Текст книги "Сладость на корочке пирога"
Автор книги: Алан Брэдли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
12
Фели и Даффи сидели на украшенном цветочным узором диване в гостиной, обнявшись и завывая, как пожарные сирены. Я сделала несколько шагов, желая присоединиться к ним, и тут Офелия заметила меня.
– Где ты была, маленький звереныш? – прошипела она, вскакивая и набрасываясь на меня, как дикая кошка, ее глаза опухли и покраснели, как велосипедные фонари. – Все тебя искали. Мы думали, ты утонула. О! Как я молилась об этом!
Добро пожаловать домой, Флавия, подумала я.
– Отца арестовали, – припечатала Даффи. – Его увезли.
– Куда? – спросила я.
– Откуда нам знать? – презрительно сказала Офелия. – Туда, куда увозят арестованных людей, полагаю. Где ты была?
– В Бишоп-Лейси или Хинли?
– Что ты имеешь в виду? Выражайся яснее, малолетняя идиотка.
– Бишоп-Лейси или Хинли? – повторила я. – В Бишоп-Лейси есть только однокомнатный полицейский участок, так что я не думаю, что его повезли туда. Полиция графства располагается в Хинли. Вероятнее всего, они забрали его в Хинли.
– Его обвинили в убийстве, – сказала Офелия, – и его повесят. – Она снова разрыдалась и отвернулась. На миг я почти пожалела ее.
Я вышла из гостиной в коридор и увидела Доггера на полпути вверх по западной лестнице, он тяжело поднимался, ступенька за ступенькой, как приговоренный на эшафот.
Теперь был мой шанс!
Я подождала, пока он скроется из виду на верхушке лестницы, потом проскользнула в кабинет отца и спокойно заперла дверь за собой. Первый раз в жизни я оказалась одна в этом помещении.
Одна стена целиком предназначалась для отцовских альбомов с марками – пухлых томиков в кожаных переплетах, цвета которых обозначали царствование того или иного монарха: черный – королевы Виктории, красный – Эдуарда VII, зеленый – Георга V и синий – нашего теперешнего короля Георга VI. Я вспомнила, что тонкий красный томик приютился между зеленым и синим и содержал лишь несколько марок – девять известных вариантов четырех марок, выпущенных с портретом Эдуарда VIII, до того как он сбежал с той американкой.
Я знала, что отец испытывает неизъяснимое наслаждение от этих бесчисленных крошечных вариаций на клочках конфетти, но не была в курсе подробностей. Только когда он приходил в особенное волнение над очередным новым лакомым кусочком в последнем выпуске «Лондонского филателиста» и пел ему хвалу за завтраком – только тогда мы немного узнавали о его счастливом изолированном мирке. За исключением этих редких случаев все, что касалось почтовых марок, было для нас, моих сестер и меня, темным лесом, в то время как отец коллекционировал клочки разноцветной бумаги с более пугающей страстью, чем некоторые люди коллекционируют головы оленей и тигров.
У противоположной стены стоял буфет эпохи Якова I, поверхность и ящики которого были заполнены неиссякаемыми филателистическими принадлежностями: приклеивающейся прозрачной бумагой для альбомов, фиксирующей марки, измерителями перфорации, эмалированными подносами для отмачивания марок, бутылочками с жидкостью для распознавания водяных знаков, резинками, конвертами для хранения, папиросной бумагой для страниц, пинцетами для марок и изогнутой ультрафиолетовой лампой.
В конце комнаты, перед застекленной створчатой дверью, выходившей на террасу, располагался отцовский стол: рабочий стол размером с футбольное поле, который, возможно, некогда стоял в конторе Скруджа и Марли. Я сразу догадалась, что ящики будут заперты, – и я оказалась права.
Где, думала я, отец мог спрятать марку в комнате, полной марок? У меня не было ни малейшего сомнения в том, что он спрятал ее, – как это сделала и я. Мы с отцом разделяли страсть к приватности, и я понимала, что он не будет настолько глуп, чтобы положить ее в самое очевидное место.
Вместо того чтобы смотреть по верхам или копаться в ящиках, я легла на пол, как автомеханик, изучающий внутренности машины, и заскользила по комнате, разглядывая днища предметов. Я изучила нижнюю часть письменного стола, журнального столика, мусорной корзины и отцовского виндзорского кресла. Заглянула под турецкий ковер и за занавески. Посмотрела на заднюю часть часов и перевернула картины на стене.
Книг было слишком много, чтобы просмотреть их все, поэтому я попыталась представить, какие из них с наименьшей вероятностью стали бы трогать. Конечно же! Библия!
Но быстрое пролистывание короля Иакова [34]34
Библия короля Иакова – перевод Библии на английский язык, выполненный под патронатом короля Иакова I и впервые опубликованный в 1611 г. Перевод делали 50 ученых и затем проверяли друг за другом. Этот перевод Библии благодаря своей точности и красоте языка пользуется популярностью до сих пор.
[Закрыть]одарило меня только старой церковной брошюрой и траурной открыткой по случаю смерти какого-то де Люса периода Всемирной выставки. [35]35
Великая выставка промышленных работ, проходившая в лондонском Гайд-парке с 1 мая по 15 октября 1851 года, стала вехой в истории промышленной революции. Из-за участия многих стран вскоре ее прозвали всемирной.
[Закрыть]
Потом я внезапно вспомнила, что отец снял «Пенни Блэк» с клюва мертвого бекаса и сунул в карман пиджака. Может быть, он там ее и оставил, собираясь избавиться от нее позже.
Да, наверняка! Марка не здесь. Какая я идиотка, если подумала, что она может быть тут! Весь кабинет, конечно, будет стоять на первом месте в списке слишком очевидных тайников. Я ощутила прилив уверенности, и то, что Фели и Даффи неверно именовали «женской интуицией», подсказало мне, что марка в другом месте.
Пытаясь не шуметь, я повернула ключ и выскользнула в коридор. Две ведьмы все еще сидели в гостиной, в их голосах звучали злость и печаль. Я могла бы подслушать под дверью, но я решила не делать этого. Меня ждут более важные дела.
Безмолвная, словно тень, я поднялась по западной лестнице в южное крыло.
Как я ожидала, комната отца была погружена в полумрак, когда я туда вошла. Я часто смотрела на эти окна с лужайки и видела плотно сдвинутые тяжелые портьеры.
Изнутри спальня обладала мрачной атмосферой музея во внеурочное время. Резкий запах отцовских одеколонов и лосьонов для бритья вызывал в памяти открытые саркофаги и погребальные урны, в которые некогда клали древние специи. Изящно изогнутые ножки умывального столика эпохи королевы Анны смотрелись почти неприлично рядом с мрачным готическим ложем в углу – словно угрюмый старый камердинер удрученно наблюдает, как его молодая госпожа натягивает шелковые чулки на длинные ноги.
Даже часы в комнате навевали мысли о далеком прошлом. Одно позолоченное чудовище стояло на камине, его медный маятник, словно изогнутое лезвие в «Колодце и маятнике», [36]36
«Колодец и маятник» – рассказ Эдгара Аллана По.
[Закрыть]отсекал время и на конце каждого взмаха тускло поблескивал в приглушенном освещении комнаты. На прикроватном столике стояли маленькие георгианские часы, молча не соглашаясь с каминными: одни показывали 3:15, другие 3:12.
Я прошла в дальний конец длинной комнаты и остановилась.
Гардеробная Харриет – в которую можно было попасть только через отцовскую спальню – была запретной территорией. Отец приучил нас уважать святыню, которую он сделал из этой комнаты, когда узнал о смерти Харриет. Он заставил нас поверить, хотя не говорил так напрямую, что нарушение этого правила приведет к тому, что нас гуськом выведут в заднюю часть огорода, поставят у кирпичной стены и без промедления расстреляют.
Дверь в комнату Харриет закрывало зеленое сукно, из-за чего она была похожа на бильярдный стол, поставленный вертикально. Я толкнула ее, и она распахнулась в неуютной тишине.
Комната купалась в свете. Сквозь высокие окна на трех стенах потоки солнечных лучей, рассеиваемые бесконечными оборками итальянских кружев, лились в комнату, которая могла бы стать декорацией к пьесе о герцоге и герцогине Виндзорских. На трюмо лежали щетки и расчески работы Фаберже, словно Харриет только что отлучилась в соседнюю комнату принять ванную. Флакончики духов от Лалик были украшены разноцветными браслетами из темного и светлого янтаря, маленькая плитка и серебряный чайник стояли наготове для ее утреннего чая. В вазе из тонкого хрусталя поникла одинокая желтая роза.
На овальном подносе стоял крошечный хрустальный флакончик, в котором оставалась капля или две духов. Я взяла его, извлекла пробку и провела ею под носом.
Это был запах маленьких голубых цветов, горных лугов и льда.
Странное чувство охватило меня – или, вернее, пронзило меня, словно я зонтик, вспоминающий, как это, когда его открывают под дождем. Я посмотрела на этикетку и увидела единственное слово: Миратрикс.
Серебряный портсигар с инициалами Х. де Л. лежал около ручного зеркальца, на тыльной стороне которого был вытиснен образ Флоры с картины Боттичелли «Весна». Я никогда не замечала прежде, рассматривая репродукции, но Флора выглядела счастливой и заметно беременной. Может быть, отец подарил Харриет это зеркало, когда она носила одну из нас? И если да, то кого: Фели, Даффи или меня? Сомнительно, чтобы это была я: третья дочь вряд ли будет даром небес – по крайней мере, как считал отец.
Нет, вероятнее всего, это была Офелия Перворожденная – она, казалось, появилась на свет с зеркальцем в руке… Не исключено, что с этим самым.
Изящное кресло у окна являло собой идеальное место для чтения, и здесь, в пределах досягаемости руки, находилась личная библиотечка Харриет. Она привезла книги со времен ее школьных дней в Канаде и летних каникул у тети в Бостоне: «Энн из поместья “Зеленые Крыши”» и «Джейн из Лантерн-Хилл» соседствовали с «Пенродом» и «Мертоном из кино», [37]37
«Энн из поместья “Зеленые Крыши”» и «Джейн из Лантерн-Хилл» – душещипательные романы знаменитой канадской писательницы Л. М. Монтгомери (1874–1948) о маленьких крошках сложной судьбы. «Пенрод» – сборник комических зарисовок Бута Таркингтона, впервые изданный в 1914 г. и повествующий о злоключениях одиннадцатилетнего Пенрода Скофилда. «Мертон из кино» – книга Гарри Леона Уилсона, изданная в 1919 году, об актере Мертоне.
[Закрыть]а в дальнем конце полки стоял зачитанный экземпляр «Ужасных разоблачений Марии Монк». [38]38
Мария Монк – канадка, написавшая скандальную книгу об изнасилованиях монахинь в католическом монастыре
[Закрыть]Я не читала ни одной из этих книг, но судя по тому, что я знала о Харриет, это, скорее всего, были книги о свободных душах и мятежниках.
Поблизости, на кругленьком столике, лежал фотоальбом. Я открыла обложку и увидела, что страницы сделаны из черной мягкой бумаги, под каждым черно-белым снимком были подписи от руки белыми чернилами: Харриет, 2 года, в Моррис-Хаус; Харриет, 15 лет; в Женской академии мисс Бодикоут (1930 – Торонто, Канада); Харриет с «Голубым призраком» – ее двухместным хэвилендовским самолетом – (1938); Харриет в Тибете (1939).
Снимки показывали, как Харриет вырастает из пухлого херувимчика с копной золотистых волос в высокую, худую, смеющуюся девушку (без намека на грудь), одетую в хоккейное обмундирование, и затем в кинозвезду с белокурой челкой, стоящую, словно Амелия Эрхарт, одной рукой небрежно опираясь на край кабины «Голубого призрака». Фотографий отца тут не было. Так же как и фотографий нас, дочерей.
На каждом снимке было видно, что черты лица Харриет сочетали в себе перемешанные черты Фели, Даффи и меня, – везде улыбающееся, уверенное, но при этом располагающе застенчивое лицо искательницы приключений.
Пока я смотрела на ее лицо, пытаясь увидеть сквозь фотографию душу Харриет, в дверь осторожно постучали.
Пауза – и снова стук. И дверь начала открываться.
Это был Доггер. Он медленно сунул голову в комнату.
– Полковник де Люс? – позвал он. – Вы здесь?
Я застыла, не осмеливаясь даже дышать. Доггер не двигал ни единым мускулом, но смотрел прямо вперед, как вышколенный слуга, знающий свое место и полагающийся на свой слух, который подскажет ему, если он не вовремя.
Но что он задумал? Разве он не сказал мне только что, что отца увезла полиция? Почему, черт возьми, он рассчитывает найти его в кабинете? Он совсем с ума сошел? Или следовал за мной по пятам?
Я приоткрыла губы и медленно втянула воздух ртом, чтобы меня не выдал неконтролируемый свист носом, и одновременно молилась, чтобы не чихнуть.
Доггер стоял целую вечность, словно живая статуя. Я видела в библиотеке гравюры, изображающие это древнее развлечение, когда актеры покрывали себя известкой и пудрой и принимали неподвижные позы, часто не особенно приличные, как считалось, изображая сцены из жизни богов.
Через некоторое время, когда я начала понимать, как чувствует себя застывший перед удавом кролик, Доггер медленно убрал голову из проема, и дверь бесшумно закрылась.
Он меня видел? И если да, притворился ли, что не видит?
Я ждала, прислушиваясь, но из соседней комнаты не доносилось ни звука. Я знала, что Доггер не будет долго задерживаться, и, когда я решила, что прошло достаточно времени, я открыла дверь и выглянула наружу.
Отцовская комната была в том же состоянии, в котором я ее оставила, двое часов тикали, но теперь, по причине моего испуга, мне казалось, что громче, чем прежде. Понимая, что такая возможность может больше никогда не представиться, я принялась за поиски в той же манере, в какой осматривала отцовский кабинет, но, поскольку обстановка здесь была спартанской, как, должно быть, палатка царя Леонида, обыск не отнял много времени.
Единственной книгой в спальне оказался каталог от Стэнли Гиббонса, касавшийся аукциона марок, который должен был пройти через три месяца. Я открыла его и жадно пролистала, но ни на что не наткнулась.
В гардеробной отца было на удивление мало вещей: пара старых твидовых пиджаков с кожаными заплатками на локтях (карманы были пусты), два шерстяных свитера и несколько рубашек. Я покопалась в его туфлях и в древних полковых полувеллингтонах, но ничего не нашла.
С приступом угрызений совести я осознала, что лучшей одеждой отца был воскресный костюм, в котором его увез инспектор Хьюитт. (Я не позволяла себе произнести слово «арестовал».)
Возможно, он спрятал проколотую «Пенни Блэк» где-то в другом месте – в бардачке «роллс-ройса» Харриет, например. Насколько я знала, он мог уже уничтожить ее. Теперь, когда я остановилась обдумать эту мысль, она показалась мне весьма разумной. Марка уже была повреждена и поэтому утратила ценность. Хотя что-то в ней расстроило отца, и было логично, что, как только он ушел в свою комнату в пятницу, он поднес к ней спичку.
Это, конечно, должно было оставить следы: пепел от бумаги в пепельнице и сгоревшая спичка в мусорной корзине. Это было легко проверить, поскольку то и другое находилось прямо передо мной и было пустым.
Может быть, он утопил улику в туалете.
Я знала, что цепляюсь за соломинку.
Отступись, подумала я, оставь это дело полиции. Возвращайся в свою уютную лабораторию и займись делом своей жизни.
Я подумала – но лишь на миг и с легкой дрожью, – что смертельные капли могли быть дистиллированы из участников весенней цветочной ярмарки: какой дивный яд можно извлечь из жонкили и какой смертоносный напиток сделать из нарцисса! Даже обычный тис в церковном дворе, так любимый поэтами и влюбленными парочками, содержит в семенах и листьях достаточно токсина, чтобы отравить половину Англии.
Но этим удовольствиям придется подождать. Мой долг – помочь отцу, и он пал на мои плечи, особенно потому, что он теперь сам не может помочь себе. Я должна отправиться к нему, где бы он ни находился, и возложить свой меч к его ногам, как средневековый сквайр, клянущийся служить своему рыцарю. Даже если бы я не могла помочь, я могла хотя бы побыть с ним рядом, и с внезапной мучительной болью я осознала, что ужасно по нему скучаю.
Неожиданно меня захватила идея: сколько миль до Хинли? Могу ли я успеть туда до темноты? И если да, позволят ли мне увидеться с ним?
Мое сердце заколотилось, как будто кто-то подлил мне в чай наперстянку.
Время идти. Я провела тут уже много времени. Я глянула на прикроватные часы – они показывали 3:40. Каминные часы торжественно тикали, устремив стрелки на 3:37.
Отец, видимо, был слишком расстроен, чтобы заметить это, предположила я, поскольку обычно, когда дело касалось времени суток, он был приверженцем строгой дисциплины. Я вспомнила, как он отдает приказы Доггеру (хоть не нам) – в военной манере:
«Отнеси гладиолусы викарию в тринадцать часов ноль минут, Доггер, – говорил он. – Он будет тебя ждать. Возвращайся в тринадцать часов сорок пять минут, и мы решим, что делать с ряской».
Я уставилась на часы, надеясь, что меня озарит. Отец однажды нам сказал в редком для него приступе откровенности, что он полюбил Харриет за ее способность размышлять. «Замечательное свойство для женщины, на самом деле, когда задумываешься об этом», – сказал тогда он.
И тут до меня дошло. Одни часы были остановлены – остановлены ровно на три минуты. Часы на камине.
Я медленно придвинулась к ним, словно подкрадываясь к птице. Их темный похоронный корпус делал их похожими на викторианский катафалк с лошадиной упряжкой: сплошные ручки, стекло и черный шеллак. [39]39
Шеллак – естественная смола, природный лак.
[Закрыть]
Я наблюдала, как моя рука протягивается – маленькая и белая в затененной комнате; почувствовала, как пальцы касаются холодной поверхности; ощутила, как большой палец открывает серебряную защелку. Теперь медный маятник оказался прямо на кончиках пальцев, покачиваясь взад-вперед, взад-вперед и неприятно тикая. Я почти боялась прикасаться к этой штуке. Я глубоко вдохнула и схватила пульсирующий маятник. По инерции он продолжал еще какое-то время тяжело подергиваться в руке, словно пойманная золотая рыбка, как предательское сердце, перед тем как остановиться.
Я ощупала заднюю сторону тяжелой бронзы. Там что-то было прикреплено, что-то приклеено – крошечный конвертик. Я потянула за него, почувствовала, что он отклеился и упал мне в ладонь. Уже вынимая пальцы из нутра часов, я не была уверена, что увижу… Но я оказалась права. В моей ладони лежал маленький полупрозрачный конвертик, внутри которого, четко видимая, находилась почтовая марка «Пенни Блэк». «Пенни Блэк» с отверстием посередине, проколотым клювом бекаса. Что в ней такого, что так испугало отца?
Я выудила марку из конвертика, чтобы рассмотреть получше. Для начала, там была королева Виктория с дыркой в голове. Непатриотично, возможно, но вряд ли достаточно, чтобы потрясти взрослого человека до глубины души. Нет, должно быть что-то еще.
Что в этой марке такого, что отличает ее от других таких же? В конце концов, разве они не печатались десятками миллионов совершенно одинаковые? Или нет?
Я подумала о том разе, когда отец – в целях расширения нашего кругозора – неожиданно объявил, что отныне вечера по средам будут отводиться для серии обязательных лекций (читать которые будет он) о различных аспектах британского правительства. «Серию А», как он ее назвал, предполагалось, вполне предсказуемо, посвятить теме «История “Пенни Блэк”».
Даффи, Фели и я приносили с собой в гостиную записные книжки и делали вид, что записываем, в то время как на самом деле обменивались записками, нацарапанными на клочках бумаги в духе «Долой лекции!» и «Одолеем скуку!».
Почтовые марки, как объяснял отец, печатаются на листах бумаги по двести сорок штук – двадцать горизонтальных рядов по двенадцать штук, эти сведения я легко запомнила, потому что «20» – это атомное число кальция, а «12» – магния; мне надо было лишь подумать о карбонате магния. Каждая марка на листе содержала уникальный двухбуквенный идентификатор, начинающийся с «АА» на верхней левой марке и далее в алфавитном порядке слева направо до сочетания «ТЛ» в правом нижнем двадцатом ряду.
Эту схему, рассказывал отец, ввел почтамт, чтобы предотвратить подделки, хотя не совсем ясно, как она должна была работать. Были неистовствовавшие параноики, говорил он, которые считали, что мошенники в своих логовах днем и ночью усиленно трудились, изготавливая копии, чтобы обмануть ее викторианское величество на пенни за раз.
Я внимательно посмотрела на марку в руке. Внизу, под головой королевы Виктории, была написана цена: «ОДИН ПЕННИ». Слева от этих слов находилась литера «Б», справа – «Г».
Это выглядело следующим образом: «Б ОДИН ПЕННИ Г».
«БГ». Марка была из второго ряда листа, восьмая колонка направо. Два-восемь. Это имеет значение? За исключением того, что «28» было атомным числом никеля, мне больше ничего не приходило в голову.
И потом до меня дошло! Это не число, это слово!
Бонепенни! Не просто Бонепенни, но Бонепенни Г.! Гораций Бонепенни!
Наколотая на клюв бекаса (кстати, школьное прозвище отца было Джако!), эта марка служила визиткой и смертельной угрозой. Угрозой, которую отец увидел и понял с первого взгляда.
Птичий клюв пронзил голову королевы, но оставил имя пославшего, очевидное тому, у кого есть глаза, чтобы видеть.
Гораций Бонепенни. Покойный Гораций Бонепенни.
Сгнивший деревянный крест на вершине холма – все, что осталось от виселицы XVIII века, – показывал двумя пальцами в противоположные направления. Я могла добраться до Хинли, насколько мне было известно, либо по дороге на Доддингсли, либо более длинным и менее оживленным путем, который проведет меня через деревню Святой Эльфриды. Первый вариант быстрее, но второй, поскольку им пользовалось меньше народу, более безопасен в том случае, если меня объявили пропавшей.
– Кар-кар-кар! – иронично сказала я. Кому есть до меня дело?
Тем не менее я выбрала дорогу направо и направила «Глэдис» в сторону Святой Эльфриды. Вся дорога шла под гору, и я набрала большую скорость. Когда я тормозила, втулка в заднем колесе «Глэдис» свистела, словно клубок разъяренных, исходящих ядом гремучих змей. Я представляла, что они прямо за мной, преследуют меня по пятам. Это было прекрасно! Я не чувствовала себя так замечательно с того дня, когда я впервые изготовила, путем успешной экстракции и выпаривания, синтетический кураре из болотного аронника из пруда викария.
Я положила ноги на руль и позволила «Глэдис» катиться по своему усмотрению. Мы неслись вниз по грязному холму, и я пела навстречу ветру:
Они прозвали ее Крошкой
Деликатной!..
