Текст книги "Война амазонок"
Автор книги: Альбер Бланкэ
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Глава 18. Народная ярость
Большая толпа стояла перед балаганом знаменитого Мондора у Нового моста.
Предчувствия шарлатана не обманули его: Табарен в свою очередь состарился и окончательно расстался с товарищем своей судьбы, передав свое место новому фигляру. Тот, следуя принятому обычаю, присоединил к своему имени имя своего предшественника и выдавал себя за его племянника, воспользовавшегося по праву наследством.
Во Франции всякая новость пользуется успехом, пусть и самым непродолжительным: шутки и забавные выходки господина Тиртена привлекли толпу.
На всех площадях только и речи было, что об остроумии и веселости Табаренова преемника. На другой день после отъезда герцогини де Лонгвилль в Гавр госпожа Мансо просила Маргариту сводить малютку Марию к Новому мосту. Маргарита оправлялась после испытанных ужасов; ее добрая мать не любила печальных лиц и желала доставить развлечение дочери.
Маргарита послушалась совета матери, хотя не в ее характере было искать спасение от мыслей, запавших в душу, в мишурных выходках шутов.
– Ступайте-ка, деточки, – сказал отец Мансо, – там новый паяц. Мондор чудеса о нем рассказывал сегодня утром. Это, пожалуй, опять вызовет на сцену старика Табарена: ведь эти люди сильно завидуют успехам товарищей.
– Пуще всего береги крошку. В толпу не заходите.
– Смотри, Маргарита, запомни хорошенько песенку насчет Мазарини.
– Может быть, я там встречу Ренэ.
– Правда, его что-то не видать сегодня, а он такой славный малый.
– Видно, отправился к отцу в Гонесс.
– Прощай, папа! – сказала малютка Мария, протягивая руки к старшине носильщиков.
– Прощай, сокровище мое, – сказал отец и, наклонившись к ней, крепко расцеловал ее.
– Пора идти, – сказала госпожа Мансо, – тетка Фортюнэ станет ворчать, а я просила ее присмотреть за моей лавкой.
– Но как неприятно, – сказал Мансо, – что Гонди приказал мне собрать всех носильщиков к полудню. Что-нибудь готовится против кардинала. От этого, видно, и герцогиня не захотела, чтобы я оставался на эту ночь при ней. Не люблю я смут: какой это вред для торговли!
– А если это так, не лучше ли будет Маргарите с малюткой остаться дома?
– Ну, вот еще! От Нового моста до рынка недалеко, Маргарита всегда успеет вернуться, чуть каша заварится.
Родители ушли. Маргарита, приодевшись, пошла с сестрой на Новый мост.
Миловидность и веселость малютки-сестры, ее простодушные расспросы и восторги при виде разнообразных увеселений Парижа произвели благодатное влияние на Маргариту, и, когда они дошли до балагана Мондора, Маргарита без отвращения вмешалась в толпу.
В это время Гондрен, следивший за ними с улицы Потри, проскользнул под навес, служивший кулисами в театре Табарена, и отвел в сторону помощника Мондора, смышленого шарлатана, который только на подмостках умел выставляться смешным и дуралеем.
– Слушай, – сказал ему Гондрен, – ты знаешь, кто я? Известно тебе, что по одному моему слову тебя сошлют на вечную каторгу на галеры? Ты должен сослужить мне хорошую службу.
– Что прикажете, господин Гондрен? – спросил фигляр, сознававший свое нравственное увечье.
– У тебя вчера был большой успех, потому что осмелился оскорблять кардинала Мазарини в публичном месте и во время мира. Слушай же хорошенько, господин Тиртен, теперь ты должен делать совсем противное.
– В таком случае чернь накинет мне петлю на шею.
– Не бойся: вчера мои друзья тебя поддерживали, сегодня те же друзья выручат тебя. Делай только, как я тебе прикажу.
– Но как же быть?…
– Жить или не жить – понимаешь ли? – вот в чем вопрос. Господин Гонди позволил тебе оставаться в Париже, но он покинет тебя, если ты перестанешь слушаться.
– А все же и вы должны выслушать меня, господин Гондрен.
– Посмотрим, говори короче.
– Вчера я имел успех, и Мондор так был доволен мною, что обещал половину сбора, если успех не покинет меня на этой неделе.
– Ну, так что же?
– А то, что я пропал, если я сделаюсь мазаринистом. Прощай успех, прощай и мои денежки!
– Уж это твое дело.
– Но как же мне быть?…
– У меня одно слово – подумай и выбирай.
Гондрен проворно ускользнул, несчастный паяц напрасно старался удержать его – он уже исчез в толпе. Бедному паяцу предстоял безвыходный выбор: или возбудить против себя народную ярость, или подвергнуться еще страшнейшей ярости коадъютора. Обескураженный, в отчаянии он упал на барабан, который приготовлялся надеть на себя, и, схватившись за голову обеими руками, задавал себе вопросы, как бы все это уладить – с одной стороны, удовлетворить Гондрена и Гонди, с другой – не раздражать почтеннейшую публику?
Вдруг он почувствовал, что кто-то прикоснулся к его плечу. Он оглянулся и увидел молодого человека, который смотрел на него сурово и повелительно.
– Я понимаю, приятель, как затруднительно твое положение, – сказал неожиданный посетитель, в котором мы узнаем Ренэ Мансо.
– Вы слышали! – воскликнул Тиртен в ужасе, предполагая в нем нового врага и обличителя его бывших шалостей.
– Все слышал, но успокойся, я не принадлежу к числу тех, которые употребляют во зло несчастные обстоятельства добрых людей. Я стоял за холстом, чтобы поближе любоваться проделками Мондора, и нечаянно подслушал предложение, какое тебе было сделано.
– Ну, государь мой, что скрывать-то, по чистой совести говорю: я и не знаю, что мне делать! – сказал паяц.
– А вот что, хочешь я за тебя выйду?
– Как это?
– Надень на меня свой парик, платье, подрумянь и подбели так, чтобы добрые люди меня не узнали, и я за тебя разыграю роль, которую навязал тебе Гондрен.
– И вы это точно сделаете?
– Ведь я сам предлагаю это.
– А как же Мондор?
– Ему-то что?
– Он не знает вас и откажет.
– Только наряди меня, а я уж улажу дело. Как Мондор станет вызывать тебя, я выскочу и так удивлю его, что ему некогда будет отказывать.
Избавиться от страшной ответственности – это было на руку Тиртену. Не теряя минуты, он принялся за туалет неожиданного двойника, и через несколько минут Ренэ нельзя было узнать; мало того, он стал совсем похож на своего предшественника.
– Погодите-ка, чтобы не вышло беды, – вдруг сказал Тиртен.
– Что с тобой?
– Государь мой, вид-то у вас такой плутовской; ну, как у вас злой умысел отобрать у меня теплое местечко, мне нос приклеить?
– Ну что же, сам пой, если не боишься, что за песню против фрондеров чернь заставит тебя поплясать на виселице.
– Как же мне не бояться-то? Сам посуди.
– А я мазаринист по убеждению и рад хоть раз в жизни душу отвести, публично насмеявшись над бунтовщиками.
– Так и в добрый час! – подтвердил паяц, продолжая наряжать Ренэ.
Едва успел он кончить, как раздались оглушительные крики.
– Табарен! Табарен! – заорала толпа, не привыкшая еще к имени Тиртена.
– Тебя зовут, ступай же, товарищ! – сказал паяц.
Ренэ одним прыжком вскочил на лестницу, как бомба вылетел на подмостки и, ошеломленный, очутился перед тысячами глаз. Публика встретила вчерашнего любимца оглушительными рукоплесканиями.
– Что это значит? – воскликнул Мондор, не узнав помощника, и бросил от удивления свои пузырьки. – Что я вижу? Тиртена у меня подменили!
Ренэ, сделавшись предметом веселого внимания публики, как вкопанный стоял на подмостках.
Старик Мондор подошел к нему нос к носу и стал рассматривать его с таким комическим, но натуральным любопытством, что народ заливался громким смехом, воображая, что вся эта сцена заранее подготовлена.
– Тиртен, бедный мой друг и сотрудник, какие злые духи изменили тебя до такой крайности? Ты ли это?
– Это я, хозяин, – отвечал тот жалобно.
– Странная вещь! Непонятная вещь! Клянусь честью хирурга. Как же это? Давеча утром я оставил у себя этого человека с носом вроде трубы, как и подобает быть служителю такого хозяина, как моя особа, а теперь явился он передо мной с носом длинным-предлинным – чуть не с аршин!
– Хозяин, а хозяин, – заговорил под влиянием необыкновенного положения Ренэ настоящим паяцем, – как же не вытянуться моему носу? Сам суди, ведь я истый парижанин, а у какого парижанина не надорвется нос, когда он видит, как все дела у нас идут шиворот-навыворот? Поневоле нос тебе наклеят!
– Это что значит? Ах ты плутишка, интриган! Не вздумал ли и ты сунуться носом в таинственные нити политики?
– Ну как же не попытаться, хозяин, хоть раз-то в жизни? Если сам пороху не выдумаешь, так у других научишься. Вот и я волей-неволей подслушал славные куплетики насчет господ Гонди и Бофора – объедение, да и только.
– Насчет отца народа и короля рынков! – воскликнул Мондор, с почтительною поспешностью снимая шляпу.
– Да здравствует наш Гонди! – заорал в толпе какой-то бешеный фрондер.
– Пошли Господь много лет здравствовать герцогу Бофору! – подхватил другой, махая шляпой.
– Что за хвалебные восторги! – воскликнул Ренэ с горькой усмешкой.
– Песню! Песню! – закричали в передних рядах.
– Не жеманься, дружочек, спой свою песенку, – сказал Мондор в ожидании блистательного успеха.
В эту минуту Ренэ встретился глазами с Маргаритой, и это возвратило ему смелость. Он схватил пародийную скрипку – дощечку, на которой натянута одна струна, и, взмахнув толстым смычком, ударил по струне. По всему пространству пронесся глухой сиплый звук, похожий на вызов.
Звучным, приятным голосом он затянул куплет, который в скором времени обошел весь Париж.
Гонди, ты, который называешься нашим отцом, Гонди, ты, который зришь наши беды, Слезы парижанина осуши! Гонди, ты, который называешься нашим отцом, У нас и голод, и война, И крайняя нищета, Тогда как ты спишь на цветах. Гонди, ты, который называешься нашим отцом! Если тебе шапку дадут, От нас ты будешь чересчур высоко.
– Браво! Браво! – крикнули мазаринисты, прибывшие на площадь.
– Это гнусно! Безбожно! – заревела толпа. – Тиртен поплатится!.. Его двор подкупил!.. Мазарини денег ему дал!.. Долой его! Выбросьте вон!.. Какое нахальство… Да здравствует Гонди! Долой Мазарини!
– Слышишь, что ты наделал? – бормотал раздосадованный Мондор.
– Правда, правда, господа публика! Гонди великий человек, и я прошу прощения за то, что повторил эту скверную песенку.
– Давно бы так!..
– С ващего позволения я намерен угостить вас другой песней, в честь господина Бофора.
– Браво! Какая славная мысль!
– Смотри же, друг Тиртен, не осрамись, – увещевал его Мондор.
Ренэ извлек из своего инструмента такой визгливый звук, что вся площадь разом затихла. На мотив, известный всем уличным мальчишкам, Ренэ громко затянул песенку:
Господин Бофор добрый малый,
Он любит нежное мясцо!
– Браво! – восклицала толпа, пуще всех – женщины. Ренэ опять встретился глазами с Маргаритой, которая остолбенела, узнав в паяце своего кузена, и продолжал:
Он вкрадывается как вор
В спокойные семейства!
– Долой Тиртена! – закричал кто-то.
– Нет, пускай продолжает, – заорали другие.
Господин Бофор добрый малый,
И вот потому мы его обожаем!
– Да, да, мы обожаем его! – пробившись в первые ряды, пронзительно кричали женщины с бойкими манерами.
Господин Бофор желает драться
И с третьим, и с четвертым,
Потому что, благодаря случайности,
В нем есть немного крови
Генриха Четвертого.
– И точно, есть она, и самая лучшая! – кричал восторженный человек.
– Тише! Пускай он докончит.
Господин Бофор хочет сражаться
И направляет свое знамя
Против монмартрских мельниц!
Но он всегда опаздывает.
– Клевета! Гнусная ложь! – ревела не на шутку разъяренная толпа.
Несмотря на сопротивление одних, другие бросились на подмостки: все, что попадало под руку, летело в несчастного Мондора, который не знал, куда ему спрятаться. Напрасно он силился убедить публику, что он тут ни при чем, и знать не знает этого паяца.
Как только разразилась буря, Ренэ со всех ног бросился с лестницы долой и чуть не столкнулся с Тиртеном.
– Караул! С моим париком удирает! – закричал Тиртен и, проворно стащив парик с головы Ренэ, надел на себя.
– Это шпион кардинала! – кричали в толпе.
– Смерть шпиону! – повторяла толпа, всегда соглашаясь даже с самым нелепым обвинением.
Но на этот раз вся наружность говорила не в пользу Ренэ; из желания ли мести или по убеждению он поставил себя в опасное положение.
Тиртен хотел доказать почтеннейшей публике, что не от него спета клевета на народных кумиров; схватив Ренэ за руку, он тащил его на подмостки, чтобы выдать народной ярости.
Но молодой силач дал ему сильного пинка и скрылся из глаз разъяренных зрителей.
Мигом балаган был полон, Мондор сбит с ног. Произошла страшная свалка, и балаган бедного врачевателя был разнесен в куски. Все его отчаянные мольбы и слезные уговоры были напрасны.
Появление Ренэ на подмостках балагана задержало Маргариту в толпе; бедняжка понимала, какой опасности подвергался ее кузен. Сначала она стояла в последних рядах, но народ прибывал, скоро ее затянуло в середину толпы, а когда началось смятение, она вместе с маленькой Марией совсем потерялась.
Человеческие волны все уносили в своем течении. Маргарита вдруг почувствовала, что кто-то с силой вырвал у нее из руки ладошку Марии.
Напрасно она пыталась своими пронзительными криками удержать напор толпы: она не смогла ни вырваться оттуда, ни увидеть, куда девалась ее сестра. Может быть, она упала и ее затоптали?
– Мария! – кричала она что было силы. – Мария, где ты?
Несмотря на физическую боль – ее давили и душили все эти разъяренные груди, несмотря на нравственное страдание – что она скажет своим родителям и каково будет их отчаяние? – Маргарита энергично сопротивлялась общему течению.
– Мария, Мария! – истошно звала она с отчаянием.
Никто не отвечал на ее призывы, только ревела буря разъяренного народа.
В этой страшной свалке Маргарита забыла про Ренэ, она упорно искала свою сестру. Когда толпа, двинувшись в другую сторону, выпустила ее из железных тисков, она, как безумная, понеслась к Новому мосту, с ужасом приглядываясь к каждой куче обломков.
– Вы ищете вашего ребенка? – спросил Гондрен, не выпускавший из виду Маргариту во все время суматохи.
– Мою сестру. Где моя Мария? Не видали ли вы ее?
Вы ищете девочку в красной юбочке и в черной бархатной шапочке?
– Да. Где вы ее видели?
– Я сейчас видел, как эта девочка громко плакала, а какой-то высокий мужчина силой уводил ее.
– Силой? Что вы говорите? – спросила Маргарита, и глаза ее загорелись диким огнем.
– Уверяю вас, он насильно увел ее. Она не хотела идти за ним, так он подхватил ее на руки и уехал с ней в карете.
– В карете? И ее похитили! Ее украли! Ах! Боже мой!.. Но вы ошибаетесь! Это не она: ее задушили, затоптали в толпе.
– Уверяю вас, что ее увезли.
– В какую сторону поехала карета?
– Вон туда, – отвечал Гондрен, указывая на левый берег Сены.
– На улицу Дофина?
– Да.
– О! Я вырву ее из их рук! – закричала Маргарита, бросившись в сторону реки.
Гондрен со смехом смотрел ей вслед и сам отправился в ту же сторону.
Глава 19. Зеленая комната
Ле Мофф не думал ждать прибытия кареты, в сопровождении своих верных товарищей сам отправился навстречу. Остановившись, он ясно услышал звуки движения экипажа и поспешил расставить людей на дороге.
Но не успел он закончить свои распоряжения, как услышал топот позади себя. Он оглянулся, произнося проклятия: курьер, ехавший впереди кареты, издалека приметил засаду и благополучно объехал приготовленное препятствие.
Такое обстоятельство внушило Ле Моффу желание не терять времени – как коршун налетел он на карету.
– Не убивайте меня, я сдаюсь! – послышался голос из экипажа.
Такая убедительная просьба мигом возвратила веселость Ле Моффу. Он подозвал одного из своих подчиненных, тот вытащил из-под плаща потайной фонарь и направил его свет на лицо сидевшего в карете.
– Герцог де Бар! – воскликнул Ле Мофф.
– Что ж это, приятель, – сказал герцог, тоже узнавший атамана, – ты никак сделался нынче разбойником на большой дороге?
– Точно так, ваша светлость, к вашим услугам.
– Как это – к моим услугам?
– Очень понятно: не могу же я допустить худое обращение с моим клиентом?
– Хорошо бы это было, нечего сказать!
– Однако я вынужден задать несколько вопросов вашей светлости.
– Говори, что такое?
– Вы не одни были в карете?
– Правда.
– А что сделалось с вашим спутником?
– Он вернулся в Париж.
– Верхом?
– Разумеется.
– На лошади вашего курьера?
– Именно так.
– Так зачем же, ваша светлость, всадник вернулся на дорогу в Понтоаз, а не в Париж?
– Чудак ты какой, что делаешь такие вопросы, а я слишком милостив, что отвечаю тебе.
– Герцог, ваш курьер свернул в сторону и ускользнул от меня, теперь он распустит молву, что вы задержаны.
– А какая тут беда?
– Та, что я вынужден буду сыграть плохую шутку с вашей светлостью.
– Какое значение имеют эти грозные слова?
– Очень простое: я задержу вас в Понтоазе до нового приказания.
– Ну это еще не беда.
– Вам все равно, герцог?
– Совершенно.
– Но за каким же делом вы ехали в Понтоаз или около?
– Опять принялся за глупые расспросы!
– Еще бы! Вспомните, герцог, за мной право сильного. Тут нечего торговаться – следует только повиноваться.
– Слушай же мой ответ: я ехал на несколько дней в соседний замок, для того, чтобы отдохнуть от трудов.
– А этот замок вам принадлежит, герцог?
– Моему другу.
– И вы говорите, что он находится неподалеку от Понтоаза?
– В Эвекмоне.
– Ну, вот и прекрасно! Я провожу туда вашу светлость. Мне решительно все равно, где вы пробудете это время, только бы никуда отсюда не удалялись.
– Ле Мофф, ты восхитительный бандит, и я даю тебе слово всегда обращаться к тебе с делами.
– Итак, в дорогу, герцог!
Ле Мофф приказал кучеру ехать шагом и, если можно, ехать в Эвекмон, не заезжая в Понтоаз.
И вышло, что сам Ле Мофф проводил герцога де Бара в замок маркиза де Жарзэ немного позже того, как туда же приехали амазонки и герцог Бофор.
Управитель появился у ворот с факелом в руках и тотчас же узнал друга своего господина. С почтительным поклоном, потирая руки от удовольствия, он сказал, не обращая внимания на Ле Моффа:
– Ваша светлость, сама дичь вам в руки дается.
– Что такое? – спросил герцог, бросая беспокойный взгляд на Ле Моффа.
Управитель понял и заговорил тихо:
– Герцогиня Лонгвилль, господин Бофор со свитой человек в пятнадцать прибыли в замок и попросили ночлег.
Де Бар, ошеломленный этим известием, с ужасом посмотрел на Ле Моффа, который в это время тоже тихо разговаривал со своими спутниками. Оправившись от испуга, герцог спросил вслух:
– Есть ли огонь в зеленой комнате?
– Нет, ваша светлость, но сейчас прикажу развести.
– Это было бы не худо, – заметил Ле Мофф.
– Ну скорее веди нас, я совсем замерз.
Слуга пошел вперед, за ним шли герцог де Бар и Ле Мофф, их привели в зеленую комнату в нижнем этаже. Зеленою она называлась потому, что обои в ней были зеленые. Вскоре запылал яркий огонь в огромном камине, под колпаком которого могли поместиться человек десять.
Герцог де Бар дрожал как в лихорадке, но Ле Мофф приписывал это холодной ночи и, ничего не подозревая, внимательно осмотрел комнату.
– Итак, приятель, ты намерен не выпускать меня из виду? – сказал герцог, садясь у камина и приглашая Ле Моффа занять место рядом.
– Точно так, ваша светлость, до завтрашнего утра.
– А что же завтра утром?
– Я сделаю вам низкий поклон и отправлюсь…
– Куда же?
– Разумеется, опять в Париж.
– Признаюсь, я совсем не намерен ни сопротивляться тебе, тем более что за тобой право сильного, ни противиться твоим планам. Делай, как знаешь.
– Вы очень милостивы, герцог.
– И в доказательство – ты будешь ужинать со мной.
– Ах! Ваша светлость, слишком много чести!
– А пока потрудись подложить немного щепок. Вон из той кучи, что лежит в углу, а то толстые поленья плохо разгораются, видно, дрова сырые.
Герцог указал на кучу щепок, которые лежали в углу.
Ле Мофф, будучи того же мнения относительно камина, встал, подошел к куче и набрал охапку щепок. Но когда он приподнялся и направился к камину, от удивления и бешенства у него вдруг опустились руки, и щепки с шумом упали на пол посредине комнаты.
Де Бар исчез! Ле Мофф бросился к камину и без труда различил в углублении у самого камина дверь, через которую убежал его пленник. Все силы употреблял Ле Мофф, чтобы привести в действие пружину, посредством которой отворялась секретная дверь, он и ногой стучал, и плечом толкал – все было напрасно.
Железная дверь не уступала его усилиям.
– А его курьер успел уже убежать! – воскликнул он. – Теперь меня поймали!.. Но этот верховой точно ли был слуга?… О! Друг Ле Мофф, как же ты поглупел!
Глава 20. Преисподняя тюрьмы
Ле Мофф совсем не имел желания ждать, когда герцогу де Бару вздумается употребить таинственные средства защиты против него. Он думал только о том, как бы скорее отыскать своих товарищей и бежать из этого проклятого замка. Выйдя из зеленой комнаты, он поторопился собрать своих людей, гревшихся в кухне.
– В дорогу, марш! – приказал он и, присоединяя к слову дело, бросился во двор, где стояли их лошади: никто, видимо, не собирался препятствовать их отъезду.
Когда все уже садились на лошадей, раздался оглушительный стук у ворот замка, что заставило полураздетого управителя опять выбежать навстречу с фонарем в руках.
– Да что это за проклятая ночь, – бормотал он сквозь зубы. – Ни на минуту не дадут заснуть.
По знаку Ле Моффа двое людей схватили управителя, который при этом задрожал как лист.
– Держите его крепче, – сказал Ле Мофф, – я сам пойду отворять, это будет понадежнее.
Он прошел под глубокими и темными сводами, в конце которых находились ворота. Со времени разрушения подъемного моста в дни войн при Генрихе Четвертом эти ворота всегда тщательно запирались.
– Кто тут? – спросил Ле Мофф.
– Дворянин умоляет оказать ему гостеприимство.
Ле Мофф встал на колени и, заглянув снизу из подворотни, увидел четыре лошадиные ноги.
«Один всадник, отворить можно», – подумал Ле Мофф.
По его приказанию привели управителя, который принялся усердно отодвигать засовы, поднимать перекладины и отпирать замок.
Всадник въехал под своды, Ле Мофф повернул свет фонаря на лицо его и воскликнул:
– Это вы, господин Жан д’Эр!
Лотарингец узнал его и хотел что-то сказать, но предводитель приложил палец к губам и взял лошадь за узду, пока всадник слезал.
– Смотрите же не выпускайте его, – сказал Ле Мофф своим людям, указывая на управителя. Отводя Жана д’Эра в сторону, спросил: – Какая злая судьба привела вас в этот замок?
– Почему же злая судьба?
– Да мы попали в самое гнездо мазаринистов.
– А мне что за нужда до этого, если герцог Бофор тоже здесь.
– Как здесь? – воскликнул от неожиданности ошеломленный Ле Мофф.
– Еду я из Парижа отыскивать герцога Бофора. По дороге только и делал, что расспрашивал о нем. На мое счастье, нашелся человек, который провел меня до замка, где находятся путешественники, за которыми я гоняюсь. Вот дело в чем.
– Объяснимся лучше – вы точно уверены, что герцог Бофор здесь?
– Разумеется, здесь, да еще с госпожами де Лонгвилль и Мартино, точно в том же порядке, как они выехали с Сент-Антуанской улицы.
– Герцог Бофор здесь? Ну, теперь я не удивляюсь, отчего герцог де Бар так перепугался!
Через несколько минут управитель провел их в комнату, где Бофор спал самым крепким сном.
– Ваше высочество, если бы вам было известно, кто с вами находится под одной кровлей, так вы загородили бы свои двери, – сказал Ле Мофф, разбудив герцога.
– Что это значит?
Атаман рассказал о своей встрече с каретой и об исчезновении герцога де Бара.
– Хорошо, теперь я предупрежден, – сказал Бофор. – Остается положить шпагу под бок и спокойной ночи!
– Как угодно вашему высочеству. Спите спокойно, но я не буду спать и лягу у вашей двери, – сказал Ле Мофф.
– Что это, приятель, ты никак не на шутку заразился самоотверженностью ради меня? – спросил герцог.
– Ваше высочество, вы приказали мне явиться к вам во дворец; вероятно, вы имели надобность передать мне что-нибудь. Не отдадите ли мне приказание здесь?
– Охотно сказал бы и здесь, но у стен с потайными дверями должны быть и потайные уши. Подождем немного.
Ле Мофф удалился; герцог подал руку Жану д’Эру, тоже прощаясь с ним, но Жан д’Эр дал знать глазами, что желает остаться.
– Говорите тише: я догадываюсь, от кого вы, – сказал герцог, притягивая его к себе.
– Ваше высочество, я получил приказание не оставлять вас и драться за вас.
– Как, вам известна моя тайна?
– Я поклялся умереть за вас!
Герцог крепко пожал руку Гонтран-Жану д’Эру и сказал:
– Друг, отныне ты мне брат по оружию на жизнь и на смерть. Тебя именно недоставало моему сердцу; ты такой человек, которого я всегда жаждал. Ступай спать, брат, потому что завтра мы попытаемся совершить безумное дело, где и головы можем сложить.
– Вы считаете дело безумным и отправляетесь туда?
– Молчи! – сказал герцог с таким выражением в глазах, которое поразило молодого кавалера.
Молча пожали они друг другу руки, и Жан д’Эр вышел.
По приказанию Ле Моффа слуга проводил Гонтрана в комнату во втором этаже. Ле Мофф считал, что имеет право распоряжаться в замке, в котором находится герцог Бофор. Отпустив управителя спать, он поместил в его комнате двух вооруженных разбойников; сам же лег у дверей Бофора, отложив до завтра поиски де Бара – хотя бы пришлось ему для этого разрушить замок.
Гонтран-Жан д’Эр, не раздеваясь, тоже бросился на постель. Он тоже не предвидел ничего доброго из пребывания в замке де Бара, репутация которого распространилась даже в Лотарингии.
Молодость крепко спит; продолжительное путешествие верхом и во весь опор тоже располагает человека к крепкому сну, так что не прошло и двух минут, как Жан д’Эр спал как убитый. Вдруг странное ощущение разбудило его: ему показалось, что кто-то громко кричит ему в самое ухо.
Он насторожился – глубокое молчание царило вокруг. Решив, что это был сон, он опять опустил голову на подушку, но в ту же минуту крик повторился. На этот раз он не ошибался: кто-то кричал и звал на помощь.
Крики выходили, как ему казалось, из-под пола, и кричала женщина.
Пылкое и великодушное сердце недолго думает. Гонтран не сомневался, что помощь его будет полезна. Вскочив с постели и схватив шпагу, он бросился к двери. Но напрасны были его усилия отворить дверь – она была заперта на замок.
«Засада! Что бы это значило?» – подумал он.
Он догадывался, что особа, которой грозит опасность, находится этажом ниже. Гонтран открыл окно и, выглянув оттуда, увидел небольшой балкон как раз под окном, на расстоянии десяти шагов. Ему показалось, что не составит большого труда спуститься на балкон.
Без малейшего колебания он вылез из окна и, ухватившись за подоконник, повис в воздухе; затем, соразмерив свой прыжок, упал прямо на балкон. В одну минуту он выбил окно и влез в него; но вместо комнаты, в которой рассчитывал найти женщину, звавшую на помощь, очутился в длинном коридоре, в конце которого было высокое окно, освещенное луной.
Множество дверей выходило с обеих сторон в этот коридор. Он отворил первую, попавшую ему под руку. В комнате было совершенно темно, но он руководствовался тем же голосом, который не кричал в эту минуту, а с выражением ужаса произносил какие-то слова. Голос шел от противоположной стены комнаты. Жан д’Эр быстро подошел в уверенности, что натолкнется на дверь. Но напрасно водил он рукой по обоям: не было ни малейшей трещины, ни выпуклости, которые обличали бы наличие двери.
Вдруг рука его наткнулась на что-то металлическое. Он подумал, что это какая-нибудь пружина, потому что она двигалась под его рукой.
«А! Это, вероятно, пружина, посредством которой отворяется и запирается секретная дверь!» – подумал Гонтран и потянул ее к себе что было сил.
Пол под его ногами стал опускаться, и, прежде чем он успел ухватиться за дверь, невидимая сила сбросила его в воздушное пространство. Напрасно старался он ухватиться за каменные простенки, вдоль которых скользил с невероятной быстротой, – не было ни выпуклости, ни перекладины, за которые можно было бы уцепиться.
В этой мучительной борьбе ему показалось, прошло десять веков. В изнеможении от бессильных стараний и отчаяния глаза его закрылись, чтобы не видеть ужасного конца; он впал в беспамятство.
Довольно долгое время несчастный юноша лежал неподвижно. Когда же опомнился, увидел, что лежит в зловонной луже, будто на дне колодца, где, показалось ему, копошились живые существа.
Он пощупал себе голову и плечо, где испытывал невыносимую боль. Тут он мог убедиться, что болотистая мягкая лужа спасла его при падении; только головой он ударился о камень. Не было смысла оставаться в этом положении, он принялся кричать и звать на помощь. Сначала голос звучал слабо, но мало-помалу он становился сильнее. Когда же постигло его страшное убеждение, что никто ему не ответит, он стал сотрясать своими криками подземные своды.
– А все же мне не суждено умереть в этой вонючей яме! – повторял он с мрачным отчаянием.
Он приподнялся и встал на ноги; яма была довольно глубока. Тщетно старался он проникнуть своими зоркими глазами сквозь окружавшую его темноту – неумолимая ночь не пропускала ни малейшего проблеска света. Он стал водить руками по мокрым стенам, преодолевая отвращение, которое внушали ему разные невидимые, но осязаемые гады, и подвергаясь опасности попасть в другую, еще более глубокую, яму: повсюду только камень – неумолимый, холодный камень.
Но вот на уровне воды в стене оказалась впадина, на край которой он мог встать ногами. Опять, ощупывая стенки, он дошел до выдававшегося места, откуда вытекал ручеек, наполнявший водой подземелье.
«Вероятно, – подумал он, – эта закраина есть начало или конец прохода, примыкающего к отверстию, откуда выход из подземелья».
Обеими руками вцепился он в край камня и, помогая себе коленями, вытягиваясь на кончиках пальцев, принимавших силу стальной пружины под влиянием ужаса, он вылез на углубление, которое считал спасительным для себя.
И он не ошибся: именно тут оказался узкий водопровод в два фута высоты. С ощущением радости Гонтран сел отдохнуть и собраться с силами. Но голова у него кружилась и от ран, еще свежих после битвы в гостинице «Красная Роза», и от недавних ушибов при падении в подземное болото. В глазах у него темнело, рассудок, казалось, покидал его.
Эта слабость нагнала на него такой страх, что он пополз на четвереньках по узкому водопроводу не хуже окружающих его гадов. Проползши не менее трехсот футов, он натолкнулся на железную решетку, а оттуда ни взад, ни вперед. Место за решеткой густо поросло терновником и другими дикими растениями, которые точно ширмами загородили слабый свет, пробивавшийся с воли.
С лихорадочным напряжением Гонтран просунул руки сквозь решетку и вырывал траву. О ужас! Как много времени прошло с тех пор, как он упал в эту могилу: он увидел животворящее светило на половине его лучезарного пути.
