355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Ахто Леви » Такой смешной Король! Повесть первая » Текст книги (страница 7)
Такой смешной Король! Повесть первая
  • Текст добавлен: 6 сентября 2016, 17:02

Текст книги "Такой смешной Король! Повесть первая"


Автор книги: Ахто Леви


Жанр:

   

Детская проза


сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава VII

Русские, как писали газеты, всему миру объявили, что они войны не хотят, но и не боятся ее.

Американцы совершенствуют вооружение и создают действующую армию. Они полагают, что в результате войны в Европе могут пострадать их жизненные интересы.

Бельгийский король и его армия капитулировали перед немцами. Притом Леопольд III никаких привилегий для себя не просил, и ему назначили для жительства замок в Бельгии – временно, пока решат его судьбу.

В Люксембургском же гроссгерцогстве не оказалось ни единой пушки, не было даже возможности выпалить в честь дня рождения наследника престола. Правительство обратилось к Франции с просьбой одолжить на время пушку. Военный министр Франции Мажино прислал в Люксембург пушку, снаряды и артиллерийскую команду в составе одного офицера и двух солдат с условием: отпалив в честь дня рождения наследника, команду вернуть Франции, поскольку дарить артиллеристов министр не уполномочен.

Непонятно, почему эти канадцы объявили войну Италии?

Италия, в свою очередь, Франции?

А немцы – Франции?

Жуткая неразбериха в этом мире.

Норвежский король вместе со своим правительством перебрался из Швеции в Англию.

Московское же правительство рассердилось на Литву: там стали пропадать русские солдаты и нижние офицерские чины. Дескать, ушли куда-то из части, а обратно не вернулись, и искать бесполезно; бывало, что солдаты находились, но они уже никогда не смогли рассказать, где провели время… Дело дошло до того, что в Москве потребовали отдать под суд литовского министра внутренних дел. Его сняли, но Москва не согласилась с кандидатурой назначенного взамен, считая, что он недостаточно компетентен. Литовцы намекнули, деликатно конечно, что они – литовцы, так что… Но тут войско Советов перешло границу Литвы для занятия более важных стратегических пунктов ввиду того, что немцы оказались в двадцати километрах от Парижа…

Из города Журавлей как будто еще вывозили немцев. В связи с этими слухами Алфреду поступали заказы на изготовление сундучков для обитателей дома престарелых: чемоданы и кофры в магазинах переселенцы давно все скупили, поэтому старичкам, которые сначала надеялись, что их не тронут, ни одного чемодана не досталось. Первое время, когда Алфред ходил по городу, он брал с собой и Короля, чтобы научить его ориентироваться в нем.

Дом для престарелых находился на улице Долгой и состоял из одноэтажных деревянных строений и пристроек. Здесь обитало тридцать четыре человека и четверо обслуживающих. У них своя баня, как заметил Король. Барышня-заведующая повела их в дом.

Самому старому здесь восемьдесят девять лет.

Король был потрясен, что такие еще ходят, что они живут да еще чем-то интересуются. На Рождество им подарили радио, но не «Филипс», а «Олимп». Алфред поинтересовался у сидевших в большой комнате на деревянных скамеечках старичков:

– Нравится?

– Интересная машина, – проговорил дрожащим голосом старый дед.

– Вы его не боитесь? – полюбопытствовал Алфред.

– Нас к нему не подпускают, – объяснил дед, – барышня крутит пуговичку, а мы слушаем. Многим удивительно, как это человек там внутри помещается, то тонким, то грубым голосом говорит, то на музыке играет…

– Один как-то утром тихонько подкрался к ящику, чтобы посмотреть, как туда человек войдет, – рассказала заведующая.

И здесь старички тоже говорили про войну.

– Откуда вы знаете новости о войне? – спросил Алфред.

– По радио. Теперь только и говорят, сколько опять убито людей. – Старый человек сидит недвижимый, он свое отвоевал.

– Он или все время сидит, или лежит на спине, – объясняла заведующая.

Старик же продолжал свое рассуждение:

– А за что убивают? Были и в старину войны, но не такие страшные. Если бы самолетов не было, то было бы не так страшно. А тут – одна бомба кучу домов уничтожает.

Другой старик обращается к Алфреду с надеждой в голосе:

– Когда в документе записано «Эстония», тогда эстонец?

– Конечно, – успокаивает Алфред.

– В таком случае порядок, не должны меня взять, не повезут, – успокаивается старик.

В главной ставке Его Величества – в небесно-синем доме – самую большую комнату обставили полированной мебелью. Стало торжественно. Оказалось, Алфред успел все для этого приготовить в те долгие дни и вечера, когда Король болел, а Хелли его ждала, поминая недобрым словом: «Где его черти носят?» Как по волшебству появилась в квартире красивая мебель – все, что нужно для жизни.

Рядом с торжественной комнатой находилась спальня Хелли и Алфреда. Короля поселили изолированно от «обслуги», в комнате за кухней.

Советские войска тем временем, оказывается, пришли в Главный город. Марш прошел без инцидентов, тут и там арестовывали отдельных хулиганствующих молодчиков, пристававших в пьяном виде к военным. Правительство выразило надежду, что население отнесется к пришедшим доброжелательно.

А литовский президент и члены его кабинета тоже перешли… свою границу и ушли к немцам.

Советские войска вступили также в Латвию, и в газетах писали, что их везде встречал восторженный народ. Советы, однако, обвиняли руководителей балтийских государств в том, что они после заключения пактов с ними продолжали тайные махинации с другими.

Теперь Советы требовали, чтобы в балтийских странах образовались более благоразумные правительства, выбранные народом. Ульманис в Латвии, однако, объявил народу: «Я остаюсь на своем посту, а вы – на своем месте».

В Каунасе освободили более ста политических заключенных. А в городе Журавлей праздновали День независимости, словно все шло по-старому, причем из-за этих золотарей нерадивых, а может, и не из-за них, но празднование намечалось в Закатном лесу.

Лето было жаркое, городское общество волновалось из-за того, что воздух отравляли дурно пахнущие ящики, в которых возили нечистоты городских уборных. Золотарям положено было этим заниматься по ночам, но в нарушение существующего положения они и днем громыхали но улицам своими повозками; это было тем более возмутительно, что на остров понаехало гостей, по меньшей мере тысяча человек, на празднование Дня независимости.

Разговоры шли о новом правительстве – о чем же еще говорить, если не о самом значительном, тем более что три новых министра родом с острова!

Королю нравилось буквально все в его жизни, за исключением разве что кое-каких перспектив осенних…

Ему нравилось бегать из одной их квартиры в другую, затем в третью. Хелли Мартенс привезла из деревни занавески, зингеровскую машинку, «Филипс», и жизнь продолжалась по-новому, с некоторым даже размахом. Король делал круги по городу, заводил знакомства.

В скором времени из всех бегающих по Закатной улице и рядом с ней короткоштаных личностей стали выделяться две: Валдур и Свен. Валдур небольшого роста, крепыш лет десяти, Свен повыше и на год старше. Короля интересовало, конечно, какого сословия родители его новых товарищей, но слово «аметник», то есть чиновник, ему ровно ничего не объяснило. Отец Свена, аметник, вроде бы служил в морском училище, преподавал, а где служили родители Валдура, тот и сам не знал, чем очень даже удивил Его Величество: не знать, где работает твой собственный отец!

Втроем они облазили Закатный лес и другой – Сосновая Нога, состоявший, как понятно уже по названию, из сосен, также окрестности Птичьего залива, хотя здесь им не очень-то и нравилось: чрезмерно высокая трава, болотистые места. Но им понравилось ездить сюда на шламовозе старого Ранда, который из Птичьего залива возил шлам в грязелечебницу города. Это совсем другое дело, чем когда едешь сюда по железной дороге.

До Птичьего залива от города, от самой грязелечебницы, была построена узкоколейная железная дорога, рельсы ее порядком проржавели. Старый Ранд – никто из знакомых ничего более не мог сказать о шламовозчике, который, естественно, был уже стар – разъезжал с шестью маленькими железными вагонетками красного цвета, тянула этот поезд рыжая кобыла. Она шагала мерно и не спеша, как саареская Серая. Ранд обычно клал на переднюю вагонетку доску, она ему служила сиденьем. Восседая на вагонетке, наблюдая рыжий хвост кобылы, раскачивающийся в такт шагов, Ранд лениво ее погонял. Вагонетки гремели и подпрыгивали на стыках рельс, а пассажиры устраивались обычно стоя на железной раме последней вагонетки – удовольствие великое. Ранд относился к ним с терпением. От грязелечебницы до Птичьего залива километра четыре. Залив не залив, а что-то наподобие болотного озера, окруженного лиственным мелколесьем, кустарником, попадались молодые ели, густая трава. Тучами летали комары.

Узкоколейка подходила к самому берегу, где из досок было сооружено нечто, напоминающее пристань. Здесь небольшая избушка с единственным разбитым малюсеньким и грязным окошком, выбитое стекло заменено куском фанеры, дверь всегда раскрыта настежь: кр-р-гр-гр… – скрипела она, встречая приезжих. Верно, надоело ей одиноко скрипеть в безлюдии.

К пристани привязаны три широкие лодки-плоскодонки, вместо весел в одной из них долгая жердь, на дне огромный, литров на пять, черпак на длинной ручке. Ранд забирается в лодку, отвязывает конец и, отталкиваясь жердью, движется к середине Птичьего залива, другие две лодки тянутся на буксире следом. Добравшись до нужного места, Ранд начинает черпать со дна грязь – это и есть шлам.

Ранд черпает шлам и выливает во вторую лодку до тех пор, пока она почти полна – почти, чтоб не затонула, затем, сманеврировав, ставит головную лодку рядом с третьей и также ее наполняет. Тогда он толкает свой водный транспорт к пристани, здесь начинает черпать шлам из лодок в вагонетки. Так туда-обратно трудится он до тех пор, пока наполнит все шесть вагонеток. Теперь он перезапрягает рыжую кобылу в тот конец, который был последним, перекладывает доску на вагонетку, ставшую первой, садится и, посвистывая, опять занокает: «Ны-ы! Ны-ы!» – аж до грязелечебницы.

А пассажиры…

Пока Ранд черпает в заливе шлам, пассажиры ищут гнезда чаек. Ведь интересное занятие! А гнезд здесь в траве на кочках и камнях навалом. И можно себе представить, как «нравится» чайкам такое поведение пассажиров, которые едут на кобыльем поезде совершенно бесплатно в том смысле, что неблагодарно: садятся, не спросив разрешения, спрыгавают – не говорят спасибо, и за всю дорогу туда и обратно со стариком никто даже словом не обмолвится, словно он и кобыла – одно и то же, всего-навсего источник двигательной энергии.

Так можно себе представить, как эти высокомерные пассажиры нравятся чайкам… Об этом можно судить по их крику: гвалт такой, словно конец света настал… для яиц чаек.

Однажды Алфред взял Люксембургского Короля в море, в поход, когда он шел добывать угря.

Откуда взялась у Алфреда моторная лодка, Король о том не задумывался, для него не имело никакого значения, потому что в море его тянуло уже давно. Еще до этого он приходил на рыбацкую пристань и даже научился совершенно самостоятельно грести (один добрый рыбак, что-то чинивший в своей моторке, разрешил пользоваться его маленькой шлюпкой здесь же около пристани). Как же он этим гордился! А тут на моторке в море!

На буксире у них тоже тащилась маленькая лодочка. Шли они ловить угря на островок Птичье Кака. Неприличное название, это точно. Но островок так именно и назван, даже на географической карте написано четко: «Птичье Кака». Островок настолько мал, что если все птицы, летающие над морем, скажем, залетают сюда какать, то насколько же его хватит? Говорят, что сначала и островка не было – большой камень из воды торчал, и все. Но за сто лет птицы так его обкакали, что он со временем в островок превратился. Даже выросли три дерева, камней до черта, камыши кругом, доски, принесенные морем. Построили здесь хибарку для тех, кто идет сюда на ночь, чтобы утром рано «змея» промышлять.

Угря, собственно, Король и Алфред начали промышлять еще вечером. У Алфреда в моторке был ящик с линиями, крючков на восемьсот примерно. Оставив большую лодку на берегу в камышах, ящики с линиями вывозили в море на меньшей лодке, крючки-то уже были наживлены, то есть на каждом была для угря приманка. Алфред заставил Короля грести, сам же, спустив плавучий якорь с флажком, начал запускать за борт линии. Они долго работали. А потом Алфред набрал чайкины яйца и сварил. Он учил Короля: если яйцо встанет в воде острием, значит, оно не годится для варки, опустится на дно – самое оно и есть. Вари и ешь. Почему так, он не стал объяснять… на всякий случай. А то бы Его Величество сообразил, что в тех яйцах, которые острием встают, в них уже жизнь зародилась. Поди знай, какие ощущения и мысли такое знание могло вызвать у Его Величества. Алфред, хотя и был столяром, был неглупым человеком.

Тем не менее теперь яйца чаек страдали везде, где только попадались Королю. В этом кое-какое влияние могло оказать и суждение Карла, который по какой-то непонятной причине выказывал Королю полнейшее повиновение и даже готовность служить верноподданнически.

– Чайки тоже, в сущности, хищники, – сказал он задумчиво, ковыряя свой длинный нос, – они сами никого не щадят, если кто им в клюв попадется, так что они едят – едят и их.

Из этого можно было заключить, что яйца чаек есть можно, которые же становятся в воде на острый конец, их выбрасывают как испорченные, потому что испорченные есть нельзя: живот может заболеть.

Вот почему, когда Ранд грузил свой шлам, в котором добропорядочные городские граждане будут валяться, чтобы избавиться от радикулита, вышеназванные пассажиры проверяли, встают ли чайкины яйца на острый конец или нет.

Когда же Ранд со своим поездом отправлялся в обратный путь, чайки успокаивались и начинали производить учет в своем яичном хозяйстве, а Король и его свита, стоя на вагонетках, следовали уже известным маршрутом – через лес Сосновая Нога и Закатный обратно в город Журавлей. Их поезд опять шел по Каменному мосту через реку Тори, сворачивал вправо и следовал по Садовой улице, где не было никаких садов, а было: с правой стороны камыши, с левой – заборы домов да дворов. Дальше поезд пересекал улицу Большую Портовую – право же, никто не мог бы никогда сказать, где и какой он из себя этот большой порт, и следовал, пересекая улицу Вильденберга, до самой грязелечебницы, где Ранд опрокидывал в деревянный бассейн вагонетки, опустошал их, вычищал. Последние процедуры высокочтимых пассажиров, как правило, не интересовали. Не прощаясь, они отправлялись по другим, более значительным делам.

Королю, например, очень нравилось по вечерам торчать на Каменном мосту через Тори-реку, когда шли коровы…

Город Журавлей – город в полном смысле слова, что не мешало пятой части горожан держать коров. Их в городе набиралось голов триста. По улице Закатной в сторону пастбища каждое утро двигались поодиночке и группами мычащие животные. Коровы выгонялись утром в шесть часов из дворов, их погоняли в сторону Закатной улицы, по пути их становилось все больше, и, когда они проходили мимо небесно-синего дома, Король в это время обычно еще спал, это было уже приличное рогатое войско. Миновав Каменный мост на Тори-реке, они попадали под власть городских пастухов: босоногой Лонни с ярко накрашенными губами и ногтями на пальцах ног, а также Антона – человека неопределенного возраста, флегматичного. А Лонни… Ее яркие ногти сильно выделялись на испачканных навозом ногах.

Работа этих местных ковбоев была нетрудная, поскольку инстинкт узнавания родного пастбища передавался коровами из поколения в поколение, усваивался с материнским молоком. Так что они направлялись на пастбище без принуждения, послушно, безропотно, лишь мычали, хотя и этого рано утром себе не позволяли, понимая, что они – не петухи и петь им положено только вечером, когда так тяжело нести упругое вымя и наступает время дойки.

Возвращение с «работы», то бишь пастбища, этих благородных кормилиц происходило еще проще: Лонни Крашеные Пятки и Антон, открыв проволочные заграждения, попросту выгоняли их на дорогу, и они плелись, поднимая тучи дорожной пыли, обратно в город.

Коровы знали дорогу к своим жилищам и самостоятельно приходили домой – коров встречали на Каменном мосту хозяйки.

Здесь, на реке Тори, коровам нравилось в жаркие дни купаться; они заходили в воду по брюхо, подняв хвосты, и выражали свое удовольствие единственно доступным им образом – мычанием. Когда вечерний коровий поход завершался, по оставленным ими навозным блинам можно было легко отыскать какой-нибудь дом, в котором за небольшую плату могли продать теплое парное молоко.

Вот это-то возвращение коров и нравилось наблюдать Его Величеству. Он не понимал, что его в этом привлекало, но возвращение разномастных коров, их купание в реке, встречающие – все это, вместе взятое, было ему необъяснимо дорого, казалось мирным, красивым. Речка, освещенная вечерним солнцем, казалась синей, дома залиты пурпуром, зеленые заборы и листва деревьев контрастно подчеркивали яркие, окрашенные в коричневые и красные цвета железные крыши домов. Даже гремевшие через мост время от времени тяжелые армейские повозки не могли нарушить тишину и очарование этой идиллической картины, завораживающей юного Люксембургского Короля.

Но армейские повозки тем временем все шли через Каменный мост в направлении Закатного леса, а куда они девались там, Король представления не имел. Из разговоров взрослых он, правда, узнал, что идет все это марсианское войско куда-то на базы, а вот что это такое – база?

На базы не на базы, но и в городе было довольно много людей в зеленых мундирах и фуражках с красными околышками.

В парке проходили митинги, произносили речи, в том числе и русские в военной форме, кричали «ура!». В деревнях тоже выступали инструкторы, собирали какие-то взносы по нескольку сентов с носу на неизвестно какие нужды; потом в газете предупредили, чтобы люди не всяким инструкторам верили, некоторые – самозванцы и деньги суют себе в карман. На митингах в парке люди кричали громкими голосами, что необходимо честно держаться договора о взаимопомощи с СССР и образовать в стране новое правительство, потому что французская армия полностью капитулировала перед, немцами, причем пятьсот тысяч французов попали в плен, а советские войска освободили Молдавию.

В курзале выставили большой портрет Сталина и кричали «ура!», ораторы призывали послать Сталину телеграмму приветствия. Над подъездом грязелечебницы прикрепили транспарант из красной ткани, белыми большими буквами на нем было написано: «Вперед в лучах сталинского солнца в счастливое будущее в единой семье советского народа!» По радио выступил министр внутренних дел, сказал, что в стране нет оккупации, что Красная Армия здесь для защиты наших границ, поскольку судьба Бельгии, Голландии, Дании и Норвегии показала, что малые страны не в состоянии защитить себя в военном плане. А другой министр информировал, что отныне в военных частях республики будет введена должность политрука.

Алфред теперь слушал «Филипс» и обсуждал происходящее в мире с Тайдеманом. Это именно он, Тайдеман, сыронизировал в адрес постоянства политических привязанностей и клятв в дружбе:

– Вчерашние союзники – сегодня едят друг друга.

Это в адрес англичан, которые потребовали сдачи им больших французских кораблей или же чтобы французы их потопили. А когда французы не согласились, то пошло-поехало: расстреляли «Дюнкерк» и «Прованс» из пушек. А по приказу министра внутренних дел за болтовню наказали штрафом в три тысячи крон семерых граждан Главного города, других болтунов заключили на девяносто дней в тюрьму.

В городе Журавлей местами отключили электричество, а на двери ратуши вывесили приказ, который позже был напечатан и в газете «Наша Земля», чтобы все велосипеды в городе были обязательно зарегистрированы, а для выхода в море рыбакам необходимо иметь пропуск, в котором должно быть указано расстояние, на которое им разрешено удаляться в море. Отныне рыбацкие пристани будут охраняться военнослужащими.

Короля во всей этой неразберихе огорчало то обстоятельство, что «Дневная газета», которая обычно состояла из двенадцати полос, сократилась до шести и больше не печатали комиксов про Фантомаса. Основным содержанием оставшихся шести полос стали большие портреты вождей Советского Союза, а портрет Сталина помещался во всех газетах каждодневно. На улицах, прикрепленные к стенам зданий, вывешивались портреты Сталина, Ленина, Маркса и Энгельса. Но и портреты Гитлера печатались, как союзника Советов.

А над городом Журавлей ежедневно кружились в небе «храбрые сталинские орлы» – маленькие тупоносые самолеты, за которыми Король, Валдур и Свей наблюдали с Каменного моста.

В доме на углу Большой Портовой и Закатной жизнь кипела в напряженном трудовом ритме: в столярной мастерской, которую справедливо можно было назвать мебельным цехом, Алфред принимал заказы и демонстрировал свои образцы, стругал, пилил, красил, полировал, свистел, пел, играл на аккордеоне самому себе, на гитаре – тому, кому сделал гитару, на мандолине – тому, кому изготовил мандолину. Заказывали мебель и разное другое гражданские и военные. Военные, само собой разумеется, русские офицеры. Особенно много заказывал Алфреду офицер, которого Хелли называла господин Чуть-Чуть. Он-то сам говорил, что не господин вовсе, а называть его следует селтсимеез, то есть товарищ. Но Алфред не был офицером, в армии он дослужился до чина фельдфебеля, в гражданской жизни – столяр, поэтому считал, что не годится ему к майору обращаться как к равному. А между собой называли его Чуть-Чуть.

Этот длинный офицер, заказывая мебель, например столы, просил их делать чуть-чуть повыше, потому что сам он был длинный, и он показывал Алфреду рукою, на сколько именно нужно выше: «Чуть-чуть».

Чуть-Чуть заказывал Алфреду много мебели, любил много рассказывать и расспрашивать. Но когда люди говорят преимущественно руками, то есть разводят ими – дескать, не понимаю, то многого не расскажешь. Платил Чуть-Чуть не торгуясь. Тайдеман это объяснил тем, что:

– У него карбованцев… Им их мешками дают. А их карбованец ходит здесь наравне с нашей кроной, которая на самом деле стоит в десять раз дороже, вот они теперь на свои бумажки и хватают не разбираясь.

В прачечной-кухне рядом со столяркой кипела работа у Хелли Мартенс, в двух котлах кипятились солдатские портянки, рубашки и кальсоны, наволочки и простыни. Все это привозили солдаты на повозках, запряженных лошадьми, или на маленьких грузовичках, а Король вертелся рядом, пытаясь наладить контакт с марсианами, и принюхивался к запахам бензина, кожи, махорки, навоза.

Все было ужасно интересно.

Король подружился с толстым солдатом, который часто привозил белье на маленьком грузовичке. Королю нравился и сам этот веселый солдат, и его машина. Имя солдата звучало для слуха Его Величества непривычно: Поликарп. Король сократил это трудное имя, произнося лишь вторую его часть, то есть Карп, что означало на употребляемом на острове языке вполне понятный предмет – коробку.

Он так и называл толстого солдата. Солдат не столько был толст, как широк.

Карп всегда радушно отзывался. Он так же, как Алфреду Чуть-Чуть, всегда много всякого-разного рассказывал Королю и тоже что-то показывал большими руками. На одной его руке, на тыльной стороне, Король заметил татуировку, но он тогда еще не знал, что такое татуировка: ему никто из советников такое явление еще не объяснил. На руке солдата была нарисована голая тетя с рыбьим хвостом. Король даже пытался выяснить, почему не смывается эта рыба, когда Карп моет руки, или он совсем их не моет?..

Хотя Король и слушал рассказы Карпа предельно заинтересованно, не понимал ничего, как и тот, в свою очередь, не понимал многого из того, что ему из своей жизни рассказывал Король. Но Карп Короля понимал больше, потому что прожил дольше.

У Карпа были синие веселые глаза, большой рот, широкий нос и толстые губы, светлые густые короткие волосы стояли торчком. Он был похож на негра, которого Король видел в журнале на чердаке хутора Сааре. Так что, подумал Король, если бы негр был белый, то был бы похож на Карпа.

Королю очень нравилось, когда Карп рассказывал ему то, что он не понимал, – нравилась речь Карпа, когда слова чередовались быстрыми шипящими или рокочущими звуками, которые то и дело прерывались громким раскатистым хохотом рассказчика. Карп смеялся так вкусно, так широко открывал большой рот, точно бегемот, что и Королю хотелось тоже рассмеяться. Король-то не понимал, чему смеется, но все равно. И они вместе заливались, как два колокола, один «бил» низким басом, другой тонко звенящим дискантом.

Королю нравилось общаться с Карпом и обращался он к нему:

– Мой белый Негр.

В этом и нет ничего удивительного, короли везде на земле всегда любили солдат. Любили они солдат каждый на свой лад, но в любом случае солдатам любовь королей ничего хорошего никогда не сулила, потому что короли любили и войну. Люксембургский Король войну любил, разумеется, лишь потому, что ее не знал. Он в том же журнале на чердаке с портретами русского царя и картинкой негра видел также картинку с солдатами где-то в атаке у Севастополя.

Он, конечно, знал, что солдаты – храбрые люди, совершают подвиги, а поскольку Король был абсолютно храбрым человеком, он должен был любить войну, так же и Свен с Валдуром – они обожали воевать. А чтобы воевать, необходимо иметь оружие. Этот факт сам по себе уже достаточная причина, почему в мире никогда не кончаются войны: чтобы воевать, нужно оружие, а, следовательно, тем, кто делает оружие, нужно, в свою очередь, чтобы воевали. Король, конечно, не ломал над этим вопросом голову, потому что ни один советник ему эту сторону войны не освещал. Пока же ему, как другим королям, было необходимо иметь оружие, а приличного оружия у него не было.

У Свена и Валдура были сабли и револьверы, купленные в магазине. Королю Алфред вместо револьвера увы, купил в магазине… лобзики.

Король сам для себя изготовил кое-что, но выглядело это, конечно, несовершенно, даже немного убого, если по-честному. Поэтому-то и засмеялся от души Карп, когда в очередной раз привез белье и увидел Короля, расхаживающего с гордым видом со своим самодельным оружием. Карп не стал критиковать королевское вооружение. Он молча помог Хелли Мартенс внести тюки с бельем в кухню, помог ей также растопить котлы и завел речь о том, как, должно быть, нелегко одной выстирать столько белья – прокипятить, прополоскать, выкрутить, что это, в сущности, мужская работа. Но Хелли Мартенс понимала по-русски даже меньше, чем, скажем, Король, и уже хотела было побежать за соседкой, которая по-русски свободно говорила, поскольку они, соседи, родом с Украины, но в этом не было нужды: Карп, нашедший сухую доску, уже вырезал карманным ножом из нее что-то. Так Хелли и не удалось объяснить, как она приняла себе в помощницы за еду и плату младшую сестру Алфреда Сесси, а она, проработав недели две, сочла эту работу недостойной для себя, честной крестьянки, а воздух города Журавлей – вредным для здоровья.

А воздух действительно городской. Каждый согласится, что в городе, в котором пять тысяч населения, мясокомбинат, мельница, несколько магазинов, три автомобиля и два десятка лошадей, уйма собак и кошек, а можжевеловый лес аж за два километра за чертой города… каждый согласится, что воздух этот не может сравниться с воздухом, скажем, деревни Звенинога. Опять же эти уборные и золотари… Даже Алфред уже через две недели после их переезда в город сказал однажды в конце недели Хелли:

– Надо отвезти ребенка на хутор подышать чистым воздухом.

Так что Сесси была права. На хуторе Сааре была ведь только одна уборная.

Но Карпа наверняка бы эта история не интересовала, к тому же он всецело поглощен работой. Он оказался великолепным резчиком по дереву и за какие-то полчаса вырезал из дощечки совершенно натуральную винтовку. Конечно, она была меньше, чем настоящая, но похожая на сто процентов. Король был восхищен. Он не стал мудрить над вопросом, приличествует ли вообще человеку его сана таскаться с обыкновенным винтарем – ни у кого же такой вещи и быть не могло! Даже Алфред, осмотрев поделку внимательно, повертев в руках, сказал:

– Умело.

Коротко. Король знал – это уже похвала.

Король жил. Сколько он себя помнил, никогда не было в его делах такого размаха: из одного дома – в другой, из другого – в третий.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю