Текст книги "Сэндвич с пеплом и фазаном"

Автор книги: Алан Брэдли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 13

Глухо зазвенел будильник. Я полезла под подушку и угомонила эту штуковину, потом достала ее взглянуть, который час. Три часа ночи.

Мисс Фолторн положила будильник в мою кровать, как и обещала, пока я была на уроках. Это были большие важные часы со стрелками из радия, светившимися в темноте зеленью, и звонком такой громкости, чтобы его было слышно из-под подушки, но не за пределами моей комнаты.

Я потянулась, выбралась из постели на холодный пол и торопливо оделась, стараясь быть тихой, как мышь.

Имелось несколько важных причин, призывавших меня в «Эдит Клейвелл», как объяснила мне мисс Фолторн, и не последней из них были мои «звездные занятия», как она шутливо назвала их; она попросила мистера Тага смазать дверные петли, чтобы я могла входить и выходить в полнейшей тишине.

Конечно, кое-кто из девочек ворчал, за какие-такие заслуги паршивая четвероклассница получила отдельную комнату, но было сказано, что по некоторым причинам я неподходящая соседка – преувеличение, конечно, хотя я не могу это доказать.

Какое-то время я была объектом шуток, но вскоре все утомились и переключились на свежие пакости и более легких жертв.

Мисс Баннерман ожидала меня в химической лаборатории. Она уже закрыла окна тяжелыми глухими портьерами, специально повешенными, чтобы проводить кое-какие эксперименты со светом (но об остальном я должна умолчать) и показывать обучающие фильмы в полной темноте.

Для трех часов ночи мисс Баннерман выглядела на удивление свежо. Пожалуй, более подходящим словом будет «жизнерадостно». Ее волосы были идеально уложены, как будто она только что вышла из парикмахерской, и от нее пахло лилиями. Она очень напоминала мне юную хористку Одри Хепберн, на которую как-то раз обратила мое внимание тетушка Фелисити в один из наших редких визитов в театр в Вест-Энде.

«Я знала ее в прежней жизни», – прошептала моя тетушка.

«Не думала, что вы верите в реинкарнацию, тетушка Фелисити», – заметила Фели.

«Не верю, – отрезала та. – Ш-ш-ш!»

… – Доброе утро, Флавия, – радостно приветствовала меня мисс Баннерман. – Добро пожаловать на мою кухоньку. Желаешь чашку чаю?

– Да, пожалуйста, – ответила я, немного волнуясь.

До сих пор на чай меня приглашала только Антигона Хьюитт, которая теперь, не исключено, потеряна для меня навеки, и все по моей вине. Она даже не пришла попрощаться со мной, а я так отчаянно надеялась на это.

Может, она не знала, что я уезжаю. Неужели муж не сказал ей? Хотя он сам мог не знать, что меня изгнали. Я могу умереть в глубокой старости, так и не узнав истину.

Все эти мысли проносились в моей голове, пока чай настаивался и молчание затягивалось.

– Ты кажешься очень задумчивой, – заметила мисс Баннерман.

– Да, – признала я. – Вспоминала дом.

– Иногда я тоже это делаю, – сказала она. – Это не всегда так приятно, как кажется, не так ли? А теперь, пожалуй, приступим к делу?

Поначалу я немного стеснялась электронного микроскопа и даже не очень хотела к нему прикасаться, но когда мисс Баннерман поместила на экран под рентгеновские лучи лапки вши, увеличившиеся почти в шестьдесят тысяч раз, мои почтительные пальцы устремились повсюду, лаская этот прибор, словно домашнего питомца. И дикие лошади не могли бы оттащить меня от него.

– Первый электронный микроскоп в Северной Америке создали несколько студентов недалеко отсюда, в университете Торонто, – сказала она. – Еще до твоего рождения. То, что мы сейчас наблюдаем, – лапка разновидности вши под названием Columbicola extinctus, обитавшей исключительно на теле странствующего голубя, а этот вид вымер в 1914 году[15]15
  В 1914 году в зоопарке Цинциннати умерла Марта, считавшаяся последним представителем вида странствующих голубей в мире.


[Закрыть]. Каким образом ее месяц назад обнаружили в волосах убитого священника на Клондайке – любопытная загадка. Ага! Вижу, что теперь я безраздельно завладела твоим вниманием.

– Убитого? – переспросила я.

Какое особенное чувство – сидеть в запертой комнате посреди ночи и изучать микроскоп в обществе женщины, которую судили за убийство. Я и не думала, что эта тема так быстро и легко всплывет.

– Да, убитого, – подтвердила она. – Время от времени я оказываю помощь полиции, чтобы не терять форму. Хотя я зарабатываю себе на хлеб преподаванием химии, моя специальность на самом деле – энтомолог.

Правда, я понятия не имела, кто такой энтомолог, но на моем лице выразилось восхищение.

– Насекомые, – пояснила она, – жуки, пауки, многоножки, черви. Я специализируюсь на области, в которой они могут быть полезны для криминального расследования. Довольно новая сфера и в то же время довольно старая. Тебе разве не надо записывать?

Я была так заворожена, что могла только слушать, открыв рот.

– Вот блокнот, – сказала она, протягивая мне красную записную книжку. – Когда он закончится, попроси следующий. Ты можешь писать в нем, сколько хочешь, но есть одно условие: его нельзя выносить из этой комнаты. Я буду хранить твои блокноты под замком, но ты можешь делать в них заметки и перечитывать их в любое время.

Она не спросила, поняла ли я, и я благословила ее за это.

– А теперь на первой странице запиши имя: Жан-Пьер Меньин. – Она произнесла это имя по буквам, чтобы я правильно его записала. – Две его величайшие работы – «La Faune des Tombeaux» и «La Faune des Cadavers». В примерном переводе это значит «Обитатели гробниц» и «Живая природа трупов». Звучит, как названия фильмов ужасов средней руки, не так ли? Обе работы на французском. У тебя есть склонность к этому языку?

– Нет, – ответила я, печально качая головой.

Чего я лишилась? Как подобные сокровища могли быть написаны на языке, который я не знаю?

– Возможно, мисс Дюпон согласится дополнительно позаниматься со мной французским, – выпалила я.

Мой бог! Неужели мой рот произносит это на самом деле!

– Отличная идея. Уверена, она будет, как это говорится – enchantеe[16]16
  Обрадована (фр.).


[Закрыть]? А теперь держи ручку наготове. Меньин открыл, что создания, которые живут и питаются на трупах, прибывают тремя волнами. Первая – когда труп еще свежий, появляются мясные мухи. На второй стадии тело распухает в процессе разложения, что привлекает некоторые виды жуков. Когда на третьем этапе гниение в разгаре, вырабатываются масляная и казеиновая кислоты и начинается аммиачная ферментация, появляются совершенно другие виды насекомых и жуков. Размножаются личинки. Таким образом, как ты уже поняла, изучая наличие и жизненные циклы этих разнообразнейших летающих и ползающих созданий, можно относительно точно определить, как давно почил дражайший покойник и где он находился до этого.

Разложение? Гниение? Кислоты? Эта женщина говорит на моем языке. Пусть я не знаю французского, но язык мертвых мне известен, и именно о таком разговоре я мечтала всю свою жизнь.

Я нашла родственную душу!

В моем мозгу все завертелось и закружилось – словно в одной из тех спиральных галактик, которые печатают в иллюстрированных журналах: искры, пламя, и огонь вспыхивает и разлетается во все стороны – как «колеса святой Екатерины»[17]17
  «Колеса святой Екатерины» – разновидность фейерверков, которые запускают в ночь Гая Фокса: вращающиеся пылающие колеса. Название восходит к христианской мученице Екатерине, которую, по легенде, приговорили к смерти на колесе.


[Закрыть] в ночь Гая Фокса.

Я не могла усидеть на месте. Мне хотелось вскочить со стула и метаться по комнате, как безумной, просто чтобы не взорваться.

– Это так опьяняет, верно? – спросила мисс Баннерман.

Она точно угадала причину слез в моих глазах.

– Я думаю, на сегодня достаточно, – продолжила она, демонстративно потягиваясь и зевая для пущего эффекта. – Я устала. Надеюсь, ты извинишь меня. Мы прекрасно начали, но тебе надо поспать.

Я просто умирала от желания спросить ее насчет Брейзеноуз, Уэнтворт и ле Маршан, но что-то заставило меня сдержаться. Мисс Фолторн запретила мне задавать вопросы одним девочкам насчет других, но относится ли этот запрет к преподавателям?

Как говорили миссис Мюллет и Шалтай-Болтай, береженого бог бережет.

И что касается металлического медальончика в моем кармане, ему тоже придется подождать. Вряд ли я могу достать его и подвергнуть нагреву, не будучи вынужденной признаться, откуда я его взяла.

Помимо энтомологии мне придется научиться терпению.

Вернувшись в свою комнату, я закуталась в одеяло, но уснуть не могла. Моя голова полнилась трупными, мясными и сырными мухами и личинками. Мясные мухи были делом обычным: я частенько думала о них, размышляя о прелестях разложения. Даффи даже как-то зачитала мне за завтраком со словами: «Зная твои наклонности», – чудесный отрывок из «Бесплодных усилий любви», когда один из персонажей говорит: «Они – как мухи. От укусов их / Распухла речь моя до омерзенья»[18]18
  Пьеса Шекспира цитируется по переводу Ю. Корнеева.


[Закрыть].

В результате отец отложил свои сосиски, встал и вышел из столовой, а я получила совершенно новое прочтение Шекспира. Человек, способный написать такие строки, не может быть занудой.

Дорогой отец. Как же печальна его жизнь. Как жестока судьба по отношению к нему: лагерь военнопленных, гибель молодой жены, разваливающийся дом, три дочери и нехватка денег.

Поскольку Букшоу теперь мой, по крайней мере, теоретически, затруднения, сопровождавшие нашу жизнь, сколько я себя помню, должны хотя бы частично разрешиться. Но завещание Харриет подняло столько же вопросов, на сколько ответило, и отец угодил в водоворот налагаемых законом обязательств, словно муха в торнадо.

Имелась кое-какая надежда, что вмешается благодарное правительство, и я была в курсе – благодаря моему исключительно острому слуху, – что отец долго разговаривал с мистером Черчиллем по телефону и что день или два его лицо казалось менее бледным. Но похоже, из этого ничего не вышло.

«Это все в точности как в «Холодном доме», – заявила Даффи, когда отец вышел из-за стола, не доев завтрак. – Они будут нудеть об акцизном налоге, когда мы все уже будем лежать в могилах и пауки будут плести сети в наших черепах».

А потом наступил день моей ссылки – день, когда я на самом деле стала изгнанницей. Находясь за океаном в трех тысячах миль от Англии и Букшоу, я ничего не могла узнать об участи моей семьи.

Я осталась в глуши и в одиночестве.

С этими мыслями я уснула.

Кто-то рубил деревья в лесу. Видимо, дровосек. Если бы я только могла собраться с силами и закричать…

Но услышит ли он меня? Стук его топора явно громче, чем слабый крик, который я в состоянии издать. И в довершение всего на море начала палить из пушек эскадра кораблей.

Бум! Бум! Бум!

Я сунула руки под подушку, собираясь накрыть ей голову, и наткнулась костяшками пальцев на твердый металлический предмет. Извлекла его на свет божий и поднесла к глазам.

Будильник! Его стрелки показывали ровно восемь двадцать. Я проспала и не слышала, как он звонил.

– Флавия! Открывай!

Я сползла с кровати и потащилась к двери, открыла и высунула голову наружу.

Там стояла ван Арк собственной персоной, уставившись на меня как на привидение.

– Давай-ка пошевеливайся, – сказала она. – Черная Мария будет здесь через десять минут.

Черная Мария? О чем, черт возьми, она талдычит?

Я метнулась через всю комнату, выскребла привкус дохлых лошадей изо рта пальцем и зубной пастой, быстренько умыла глаза и пригладила волосы щеткой, позаимствованной из будуара Харриет.

Три минуты – и я готова. Осталось семь.

Кровать требовалось застелить под угрозой наказания, и какой же на ней был беспорядок: словно по моей постели беспокойно металась во сне сумасшедшая из Бедлама в смирительной рубашке.

Еще три минуты.

Когда я вышла в вестибюль, во всей школе неожиданно воцарилось молчание – так умолкают птицы в лесу при приближении охотника.

Я скатилась вниз по лестнице, стараясь производить как можно больше шума.

В дверях стояла мисс Фолторн, и когда я приблизилась, она с видом билетера, проверяющего оплату на пароме через реку Стикс, направила длинный указательный палец на выход.

Как будто мы с ней незнакомы.

Перед школой стояло зловещее транспортное средство. Сначала я подумала было, что это катафалк, но быстро поняла, что штука слишком большая. Это оказался матово-черный автобус с тонированными окнами и тяжелой распахнутой дверью. Для полного эффекта ему не хватало только надписи на входом: «Оставь надежду всяк сюда входящий».

Я поставила ногу на нижнюю из двух ступенек, но темные окна и ослепивший меня свет мешали рассмотреть мрачные внутренности.

– Поторопись, де Люс, – проворчал кто-то из сумрака.

Я вошла, дверь с шипением захлопнулась за моей спиной, и мы тронулись.

Я на ощупь нашла куда сесть. Водитель, кажется, бесконечно переключал передачи, пока не нашел ту, которая раздражала его менее всего. По положению солнца я определила, что мы едем на восток.

Когда глаза привыкли к темноте, мне наконец удалось осмотреться. Ван Арк сидела напротив, через два ряда позади меня, прижавшись носом к окну. За ней сидела Джумбо, изучающая свои ногти с таким видом, словно это утраченный завет. В задней части автобуса посреди прохода расположилась мисс Моут, поймавшая меня в коридоре рядом с лабораторией.

Ее инвалидная коляска была прикреплена к креслам по обе стороны от прохода сетью ремней, из-за которых она казалась пауком в сердцевине своей жуткой паутины.

Я быстро отвела взгляд и наклонила голову несколько раз в разных направлениях, делая вид, что просто разминаю шею, сбрасывая утреннюю сонливость.

Несмотря на хрипящий двигатель, производивший много шума из ничего, – отличительное свойство всех автобусов, – мы ехали довольно быстро.

Вскоре мы покинули пределы города и поехали по двухполосной, вымощенной щебнем дороге, извивающейся среди зеленых полей, где там и сям паслись коровы и стояли стога сена. По правде говоря, этот вид не очень-то и отличался от Англии.

По обе стороны дороги тянулись электрические и телефонные провода… вверх и вниз… вверх и вниз… длинными дугами, напоминавшими траекторию полета целеустремленного дятла.

Как далеко мы отъехали? Я попыталась оценить. Скоростные ограничения для езды составляют пятьдесят миль в час по шоссе и тридцать в населенных пунктах, скажем, в среднем сорок миль в час.

Сколько мы уже едем?

Я мысленно вернулась в те времена, когда состояла в рядах девочек-скаутов и мисс Делани учила нас определять время в трудных ситуациях.

«Никогда не знаешь, вдруг тебя похитят коммунисты, – говаривала она и добавляла: – или еще кто похуже. «Будь готов» – это не просто девиз».

Так что нас всех научили определять время, запирая в полном мраке гробницы святого Танкреда, заставляя балансировать на стуле с завязанными глазами, когда толпа девочек в полную мощь своих легких вопила: «Ла-ла-ла-ла-ла-ла!» и швыряла в голову свернутые в клубок теплые зимние носки.

Я прикинула, что мы отъехали от академии мисс Бодикот примерно пятьдесят минут назад и с учетом скорости в районе сорока миль в час должны были проехать тридцать три мили. Простая арифметика.

В автобусе стало на удивление тепло, и я уже раздумывала над тем, чтобы свернуться клубком на сиденье и немного подремать, когда водитель неожиданно начал переключать визжащие передачи и свернул на узкую грунтовую дорожку.

Автобус остановился, водитель вышел и с усилием открыл тяжелую ржавую калитку, за которой находился ветхий барак с обшарпанной вывеской: «Стоп. Доложить охране».

Мы тихо прошли через калитку, водитель закрыл ее за нами, и с адским шумом автобус снова тронулся с места.

Впереди в отдалении виднелись воды озера Онтарио. Я уже видела его из окна поезда, но тогда под дождем оно казалось серым и унылым. Сегодня же в ярких лучах утреннего солнца его гладь сверкала и мерцала, как драгоценный камень, а в небе медленно и важно плавали белые пушистые облачка, словно позируя художнику.

Большое количество высоких радиовышек, раскрашенных в красные и белые полосы, поднимались в воздух где-то впереди, вырастая из скопления низких белых потрепанных домиков, сгрудившихся словно цыплята вокруг заброшенной фермы, сколоченной из крашеных досок. По мере того как мы приближались к этому месту, дорога сужалась, а потом и вовсе кончилась.

Резко. Нам пришлось остановиться.

– Все наружу! – громко скомандовала мисс Моут.

Я обернулась и увидела, что она отстегивает свои ремни. С поразительной скоростью она высвободилась из своей паутины и покатилась к выходу из автобуса, чуть не сбив меня с ног.

Я считала учениц, по мере того как они высаживались: десятая, одиннадцатая, двенадцатая…

Я оказалась тринадцатой.

– Пандус, Доусон! – рявкнула мисс Моут.

Водитель извлек из багажного отсека под полом автобуса пару деревянных досок и приладил их к выходу из автобуса.

Мисс Моут въехала на импровизированный пандус и, не глядя по сторонам, так резво покатила вниз по доскам, что тут же оказалась в высокой траве.

Но она быстро схватилась за колеса, покрутила их, мгновенно оказалась у дверей автобуса и вызывающе уставилась на высадившихся учениц, словно говоря: «Вот так! Это единственный способ жить с проклятым полиомиелитом!»

Я испытала по отношению к ней странное чувство гордости.

– В строй! – прокричала она, и в ее голосе прозвучало нечто большее, чем просто интонации муштрующего солдат сержанта. – В колонну по одному.

Мы зашаркали ногами.

– Напра-во!

Наши туфли топали в пыли.

– Шагом… марш!

И мы замаршировали, одетые в панамы, плиссированные сарафаны, жакеты, школьные галстуки и колготки, размахивая руками и печатая шаг по направлению к далеким плакучим ивам на берегу. Без сомнения, мы выглядели стайкой гадких утят на прогулке.

Я подумала, хорошо бы еще насвистывать какую-нибудь веселую военную мелодию.

Глава 14

Нас разделили на две группы. Мою, куда вошли Траут, Дрюс, Гремли, Бартон и подозрительно краснолицая девочка, которая была мне незнакома, по понятным причинам назвали Шестерка, а остальные получили название Семерка.

– Шестерка в тень! – выкрикнула мисс Моут. – Семерка на солнце!

– Разделяй и властвуй, – проворчала Траут. – Они всегда так делают, чтобы мы не взяли над ними верх.

Хотя Бартон и Гремли были в составе моей группы, они отошли в сторону и встали под высоким вязом, в то время как Дрюс и ее приспешница Траут обосновались с другой стороны дерева, оставив меня и незнакомую девочку наедине между двумя лагерями.

– Де Люс, – произнесла я уголком рта. – Флавия. Я новенькая.

– Я знаю, – прошептала она. – Я умирала от желания поговорить с тобой.

Она сняла шляпу и начала медленно обмахивать лицо, чтобы замаскировать нашу беседу.

Из-за кого она беспокоилась: из-за Дрюс, умеющей читать по губам, или из-за кого-то другого?

– Это насчет Брейзеноуз, – начала она.

– Которой? – тихо спросила я, прикрывая рот рукой и делая вид, что чешу нос. – Мэри-Джейн или…

– Клариссы. Старшей Брейзеноуз. Той, которая исчезла.

Ее лицо стало еще краснее, чем прежде.

– Ты в порядке? – прошептала я.

– Само собой. Я задерживаю дыхание, чтобы мое лицо покраснело. Именно поэтому мисс Моут отправила нас в тень.

Утро едва началось, а я уже обзавелась новым полезным оружием в своем арсенале.

– Как тебя зовут? – спросила я, пусть даже это может быть запрещено.

Она одарила меня странной улыбкой, словно упрекая в чем-то, и ответила:

– Скарлетт. Амелия Скарлетт.

«Ты похожа на меня, Амелия Скарлетт, – подумала я. – Ты еще не подозреваешь, но мир – лишь воск в твоих руках».

– Вода! – громко крикнула мисс Моут, хлопая в ладоши, и мы все обратили на нее внимание. – Вода – это жизнь. Запомните это, девочки, и хорошенько запомните. Без солнца и еды вы можете прожить довольно долго, но без воды – нет. Вы всегда должны знать, как и где добыть воду. Вас научат, как ее находить, получать и очищать. Теперь…

Она уставилась на нас, окидывая пристальным взглядом каждую из нас по очереди, и ее глаза сияли, как маленькие черные фонари.

– Допустим, нам нужна вода здесь и сейчас. Предположим, кто-то ранен и нам срочно требуется кипяток для медицинских нужд. Где мы его возьмем?

Гремли подняла руку:

– В радиаторе автобуса! – крикнула она, ухмыляясь нам, страшно довольная тем, что сразу же нашла ответ.

Мисс Моут медленно кивнула, словно говоря: «Я так и знала, что какая-нибудь идиотка предложит этот вариант».

– Что, если, осмелюсь спросить, радиатор заполнен антифризом? – спросила она, и ее голос прямо-таки сочился сарказмом. – Помни, Гремли, мы живем в суровом северном климате, а не в краю мумифицированных фараонов, как ты соблаговолила предположить.

Кто-то из девочек послушно захихикал. Но другие нет. Какой-то смутный образ мелькнул на краешке моего сознания и тут же исчез.

– Озеро, – предположила Скарлетт. – Мы можем зачерпнуть воду ведром и вскипятить.

– Это соленая воды, – перебила ее Гремли. – От соленой воды нам будет плохо!

– Это не соленая вода, – возразила Скарлетт, яростно обмахивая лицо, которое покраснело еще сильнее. – Любой дурак знает, что Великие озера…

– Девочки! Девочки! Девочки! – прокричала мисс Моут, с удивительной скоростью крутя колоса, въезжая в середину нашей маленькой группки, словно римская колесница, и чуть не сшибая нас с ног.

Я впервые заметила, что Семерка молчит. Мне пришло в голову, что некоторые ее члены, например Джумбо, поскольку она старшая ученица, наверняка уже участвовали в этом занятии и знали «правильные» ответы.

В таком случае почему же она здесь? Почему она молчит? Ей приказали? Или вся эта дурацкая вечеринка устроена про мою честь? Или для тех из нас, кто пришел в школу последними?

Тогда кто из нас игроки, а кто зрители в этой шараде?

Я решила внести свой вклад.

– Воду можно добыть, – заговорила я, – если найти нижнюю точку рельефа и соорудить конденсационную ловушку.

В конце концов, мои дни в организации девочек-скаутов не прошли совсем уж напрасно.

– Верно, – рявкнула мисс Моут. – Боулз продемонстрирует правильную технику.

Боулз? Я не понимала, о ком она говорит, пока Джумбо не двинулась вниз по уклону на запад. Точно, Боулз – это же фамилия Джумбо.

Мисс Моут не последовала за нами, когда мы пошли за Джумбо.

На дне овражка Джумбо вытащила из-за дерева ржавую садовую лопатку.

– Первое: будь всегда готов, – сказала она и принялась копать.

Было очевидно – по крайней мере, для меня, – что она это уже делала, причем на этом самом месте. Земля здесь была необычно мягкая.

– Дай сюда свой макинтош, Дрюс, – приказала она, и Дрюс неохотно протянула ей тугой водонепроницаемый сверток.

– Дрюс всегда готова, не так ли, Дрюс?

– Да, Джумбо, – послушно сказала Дрюс. – Только будь осторожна. Мама сказала, что вышибет из меня мозги, если я его испорчу.

– Никакой опасности, – ответила Джумбо, и все, даже Дрюс, улыбнулись, когда она продолжила копать.

Скарлетт и я стояли рядом, наблюдая за ней.

– Насчет Брейзеноуз, – тихо произнесла я, не отводя глаз от увеличивающейся дыры в земле.

Глаза Скарлетт расширились, словно блюдца.

– Я видела ее прошлой ночью, – прошептала она.

– Что?

Я так удивилась, что не смогла сдержаться.

– А ну-ка, вы двое, – сказала Джумбо, – прекратите болтать и смотрите внимательно. Это серьезно. Я не собираюсь получить черную метку из-за вас, бездельниц.

Меня поймали. Шевели мозгами, Флавия.

Я поднесла руку ко рту и быстро отвернулась. Стоя спиной к Джумбо, я засунула средний палец себе в горло и хорошенько надавила на небный язычок.

Небный язычок – это маленький отросток из плоти, находящийся в задней части глотки, и его единственное предназначение, насколько мне известно, – это быстро вызвать рвоту при необходимости, вот как сейчас.

Я повернулась, сделала несколько неверных шагов, и меня стошнило прямо на конденсационную ловушку Джумбо.

И макинтош Дрюс.

Вполне убедительно.

– Прости, Дрюс, – сказала я, пытаясь изобразить раскаяние. – Должно быть, меня укачало в автобусе.

– Ой, бедняжечка, – произнесла Джумбо. – Извини. Я думала, ты просто дурачишься. Честно.

Еще лучше, чем я ожидала. И сочувствие, и извинение.

Я изящно отмахнулась и на неверных ногах отошла к ближайшему дереву.

– Поди с ней, Скарлетт. Принеси ей попить чего-нибудь холодного. Возьми в автобусе.

Так и получилось, что Скарлетт и я удобно устроились под вязом, наблюдая, как остальные вычищают конденсационную ловушку.

Что подтверждает истинность старой пословицы: за черной полосой следует белая, самое темное время перед рассветом и прочая, и прочая.

– А теперь, – сказала я, – расскажи мне про Брейзеноуз.

Скарлетт разинула рот.

– Ты поразительна, – заявила она.

– Не более чем ты, Амелия, – ответила я, осознавая, что с момента моего приезда в женскую академию мисс Бодикот она первый человек, к которому я осмелилась обратиться по имени.

– Ты со своим удушьем натолкнула меня на эту мысль, – объяснила она. – Нет! Не смейся, они заметят.

В ответ Скарлетт намочила носовой платок и с преувеличенным беспокойством приложила его к моему, как предполагалось, перегретому лбу.

– Ах ты мошенница! – тихо, но изумленно прошептала она, создавая имитацию пота на моем лице.

– Насчет Брейзеноуз, – напомнила я. – Расскажи мне факты.

– Я видела ее прошлым вечером.

Она помолчала, дабы ее слова произвели должное впечатление.

– Видела? Я думала, она исчезла. Я думала, ее убила мисс Фолторн или еще кто-то. Я думала, она мертва.

– Я тоже, – ответила Скарлетт, – и все остальные думали так же.

Несколько секунд мой мозг бешено вращался, словно столб ограждения, унесенный торнадо, словно соломинка, как это показывают на фотографиях: подлинная сила невозможного.

– Ты уверена? – переспросила я.

– Разумеется, я уверена, – ответила Скарлетт, бросив на меня укоризненный взгляд. – Я узнаю ее где угодно.

Она произнесла эти слова с такой уверенностью, что я поняла: это правда.

– Где это было? – продолжила расспросы я. – И когда?

– Прошлым вечером. Сразу после уроков. Она вышла из прачечной.

Бог мой! Прямо как в викторианских романах ужасов, которые читает Даффи: «Леди в белом» или что-то вроде. Привидение мелькнуло и исчезло.

Я схватила Скарлетт за запястье и помешала ей промакивать мой лоб, потому что ее действия стали настолько механическими, что могли скорее привлечь ненужное внимание, чем отвлечь его.

– Расскажи мне все, – попросила я. – С самого начала.

В пятидесяти ярдах от нас две группы девочек объединились и, после того как конденсационная ловушка наполнилась, под присмотром Джумбо меланхолично копали еще одну яму.

Мисс Моут нигде не было видно.

– Темнело, – начала рассказывать Скарлетт. – Я вспомнила, что оставила свою хоккейную клюшку в траве за воротами. Мисс Паддикомб пришла бы в ярость, если бы она отсырела и испортилась.

Одна мысль об учительнице гимнастики заставила меня вздрогнуть, несмотря на яркое солнце, которое к этому времени прокралось к нам под дерево.

– Я как раз шла обратно через поле и должна была вот-вот обогнуть кусок стены, примыкающий к прачечной, когда дверь открылась. Было достаточно темно, чтобы я заметила свет, падающий на гравиевую дорожку, и чей-то силуэт. Я бросилась назад, пока меня не заметили. Это была Кларисса Брейзеноуз, как пить дать.

– Как ты можешь быть уверена в этом, если ты видела только силуэт?

– Я узнаю ее где угодно, – повторила Скарлетт. – Кроме того, она повернулась, чтобы выключить свет, и я сумела рассмотреть ее лицо. Честно.

Скарлетт перекрестила свою блузку в области сердца, и я ей поверила.

– А потом?

– Она торопливо обошла прачечную и скрылась в маленьком каменном переходе за кухней. Он ведет прямо на улицу.

– Я знаю, – сказала я. – Ты пошла за ней?

– Конечно, нет! – фыркнула Скарлетт. – Я не хотела, чтобы меня поймали. Кроме того, я испугалась. Подумала, что вижу привидение.

Вот снова: привидения. Монастырь, населенный призраками.

– Разве призраки выключают за собой свет? – поинтересовалась я. – И разве он им вообще нужен?

– Ха-ха! Очень смешно, мисс Флавия де Люс. Я рассказала тебе об этом, потому что твоя мать считалась очень умной. Я подумала, может, ты тоже неглупа, но теперь вижу, что ошибалась. Не ожидала, что ты станешь надо мной смеяться.

– Я не смеюсь. Просто размышляю вслух. Не будь такой обидчивой, я просто пытаюсь помочь.

Секунду мы помолчали, зализывая наши невидимые раны. С одной стороны, мне не хотелось, чтобы Харриет упоминали всуе, но с другой – я сочувствовала Скарлетт, которую наверняка собрали и отправили в школу, лишь помахав платочком на прощание.

Мы – пара трепетных душ, брошенных в каменную мясорубку.

– Послушай, – заговорила я, решив воспользоваться шансом и надеясь, что не пожалею об этом. – Мы команда, ты и я.

На миг я вспомнила о своем так называемом партнере, оставшемся в Англии, – Адаме Сауэрби, пусть даже я никогда не объявляла о своем согласии на наше партнерство вслух. Адам был слишком скрытен и, признаем это, слишком стар, чтобы полностью доверять ему. В этот самый миг он наверняка бродит вокруг каких-нибудь покрытых плесенью и плющом руин английского замка, делая вид, что ищет семена, на самом деле пытаясь сунуть нос в дела лорда Такого-то или Сякого-то, которыми тот занимался во время войны, – и все это ради некоего темного хозяина, личность которого Адам отказывается раскрыть, хотя на самом деле им может оказаться даже моя тетушка Фелисити.

Запутанно?

Уж конечно. Одна мысль обо всем этом сводит меня с ума.

Скарлетт не ответила. Но вот что она сделала: протянула руку и несколько раз пожала мою ладонь, давая мне знак: один… два… пауза… три… и так далее.

Итак, мы заключили сделку.

– А теперь, – продолжила я, – давай поговорим о Клариссе Брейзеноуз. Когда ты видела ее в последний раз? Кроме вчерашнего.

– В вечер бала изящных искусств, так что это было в июне позапрошлого года. Я вполне уверена в этом, потому что на мне тогда было надето платье Золушки с короткими рукавами и длинные перчатки. Я помню, я думала, какой у меня странный вид, когда я кралась по хоккейному полю в таком наряде. Не то чтобы меня видело много людей, конечно, – с учетом бала в самом разгаре и довольно позднего времени. Был уже десятый час, двадцать минут десятого, наверное.

– Бал изящных искусств? – переспросила я.

– Это традиция. На него приходят все. Учащиеся, преподаватели, обслуживающий персонал, опекуны. Даже кое-кто из родителей приходит в качестве сопровождающих. Они дают призы за хорошие манеры и всякое такое. Я получила награду за стирку и глажку.

– Ты шутишь.

– Вовсе нет. Как-нибудь я тебе его покажу, раз ты мне не веришь. Это маленький посеребренный пресс.

– Спасибо, но не надо, – отказалась я. – Поверю тебе на слово. Ты имеешь в виду, что видела Брейзеноуз в том же самом месте, что и два года назад, перед ее исчезновением?

Скарлетт кивнула, кусая нижнюю губу.

– Но послушай, зачем Брейзеноуз приходить в прачечную затемно? В смысле, два года назад. Почему она не была на балу?

Скарлетт пожала плечами.

– Брейзеноуз была шестиклассницей и училась тут уже сто лет. Должно быть, ей уже исполнилось шестнадцать. Она могла делать что ей угодно, не привлекая внимания.

– Гммм, – протянула я, раздумывая над вариантами. Обычно никто не ходит в прачечную после наступления темноты. А если и ходит, то почти наверняка за тем, чтобы забрать забытый предмет туалета: что-то, чем днем не пользуешься и что может тебе неожиданно понадобиться. Может быть, случилось что-то такое, что заставило Брейзеноуз убежать.