат

Катер, перевозящий двух командиров и четырёх краснофлотцев, пройдя Золотые ворота порта Ленинград, вошел в Большой бассейн уже в темноте. Ошвартовались носом, приткнувшись к причалу. Так было проще высаживаться на причал пассажирам.

Конечно лестно приходить и уходить в город Ленина через ворота, называемые Золотыми, не спорю. Но если вы покопаетесь в истории названия, выскочит очень жизненное объяснение происхождения названия. Оно от русского слова золотарь. Кто не помнит эту профессию, напоминаю. Современный аналог золотарю слово ассенизатор. Город большой, туалетов много, а русские не привыкли справлять нужду на головы прохожих, как это делалось в средневековой Англии или во Франции, например. По нужде мы ходили, ходим и будем ходить в обычные туалеты во дворе, даже за полярным кругом зимой. До постройки канализации, да и после, на окраинах города, туалеты приходилось чистить черпаками в большие бочки, устанавливаемые на телеги. Бочки летом опорожнялись в Неву, а зимой, чтоб не разводить смрад и непотребство в городе, на саночках вывозились на лёд Финского залива и там опорожнялись. Вывозилось всё это добро через ворота порта, которые и стали с тех времен Золотыми. Вот так у нас, русских, всё через…, даже въезд-выезд из бывшей столицы. Традиция, знаете ли. У кого-то кушают соседей, а у нас сплошная мордо-… вырисовывается. Переживём, какали мы на европейские ценности и не будем менять традиции.

На причале стояла полуторка с фанерной будкой на кузове. Будка была такой-же, как на всех полуторках, развозящих хлеб, мясо и другие продукты по всему громадному городу. С водителем был сопровождающий, который приказал всем залезть в кузов, открыв дверь, не разговаривать в поездке и не знакомится, называя свои имена или фамилии, последнее было, на мой взгляд полнейшим перебором. В кузове были устроены скамеечки. Погрузка в кузов прошла за считанные секунды, дверь закрылась, и они поехали. За всю поездку было две остановки, на которых в кузов подсаживались новички. Когда в кузове на лавках закончились места, закончились и остановки. Можно было вздремнуть. В кузове стало тепло от дыхания пассажиров, но немного душновато. Воздухообмен, сквозь щели кузова и халабуды на нём, был затруднителен. Всхлипывая двигателем, рыча перегазовками и взвизгивая при переключении скоростей, подпрыгивая на ухабах чудо колесница двигалась в пространстве и времени. Было темно и слегка подташнивало от духоты, запаха ремней, начищенной ваксой обуви, оружейной смазки, пота и дыхания. Так всегда пахнет дружный коллектив молодых военных мужчин. Было по-армейски уютно.

Окончательно остановилась полуторка на следующие сутки рано утром. Все выгрузились, размяли ноги, которые не хотели слушаться от долгого и не удобного сидения. Вокруг просыпался сосновый лес. Тут и там стояли финские домики, а они оказались на небольшом прямоугольном плацу. С одной малой стороны находилась дощатая трибуна с торчащим в хмурое небо флагштоком. По бокам от трибуны высились гипсовые мальчуганы. Один пытался что-то выдуть из гипсового горна, а второй силился ударить в барабан палочками. С противоположной стороны высилась главное для них на данный момент сооружение – туалет. С длинных сторон было два длинных дощатых дома. Пионерский лагерь где-то на берегу озера, скорее всего. Пахло хвоей, грибами, дымком столовой и пресной водой. Водой больше всего.

Все гурьбой сбегали в туалет и сгрудились бесформенной компанией, словно мальчишки, курильщики закурили.

Вскоре прибежал посыльный, скомандовал построение. Он отвел всех к одному из длинных корпусов. С одной стороны корпуса располагалась столовая, а с другой актовый или читальный зал.

По команде все вошли в актовый зал, сложили вещевые мешки в одном углу, и уселись на лавки. Через пару минут в зал вошел командир без знаков различия. По его информации прибыли они в секретную школу зафронтовой разведки третьего (особого) отдела управления Краснознаменного Балтийского Флота. Сама школа, всё чему их будут учить, и они сами, отныне секретно.

– Ничего себе секретность если даже интендант в Кронштадте знал, что я еду «за фронт», – подумал младший лейтенант.

Всех курсантов попросили на время забыть свои звания и переодели в обычную форму пехотных солдат второго срока без знаков различия. Пошли напряженные до предела дни занятий. Теоретические занятия – способы шифрования, основы немецкого языка, работа на рации, устройство отечественной и трофейной техники, вооружения, чередовались с практическими – основами рукопашной схватки, корректировка огня артиллерии, вождение всего того, на чём можно передвигаться по земле или плыть по любой воде.

Все курсанты, а их было около пятидесяти человек, работали на износ. Курсы были рассчитаны на два месяца. Курсанты на время учёбы жили обособленно и не имели личной связи с внешним миром.

Тески неумолимого голода сжимались вокруг осажденного Ленинграда. В городе уже пошли голодные смерти, но в школе кормили совсем не плохо по блокадным меркам. Нагрузка на курсантов была большая, а изможденного разведчика противник в своем тылу сразу бы вычислил по внешнему виду.

На десятый день учебы в расположение секретной школы приехал Николай Васильевич Клепиков. Он забирал пополнение, из числа окончивших курсы курсантов. После решения всех срочных дел в штабе, он пришел на практические занятия по рукопашному бою отделения Банщика. Понаблюдал за занятиями, и, в перерыве, забрал Банщика к себе в комнатку посетителей.

Там Банщик и узнал страшную новость о гибели Милы, мамы и отца.

О гибели Милы Клепиков знал и до поездки, но, когда ехал в школу разведчиков, заехал по адресу родителей Банщика. Там он встретил соседку, чудом живую, одну в вымершем доме. Она и рассказала о гибели мамы и отца Банщика.

Банщик сначала не понял, о чём говорит Николай Васильевич, а затем серое балтийское небо вдруг стремительно обрушилось на его голову. Нет, он не упал от его тяжести, он не потерял сознания и даже ни одной слезинки не показалось из его глаз. Он уже прошел кое-какую подготовку и умел держать себя в руках. Просто он окаменел и его голова, до этого поросшая совершенно черными волосами, вдруг приняла эту дикую тяжесть свинцового неба, приняла цвет этого неба, его неимоверный вес и небо стало его частью. Так иногда бывает с людьми, вдруг внезапно увидевшими засолнечную сущность жестокого и величественного неба России. Так рождается Русский Солдат.

Любое рождение всегда сопровождается дичайшей болью, всегда истекает кровью. Но рождение Русского Солдата одна из наиболее болезненных форм рождения. Она противна природе обычного человека. Отрицание убийства себе подобных и неотвратимость совершения этого во имя самой жизни, мирная сущность человека, сменяемая звериной ненавистью и жестокостью к подлому врагу, рождает Воина. Именно поэтому душа от боли не может кричать, даже истекая невидимой кровью, испытывая первозданную невыносимую боль.

Он вдруг увидел, как маленькая фигурка на сером причале, сменяется четкой чертой горизонта. Заглянул за эту черту и понял, что она разделяет всех нас, ещё живущих от тех, которые уже ушли туда, в серо-черную клубящуюся муть штормовых туч. От тех, что переплыли дистанцию, разделяющую бытие и небытие. От тех, кто вдруг стал добрее и неизмеримо умнее, добрее и умнее на целую жизнь, сколько бы её ни было, нас, ещё выживающих, ещё проходящих отмеренный нам урок на этой земле в этом дичайшем времени.

Отныне и навсегда он не мог есть яблоки и даже смотреть на них не мог, испытывая при этом, раз за разом невыносимую пытку виной живущего за участь тех, кто уже познал всё. Рассудком человек может понимать, что не в его власти что-либо изменить в безысходности окончания жизни, что он не виноват в глобальных правилах игры Богов, но душа, по образу и подобию своего Создателя, не дает ему этого сделать. Она, это великое непознанное, заключённое в тесную клетку наших физических тел, не желает мирится с настоящим положением дел и, иногда, с неимоверным усилием, покидает постылую темницу, при этом обрекая тело на смерть или, что ещё страшнее, на муки жизни без рассудка и души.

Он внимательно, но машинально слушал Клепикова, принял предложенную папиросу и выкурил её в первый раз даже не закашлявшись. Выпил первый раз в жизни стакан водки, не чокаясь, и даже не почувствовал её вкуса и не захмелел. В его сознании вдруг выросло всего одно слово: «УБЬЮ». Нет, не «За Родину!», нет не «Защитим!», нет не «За Сталина!», а именно «УБЬЮ!».

– Я хочу их всех убить! Всех до одного! – прошептал он.

– Боже, Боже милостивый! – вспомнил он, комсомолец, как молилась его бабушка.

– Господи, помоги мне их всех убить! Чтоб они, эти твари, никогда и никого, нигде не убивали. – закончил он про себя.

– УБЬЮ! – Столько, сколько смогу, столько, на сколько хватит сил и времени, столько, сколько Бог позволит и ни каплей меньше. Если больше, то буду счастлив, а если меньше…, а меньше не позволю. И никакой тут торг вовсе не уместен.

Иной, даже пройдя несколько боев или даже войн, не становится Солдатом. Иной становится им в последний миг, корчась в предсмертных судорогах на снегу, в ржавой воде болота или в грязи раскисшего чернозёма, в песках или…, какая эта смерть проказница и искусница, выдумщица и фантазёрка, однако. Иной так и не может переродится сколько бы он ни старался. С Банщиком это случилось в серый, снежный и холодный день ноября 1941 года на берегу озера Ладога в двух верстах к северо-северо-востоку от Осиновца.

Пообещав забрать его к себе после окончания курсов, которые решено было сократить до минимума, Клепиков уехал обратно.

Если до гибели семьи, Банщик просто прилежно учился, то теперь он стал просто изнурять себя учебой. Его успехи даже отразили в стенгазете, а к празднику Октября вынесли ему благодарность.

Между тем, дела с продовольствием в Ленинграде шли все хуже и хуже. Ленинградцы сотнями умирали каждый день и оставались лежать в своих нетопленных квартирах до весны. Появились случаи людоедства. Нормы для иждивенцев сократились до минимума, не совместимого с жизнью. Ленинград стоял, отправляя всё новые и новые полки добровольцев на фронт, который пролегал рядом с окраинами города. Снабжение продовольствием и вывоз мирного населения, женщин, детей, баржами и теплоходами прекратился из-за ледовой обстановки. Но толщины льда было совершенно недостаточно для движения санных обозов или конвоев автомашин.

Кирпичный завод на месте сегодняшнего парка Победы не справлялся с сжиганием трупов. Пепел мучеников ссыпали прямо вокруг завода. Весь сегодняшний парк растет на этом пепле. На всех кладбищах, а не только на Пискаревке, рыли длинные рвы под братские могилы. Длинна этих рвов превысила 20 километров на момент снятия блокады. Сначала трупы укладывали в четыре яруса и по ним шли трактора, затем добавляли еще четыре скорбных яруса, опять пускали трактор и только затем закапывали могилу. На Пискарёвке это было там, где сейчас проложена асфальтированная дорога к декоративному комплексу. На этой дорожке в победобесие следует зажигать поминальные свечи, на ней следует молиться и уж, конечно, не за повторение ТАКОГО ужаса.

За людоедство не было предусмотрено статьи закона. Если родители тихо съедали своих детей никто об этом и не узнавал. Иногда безумные матери даже угощали соседей. Когда трупы стали оставаться в парадных, из них стали вырезать куски мяса. На толкучках продавали пирожки из человечины, все знали из чего они и всё равно ели. Было два вида людоедов, те, что ели живых, и те, что ели мертвечину. Бандиты нападали на квартиры зажиточных Петербуржцев, грабили, нападали на очереди за хлебом и отбирали карточки. Сил милиции не хватало на поддержание порядка. Организовывались подпольные клубы людоедов. Все это не фантастика ужасов, а ужас настоящего окаянного времени. Совершеннейшая правда того момента. Отличительной чертой людоедов стал цветущий и здоровый цвет лица. Людоедство было не прихотью и даже не осмысленным действием, а обычной душевной болезнью дистрофиков.

Первыми вымирали подростки от 14 до 16 лет, быстро растущий, мужающий организм не справлялся со стрессом голода. Маленькие дети превратились в старичков, а цветущие девушки 17 лет в старушек. В конце ноября нормы в очередной раз снизили, теперь и работающие получали меньше, чем положено для поддержания жизни организмом. Но это был еще не предел ужаса. На момент установления блокады в Ленинграде было 2,5 миллиона жителей и около 700 тысяч эвакуированных, точной цифры до сих пор не знает никто. Все эти люди элементарно хотели есть, кушать, жевать, быть хоть на минутку сытыми.

Но заводы работали, назло всем вычислениям гитлеровцев. Почему? Ещё с Петровских времен пушки смазывались только свиным жиром, все другие сорта для этого были запрещены. Большие запасы этой смазки в металлических бочонках были складированы в подвалах заводов. Только за счёт этого рабочие получали необходимые для работы калории. Бомба, попавшая в трансформаторную подстанцию хлебозавода, обесточила цеха. Подстанцию восстановили за двое суток, но эта трагедия привела к небывалому всплеску смертности среди населения.

Были съедены все домашние животные и все крысы в городе, переловлены все птицы. Практически весь зоопарк был съеден, но не работниками или жителями, а начальством. Остался и выжил бегемот, шкуру которого постоянно поливали умирающие от голода служители зоопарка, таская на себе воду вёдрами из Невы. Но Ленинград держался.

Самой страшной песней того времени была песня о Сталине. Вслед за объявлением воздушной тревоги её включали по ретрансляции. Дети, слыша этот мотив, бились в истерике и страшно пугались. Вспомните этих детей, господа товарищи, когда видите, как по приказу ленинградца бульдозеры закапывают еду на мусорных полигонах сегодня. Еду в Ленинграде ещё долго после войны нельзя было ругать. Можно было отказаться, но говорить что-то типа «Я не стану есть эту гадость!» было совсем не камильфо, господа товарищи, совершенно.

Теперь в любую свободную минуту Банщик представлял себе ту страшную черту горизонта, что не справилась со своим предназначением и не удержала серое небо Балтики, которое и упало ему на голову и плечи. Он когда-то в детстве читал про пепел Клааса. И сегодня пепел всей его семьи стучался в его сердце и взывал о справедливой мести.

Конечно он знал о том, чем жил Ленинград сегодня, но одно дело знать, оставаясь пока сытым, и другое самому видеть. Оторванность от мира всё-же давала о себе знать.

14 ноября в нарушении всех циркуляров и приказов, прямо запрещающих использованье курсантов где бы то, ни было, кроме учебы, девять штурманов, в числе которых был и Банщик, получили приказ командира курсов взять недельный запас продовольствия, белые маскхалаты, лыжи, по одному шлюпочному магнитному компасу, и пешем порядком следовать на юг в распоряжение 88-го мостостроительного батальона в Осиновце. В батальоне им был зачитан приказ начальника тыла Ленинградского фронта о постройке военной автомобильной дороги номер 101 (102) по льду Ладоги от Осиновца до маяка Кареджи.

Весь батальон разбивался на девять отрядов. К отрядам временно приписывались девять штурманов и девять гидрографов. Задача была найти лёд толщиной достаточной для постройки военной автомобильной дороги. На Ленинград уже работали электрический кабель и топливо провод, проложенные по дну Ладоги от Кареджи до станции Ладожское озеро. На восточном берегу была построена, вдоль берега, железная дорога, дело стояло только из-за отсутствия дороги.

К вечеру задуло с востока почти пургой, и отряды лыжников ступили на обманчивую гладь озёрного льда.

Как же обрадовался Банщик маленькому брату своего буксирного друга – компаса, шлюпочному компасу. У него была даже подсветка масляной лампы. Он шёл во главе своей группы, гидролог и солдаты били лунки, постоянно замеряя толщину льда, а он прокладывал путь на Кобону и Лаврово, огибая с севера острова Зеленцы. Ветер дул довольно сильный и холод был ужасающий.

Его, кроме движения, согревал фитилек подсветки компаса. Сам компас представлял собой что-то типа детского ведёрка, внутри которого находилась подвеска, на которой и крепился собственно компас, резервуар, заполненный жидкостью из раствора буры в спирте, в жидкости плавала картушка с прикреплёнными магнитами, разделенная делениями на градусы и румбы, опирающаяся своим центром на тонкую вертикальную иглу. К самому ведерку крепилась лампа подсветки и всё закрывалось полукруглой крышкой со стеклом оконца со стороны штурмана. К ведёрку прицепили ремешок, который повесил на свою шею Банщик под белый маскхалат.

Идти предстояло более 30 километров осторожно, чтобы не упасть или не провалится под лед, опасаясь врагов с юга. Группы расходились немного к востоку-северо-востоку веером. Вскоре группа Банщика шла уже не видя соседей. К утру они, продрогшие, казалось навсегда, до самых костей, вышли к селению Кобона, где уже прямо на земле, иногда под дощатыми тентами, а иногда просто под брезентом или даже вовсе без укрытия стояли штабеля еды, снарядов, патронов, вещёвки и прочего нужного войне и людям Ленинграда добра. Неподалеку стоял эшелон под разгрузкой и сотни людей в военной форме и в гражданской одежде, как муравьи или рабы далёкого и жаркого Египта, таскали бесконечные грузы на берег Ладоги. Ни одна другая группа до восточного берега не дошла.

Передав кроки интендантам и мостостроителям на восточном берегу, следующей ночью, группа пошла назад. Опасение вызывала толщина льда к северу от островов Зеленцы, где ещё наблюдалась подвижка льда. Обратно группа добралась утром. Как только командир доложил о найденной трассе и сдал кроки, колонна из семи автомашин двинулась с восточного берега на западный и пропала. На следующий день пошла вторая подобная колонна и тоже пропала. Было решено 18-го ноября выслать с колонной опять группу Банщика.

Утром 18-го они отправились на восточный берег, где погрузились на сани конного обоза, без отдыха, вечером того-же дня. В первых санях сидел Банщик и они медленно двинулись на западный берег, оставляя каждые 5 километров группу заслона и обслуживанья дороги, прокладывая телефонный кабель прямо по льду озера. Все дни мела поземка и погода была на грани пурги. К позднему вечеру конный обоз с разведкой 88-го мостостроительного батальона прибыл на западный берег Ладоги. Но только 21 ноября в Осиновец прибыл первый конный обоз с 63 тонны муки. Для понимания ситуации вы должны знать, что Ленинграду было необходимо 1100 тонн муки в сутки.

Вот так и получилось, что вместо убийства врагов он стал спасителем многих и многих ленинградцев. Русский Солдат ребенка не обидит! За этот подвиг многие получили награды и признание, но только не Банщик. О нём просто забыли, так как он был «прикомандированным» на недолгий срок. О наградах он, полуседой молодой младший лейтенант, и не думал. Он думал о засолнечном грозном горизонте и мести. Пепел погибшей любви стучал набатом в его сердце и отдавался нестерпимой болью в груди.

Остров сокровищ

 
«Утро красит нежным светом.
Корпус яхты до киля.
Просыпается с рассветом,
Командир наш у руля.»
 

Сиплым басом пропел Борис Борисович Годунов мне прямо в ухо, мерзко расхохотался и, скалясь, протянул ко мне руки. И не руки вовсе, а кости скелета, и не лицо у него было, а череп с пустыми глазницами. И не Годунов это был, а уже невесомое белое облако, которое страшным грибом наземного ядерного взрыва стало подниматься далеко вверх, к синему небу.

Я вскочил на диване, пребольно ударившись головой о висящую над ним полку с книгами и пособиями по навигации в Балтийских водах.

– Приснится же такое! – подумал я, потирая ушибленное темечко, зевая и продирая глаза одновременно энергично помотал головой. Мрак и туман, чёрт возьми! Обалдеть до чего доводит интересная работа в неурочный час. Рубку заливал яркий солнечный свет, струившийся из иллюминаторов. Было тихо, одиноко, ласково плескалась вода у борта и только олуши и глупыши со своим мерзким Кяя! Кяя! Кяя! делали свое чёрное дело раз за разом пикируя на яхту с подветренной стороны.

– Кыш, пернатое отрепье! – Крикнул я в микрофон и динамик повторил голосом Годунова из сна мой крик души над палубой, чем вызвал интенсивное бомбометание у пуховых извергов.

– Придется всё мыть, однако. – запоздало подумал я, и решил в другой раз так не шутить.

Спустился в салон, соединяющийся напрямую с камбузом и повозился немного с кофеваркой гейзерного типа, я в ней всегда заваривал не противный моему духу бывшего сладкоежки горький кофе, а милый вкусовым рецепторам престарелого начинающего диабетика зелёный чай с веточкой мяты. Пока кофеварка ругала меня за несвойственную ей работу, я не стал слушать ворчание неразумного предмета камбузного оборудованья, а спустился ещё ниже и посетил все те места, что посещает старый кот утром, добавив к этому контрастный душ, энергичную работу зубной щеткой и растирание свежим махровым полотенцем. Бриться не стал так как до людей ещё два дня пути, как минимум и налицо полное отсутствие наличия идиотского желания работать, как максимум. Опять поднялся в салон. Посчитав хождение по трапам туда – сюда в темпе ленивого хомячка за физкультурную разминку, позавтракал варёным яйцом, сухой колбасой с сыром и двумя ломтиками чёрного хлеба, зполировал всё чаем с добавлением кружка лимона и, вдруг, увидел, что мир прекрасен, а птички поют даже отчасти как-то мелодично, избавляясь от боезапаса.

– А жить-то хорошо! – подумал я.

Вытащил гидрокостюм, пояс с грузами, ласты, маску и трубку разложил всё добро на главной палубе, полюбовался и посетовал что нет у меня акваланга. Но я считал, что сие экстремальное снаряжение уже мне не подобает, как патриарху рода.

Опять поднялся в рубку, сверил по GPS и плоттеру местоположение, проверил по эхолоту глубину, остался доволен и пошёл готовиться к тяжёлой и неприятной работе.

Я, как и все штурмана на всем белом свете, всегда считал и считаю физическую работу, которой можно избежать, наказанием за будущие и прошлые свои грехи. Мы отродье хамское, дело своё разумеем как облегчить, а посему нам нужны балы, развлечения с дамами, легкий флирт, но вина нам давать не стоит. Не безопасно в плане абсолютно неконтролируемого демографического взрыва в отдельно взятом порту. Как-нибудь я вам поведаю, что смогли натворить один русский штурман, сербский кок и полдюжины польских моряков в таверне Перуанского порта Кальяо. Позавидуете черной завистью обделённых жизнью, гарантирую.

Кстати говоря, я вчера был так счастлив выходом в море, что забыл представится. Я Алексей Антонов, по курсантскому прозвищу Директор. Да, тот самый, вы не ошибаетесь. Прозвище мне было дано так давно, что я этого не помню. В Калиниградском Высшем Инженерном Морском Училище одно непродолжительное время я руководил курсантской киностудией «Ассоль» тогда я свое «погоняло» и получил. КВИМУ было нашей Альма Метерью, кузницей кадров для Рыболовного Флота Страны Советов. Нет, вы путаете, не той матерью, а кузницей. Вы просто ослышались. Бросьте, вот это уже не существенно. Киностудия «Ассоль» была грядкой, где в полном беспорядке вместе с сорняками произрастали непризнанные гении кинематографии. Так нас и ковали, изредка орошая солёной водичкой, шесть лет по темечку. Я просто представился, сейчас я уже морской волк, а не щенок и давно на пенсии, правда Канадской, ибо на пенсию мазерлэнда даже гроба приличного себе к похоронам не купишь, да и получить её практически нет возможности невзирая, так сказать. Моя русская пенсия отправляется на войны России с соседями, мундиали, олимпиады и прочие увеселения лиц, построивших себе коммунизм в отдельно взятых семьях преимущественно из кооперативов приозёрного типа за наш счёт. Этим необходимо гордиться, мы щедрые души или душами, как кому нравится. Да нет, никакой политики, господа товарищи, просто реальная констатация фактов бытия и не более. Сначала проверили реакцию на таких отщепенцах, как я, а потом вошли во вкус, и решили объявить пенсионный дефолт остальным. Ну не будем, дорогие мои, о грустном. Деньги меня не интересуют вовсе, я совершенно не дешевый, а бесплатный человек. Человек фри или фри мэн. Какая картошка?! Какие евреи??! Ладно, забудем, проехали и проплыли мимо кассы, где деньги лежат.

Я крайний раз оглядел своё снаряжение, мысленно перекрестился и добавил к нему моток капронового троса метров в тридцать для себя или для тех, кто когда-нибудь вытащит мое тело из воды и легкий трап для купания, установив его в пазы крепежа и вывалив за борт. Потом я напялил на себя снарягу, поплевал на стекло маски, подул в трубочку, защёлкнул на поясе грузики, укрепил карабином к поясу один конец верёвочки, а другим закрепил её за утку на фальшборте яхты. Уже искренне раскаиваясь за содеянное, я медленно побрел к трапу, ещё медленнее перекрестился и сиганул в пучину ногами вперёд. Пучина приняла меня холодно. То есть совершенно мерзко, мокро и морозно, у меня стиснуло дыхание, несмотря на то, что я не дышал. Да, Балтика не Мальдивы, надо вам заметить. Заработав ластами, я ринулся на поверхность водоёма, выскочил на свет Божий и продул трубку от воды. Несколько раз вздохнув, повторил, что видел у дельфинов и нырнул во внутрь пучины. Здесь было уже не так холодно, а просто прохладно и стояла муть от недалекого прибоя. Конечно в мае вода в Балтике ещё не цветет, но в начале июня уже зацветает. Видимость была на троечку, не более. Работая ластами и вытянув руки над головой, я понёсся в глубины. Глубины оказались не глубокими, как и показывал эхолот. Метров восемь от силы. Мои руки коснулись грунта и остановили неконтролируемое поступательное движение тонущего в пучине вод тела, не дав мне ударится беспутной головой о валуны. Я вдруг увидел прямо перед лицом простой человеческий череп, затем разглядел занесённый песком и не полный человеческий скелет от самых ног до рук, сжимавших ручки двух ящиков. Картина была в духе мистера Роберта Луиса Стивенсона и его «Острова сокровищ», правда не хватало пиратов. Я чуть не захлебнулся от неожиданности совсем не детской, но быстро взял себя в руки, открепил линь от пояса и, продев его в две ручки ящиков, закрепил карабин на лине. Я дёрнул канат, проверяя крепление, и удовлетворенно понесся назад к солнышку.

Отделаться от кошмара подводной археологии я не мог. Вынырнув у борта «Звездочки», я максимально быстро поплыл к трапу. У трапа сдвинул маску на лоб, отвернул трубку в сторону и снял ласты. Забрасывая ласты на палубу яхты я уже был почти спокоен. Без ласт по трапу вбежать на судно было бы делом одной секунды. Видя, что меня не атакуют мертвецы, как в «Пиратах Карибского моря», я осмелел до того, что даже окунулся опять в волны с головой. Это привело в порядок мысли, и я устремился на палубу.

Заведя на бак страховочный конец, который теперь был закреплён на глубине за ящики, я завел его через швартовочный вырез фальшборта и кнехт с роульсом на турачку брашпиля, выбрав слабину конца вручную. Потом медленно начал выбирать конец на палубу, надеясь, что трос выдержит вес ящиков. Трос пока выдерживал. Наконец ящики частично показались из воды. Подтягивая их вверх, я позволял стечь предполагаемой воде из ящиков. Оказалось, что из ящиков ничего не вытекает. Правда, помня конец своего сна, я боялся, что тяну мины. Железо не было похоже ни на одну известную мне мину. Но мало ли умельцев у маньяков ВМФ любой из стран? Опасения оставались, но и потерять ящики я бы не хотел. Когда ящики обвисли и с них не текли струйки воды, перегнувшись через фальшборт я закрепил на ручках ящиков ещё один конец. Удивительно, но металл ручек за более, чем семьдесят лет после войны мало изъела коррозия. Изрядно поработав я затянул ящики по одному через фальшборт на палубу. Измазался в иле сам и измазал всё вокруг илом, тиной и ржавчиной, но был доволен.

Оставив высыхать ящики на палубе, я пошел в душ и смыл с себя грязь, заодно согревшись под струями тёплой воды. Пришлось опять подняться в рубку и уточнить свое местоположение. По моим расчётам баржи лежали метрах в двадцати на северо-запад от яхты. Опять одел гидрокостюм, опять бросился в пучину со спасательным линем, только взял его немного длиннее. Поплыл в скорректированном направлении и нырнул снова. Здесь было уже не так глубоко. Всего метра четыре. Я увидел стоящую на киле в песке и иле железобетонную небольшую баржу. На закрытиях из досок даже оставались остатки прорезиненного брезента и это через семь десятков лет! Просто невероятно! Скелетов или костей больше не было видно. Ближе к корме брезент закрытия был сорван и четыре доски отсутствовали. В проеме люка в трюме виднелись штабеля ящиков, покрытые песком, илом и тиной. Выбрав один небольшой ящичек, я снова нырнул и обвязал его тросом. Тянуть трос брашпилем не было возможности так как можно было поломать ящик. Пришлось несколько раз нырять, вытаскивать ящик из трюма, волочь его по палубе в сторону яхты, сбрасывать на грунт. Я выбился из сил и решил далее тянуть ящик брашпилем. Поплыл к яхте, опять забрался на неё, снял снаряжение, опять помылся для согревания. Время подошло к обеду. Пришлось прервать подъём затонувших грузов и плотно перекусить.

Самое плохое во всей этой ситуации было то, что надо было работать как можно быстрее, чтобы убраться наконец отсюда. Сюда надо будет возвращаться, если я поднял что-то стоящее, с водолазом и плавучим краном или судном с более серьёзным грузовым оснащением. Работаешь, работаешь, а конца и края не видно. Самое здоровое на свете, это проснуться дома в постельке и никуда не спешить. Дом, это там, где тебе хорошо и тебя никто не трогает. Мне было хорошо на яхте пока я не залез сюда, в эту балтийскую дыру. Пора кончать этот мазохизм и откровенное издевательство над себе подобным. Проклиная все на свете, особенно неуместную любознательность некоторых старых идиотов, я поплёлся на палубу. Опять завёл, закрутил, выбрал, поднял… Всё бы это было даже в радость в тридцать лет, но на сегодняшние 64 моего богатства боли в спине, ногах и прочих местах никто не отменял, а если и отменял, то вовсе не совсем, чтобы только оттенить одну от другой, более заковыристой и болючей. Вытянув с матерями и вовсе не альмами последний на сегодня ящик, я, проклиная работящего дебила, опять поплёлся в душ. На моей памяти только моя дочь страдала недугом постоянного и бесконечного мытья, я таким не страдал, не то чтобы я совсем не мылся, но одноразовую помывку в день считал нормальной, а вторую уже перебором и непотребным излишеством. Неужели успел заразится перед отлётом? Охая и ахая в полный голос, стеная и печалясь не на шутку, вымытый, как последний дурак, я поднялся в рубку и тут подумал, что ещё и якорь поднять надо. Завёл двигатель и поплелся на бак к брашпилю на который я уже смотрел, как нормальный боцман на кусок нормального кошачьего дерьма в своем ботинке. Кое как подняв якорь и закрепив его на месте, я проделал в темпе польки бабочки путь в рубку, врубил малый ход и стал удаляться от острова сокровищ в юго-западном направлении, постепенно увеличивая скорость послушного кораблика. Муки каторжанина остались наконец позади.