355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Ахмедхан Абу-Бакар » Тайна рукописного Корана » Текст книги (страница 2)
Тайна рукописного Корана
  • Текст добавлен: 19 сентября 2016, 13:54

Текст книги "Тайна рукописного Корана"


Автор книги: Ахмедхан Абу-Бакар



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

– Надеюсь, следы коня Абу-Супьяна я найду на этой стороне? – и Саид показал на юг.

– Да, там…

– Прощайте! Мне надо спешить! – крикнул он и ветром унесся из аула. «Чем горячее огонь, тем дальше приходится засовывать руки в него», – с досадой подумал Саид Хелли-Пенжи.

Недовольно посмотрели ему вслед люди.

– Странный кунак, очень странный. У тебя он не вызвал недоверия, сын Али-Шейха?

– Удивительно, но и мне он показался каким-то странным, – ответил Мустафа. – Уж очень глаза у него бегали и все лицо выражало подозрительную тревогу.

– А что ему понадобилось от тебя? Если это не семейная тайна, может, расскажешь, в чем дело.

– Да нет тут никакой тайны. Ему тоже вдруг понадобился коран с медной застежкой.

– Вах, вах, не тот ли самый, что ты великодушно отдал Абу-Супьяну?

– Другого такого у нас нет и не было.

– Тут что-то не то… Боюсь, с этой книгой связана какая-то тайна.

– Не думаю. Если бы тут была какая-нибудь тайна, отец не скрыл бы ее от меня…

– Чует мое сердце, быть беде…

– Не надо гадать, почтенный. Да будет милостив аллах и избавит людей от бед и горя…

– Может, в этом коране тайна святости владельца его?

– Не знаю. Лучше бы я захоронил его вместе с отцом.

– А отец завещал тебе так поступить?

– Нет. Он же ничего не успел сказать.

– Да, тут все что-то странно… Сколько войн я пережил в нашем краю, но так тревожно на душе у меня никогда не было. Поверите ли, почтенные люди, словно бы мне подарили какую-то радость, а я вот ее теряю… Хочу уберечь, но не ведаю как!

– Старость это, почтенный, старость. Мозг твой серым стал, вот тебе и мерещится счастье. В молодости его не было, а на старости хоть бы и явилось, так на черта оно…

– Может, и пригодится. Ты будто знаешь, какое оно, словно купался в его голубых лучах.

– А ты знаешь?

– Не знаю.

– Ну так и замолчи. Не будоражь людям души. Выдумал еще – голубые лучи. Счастье у каждого свое бывает, как и папаха.

– А у меня вот и папахи нет. Может, в ней бы отыскал счастье…

– В папахе что другое найдешь, только не счастье.

– Ты что это, собачий сын, насмехаться надо мной вздумал?

– А чего глупости говоришь?

– Глупее людей, чем в твоем роду, нигде не было, ослиное отродье!

– Что ты сказал?

– То, что слышал!

– Да я из тебя душу вытрясу! Правду говорят, дом вороны отыщешь по карканью.

– Сдержите их, люди! Что они, ума лишились? Где это видано, чтобы счастье искали в драке.

Два человека почтенного возраста и правда чуть не сцепились друг с другом. Не миновать бы беды, не вмешайся в их свару Мустафа:

– Очнитесь, люди! Вспомните, где вы находитесь. Хотя бы один день чтите память Али-Шейха.

Едва ли ссора улеглась бы от этих слов Мустафы, но тут вдруг подошел какой-то человек. Стройный, в белой черкеске с газырями из слоновой кости, в рубашке с застегнутым до самого подбородка воротом, на черкеске пояс кубачинской работы, на поясе оружие: кинжал и наган в кобуре; на голове белая чалма с красной лентой, красный башлык, лицо волевое, грустное, но благородное, широкие плечи, мужественная осанка, на ногах хромовые сапоги. Он вел на поводу белого коня, через седло которого был перекинут завернутый в бурку человек. Пришелец молча сделал знак, чтобы помогли снять ношу. Люди бросились к нему. Сняли бурку, положили на землю, развернули и… ахнули. На ней лежал бездыханный Абу-Супьян!..

Да, это был Абу-Супьян. Не только Мустафу, всех потрясло случившееся. Мустафа в душе укорял себя, что отпустил старика одного. «Ведь мог же послать с ним племянника, – думал он. – Не было бы тогда беды».

Мустафа обернулся к тому, кто привел белого коня с черной ношей.

– Его убили? – спросил сын Али-Шейха.

– Да. Вы знаете этого человека?

– Как не знать уважаемого Абу-Супьяна, он только перед заходом солнца распрощался здесь с нами!

– Я нашел его распростертым на молитвеннике у родника в Талгинском ущелье.

– О мусульмане! Убить человека во время молитвы! Что может быть подлее. Кто же его убил?

– Вот я бы тоже хотел это знать.

– Кто ты? – спросил настороженно Мустафа.

– Я Хасан сын Ибадага из Амузги.

– Что?..

– Ты Хасан из Амузги?

– Почему это вас удивляет? Да, я – Хасан из Амузги, к вашим услугам, приехал приветствовать почтенного Али-Шейха и пожелать ему доброго здоровья на много лет…

Люди окружили человека в белой черкеске. Мустафа готов был броситься на него и схватить за горло, но не дремал и тот, кто назвал себя Хасаном из Амузги. Стройный, легкий, готовый к отпору, он настороженно оглядел всех, попятился назад, и в мгновение ока в руке его уже был наган…

– Вы что, люди, рассудка лишились?! Не спешите. Разделаться с недругом никогда не поздно. В наших горах и без того немало людей погибает по недоразумению. Призовите-ка лучше на помощь рассудок. Не шутите, почтенные, и попросите сюда Али-Шейха. Он вам объяснит, кто я!

– Тебе, выходит, неизвестно, что уважаемого Али-Шейха уже нет среди нас?

– Что с ним? И его убили?

– Нет, он умер своей смертью. Мы сегодня похоронили его.

– О аллах! А кто же теперь несет бремя старшего в его роду?

– Я, Мустафа, его сын. А ты бы лучше сказал истину, кто ты есть.

– Я уже сказал вам, Хасан сын Ибадага из Амузги, вот кто я.

– Хасан из Амузги убит в Большом ореховом лесу, об этом нам сообщил его брат.

– Я так и думал. И давно он убрался отсюда?

– Кто?

– Тот, кто назвался моим братом? Трусливый шакал ему брат, а не я!

– Не больше часа назад. Он здесь долго не задерживался.

– Что ему нужно было у вас?

– Сначала мы хотели бы знать, что нужно тебе?

– Надеюсь, это о чем-нибудь скажет, – Хасан из Амузги сунул в ладонь Мустафы газырь.

Тот раскрыл ладонь и еще больше растерялся.

– Но точно такой же газырь дал мне и человек, назвавшийся твоим братом.

– Это не тот газырь, который должен был быть предъявлен. Да и нет у меня никакого брата! Это матерый волк – Саид Хелли-Пенжи, он украл у меня газырь с запиской. И ты, конечно, отдал ему коран с медной застежкой?

– Нет.

– Очень хорошо сделал. Рукописный коран твоего отца нужен мне сейчас, немедленно!..

– Нет его у меня…

– Как нет? А где же коран?

– Абу-Супьян попросил отдать ему, и я не смог отказать столь уважаемому человеку.

– Ты вручил ему его смерть!

– Нет, нет! Я и не думал об этом! – вскричал встревоженный Мустафа. – Прошу, не обвиняйте меня, я ни о чем не ведал. Хоть бы знать, кто его убил? Если ты Хасан из Амузги, ты должен знать, кто убил Абу-Супьяна. Мы отомстим. Я и четверо его сыновей! Говори – кто?

– Да что теперь говорить! Эх, не повезло же!..

– Кому не повезло?

– Мне. Опередил этот выродок, зверь двуногий.

– О ком ты?

– О том, кто назвался моим братом. Это он убил Абу-Супьяна.

– Кто «он»?

– Я же сказал – Саид Хелли-Пенжи. Прощайте, мне надо спешить. Передайте сыновьям Абу-Супьяна мое сочувствие. А вы, почтенные агачаульцы, запомните: пуля для Хасана из Амузги еще не отлита, не торопитесь меня хоронить. До встречи… Мустафа сын Али-Шейха, я бы сам отправился с тобой к сыновьям Абу-Супьяна, но мне очень надо спешить. Время дорого…

Да, это истинно был Хасан из Амузги, Хасан из древнего рода кузнецов. Недаром говорится, что первым человеком на земле был кузнец – имеющий дело с огнем.

– Хасан из Амузги, скажи мне, не скрыта ли тайна в этом коране? – спросил Мустафа.

– Ты угадал.

– И отец не открыл мне ее!

– Не упрекай досточтимого Али-Шейха. Значит, так было надо. Будь здоров! И вам долгих лет, почтенные! Хасан сын Ибадага из Амузги вам этого желает.

И он ушел, ведя на поводу свою белую лошадь, и оставил растерянными еще более взволнованных агачаульцев. Столько всего обрушилось на них за день. И разобраться трудно. События вроде и не связаны между собой, а если вдуматься, все скручено в один узел.

Хасан из Амузги, сын кузнеца, окончил кубачинское медресе, потом реальное училище. Он знал арабский и русский языки, а в кузне бакинских рабочих, как говорили его сородичи, выковал себя до полной силы. Хамшари – друг по несчастью. Так бедняки бакинцы называли людей, приезжающих к ним на заработки. Нефтепромышленники драли с пришлых хамшари семь шкур. Потом добытый кусок хлеба застревал в горле. Так было, пока возмущение униженных не вырвалось наружу, пока все бедняки не сплотились и не восстали в едином порыве против дворцов и их владельцев. А рабство на этих кустарных нефтяных промыслах Кавказа, по утверждению некоего паранга,[7]7
  Паранг – француз.


[Закрыть]
доходило к тому времени до таких пределов, что человека там поистине превращали в тягловый скот. Жизнь была подобна аду: по семьдесят – восемьдесят душ обитали в одном грязном бараке, в темноте, в сырости, в холоде. Болезни уносили сотни жизней. Нищета была непередаваемая, а штрафы росли и росли. Драли их за все: за медлительность, за курение во время работы, за поломку колеса, за обрыв приводного ремня… Работали люди по колено в грязи, чаще босые или в лаптях из сыромятной кожи, которые от сырости растягивались до невероятных размеров, отчего ноги тяжелели, а тепла никакого не было. Колеса на вышках крутили и люди и лошади, умирали тоже и люди и лошади. А саваном людям служили бязевые кушаки, которыми были обмотаны латаные-перелатаные бешметы.

В эти места царские власти все больше ссылали непокорных из центральных губерний России. Правительство оставляло без внимания просьбы местной администрации о том, чтобы во избежание беспорядков в среде промысловых рабочих прекратили или хотя бы ограничили приток ссыльных.

Можно представить, какой гнев рождался в душах обитателей эдакого ада. И гнев этот не раз вырывался, как пламя из зева земли, пока наконец не поднялось настоящее восстание, в огне которого закалился и Хасан из Амузги сын Ибадага, тоже ушедший в жизнь на поиски счастья. Он стал среди горцев почти легендарным. Трижды осужденный на разные сроки тюремного заключения, дважды приговоренный к смертной казни через повешение, Хасан всякий раз чудом спасался. Один раз спасла его дерзкая смелость, а во второй раз из петли, что была подвязана к нефтяной вышке, Хасана вызволили верные друзья… Вот почему и слагались легенды, будто он наделен способностью воскресать из мертвых.

Человек риска и необыкновенной храбрости, Хасан из Амузги тем не менее на всю жизнь запомнил урок, данный ему комиссаром Али-Багандом, человеком железной воли, закаленным в суровом горниле битв за счастье народа. Он был популярен как первый командир революционного кавалерийского полка, храбро сражавшегося за власть Советов на Северном Кавказе не только в горах Сирагинских, но и в горах Табасаранских и в степях кумыкских.

Посылая однажды Хасана из Амузги на выполнение особо важного задания, Али-Баганд рассказал ему о случае, что произошел как-то с ним самим в Большом ореховом лесу, где во все времена кишмя кишели всякого рода головорезы и грабители и куда, под видом абреков, просочились ищейки имама из Гоцо и князя Тарковского. Али-Баганд вез прокламации, обращенные к горцам, служившим в отрядах и полках имама и князя. Прокламации призывали всех, кому дорога свобода народа, кто не желает быть в рабстве у богатеев, князей и других власть имущих, кто не намерен укрываться в скорлупе своего личного благополучия, в это тяжелое для советской власти время, когда она истекает кровью, вступать в отряды красных бойцов. В прокламациях не скрывалось, что вопрос, быть или не быть, стоит перед народом острее, чем когда бы то ни было.

Али-Баганд мог бы все это сказать словами, но очень уж велика была у горцев вера в написанное на бумаге, да еще арабскими буквами. Вот почему и повез Али Баганд прокламации, рискуя жизнью. Ехал он на арбе, запряженной облезлыми быками. Драгоценный груз был спрятан под мешками с ячменем и кукурузой. Али-Баганд словно бы возвращался с базара из Таркама, куда нужда и большая семья погнали его с гор в такую лихую пору. Очень скоро конные головорезы остановили его, отняли зерно, содрали черкеску, не дав ему времени вынуть из ножен кинжал, и приказали, себе на потеху, плясать, обещали, коли спляшет, вернуть ему арбу. Что оставалось делать Али-Баганду, в арбе-то ведь под мешками прокламации. И он заплясал, хотя прежде никогда в жизни не плясал, и не потому, что не мог, а просто не до того ему было. Вокруг поднялся дикий хохот, хлопали в ладоши, подбадривая танцора, радовались тому, что дано им унизить человека, посмеяться над ним… Али-Баганд выбился из сил, остановился, глянул на своих мучителей – не довольно ли с них, но не тут-то было, абреки вошли во вкус и заорали:

– А теперь танцуй женский танец.

Али-Баганд побагровел, и он уже готов был броситься на краснолицего наглеца, что стоял ближе всего, и задушить его в руках на весу, но вовремя сдержал себя: что толку, ведь и его тогда пристрелят, а он непременно должен довести до конца порученное ему дело. Пришлось пренебречь своей обидой и злостью и, более того, притвориться смиренным.

– Так я ведь и танцевал женский танец, – сказал он, – умей я танцевать мужской танец, разве довел бы вас до такого смеха!..

Обалдевшие абреки не поняли скрытой иронии, они снова загоготали и отпустили Али-Баганда с его арбой. Так прокламации были доставлены туда, куда надо…

Хасан из Амузги понял, к чему клонил в своем рассказе комиссар, и с тех пор, несмотря на буйность характера, зарубил себе на носу: во имя главной цели надо избегать безрассудства, ради этого не грех иной раз и самому отважному мужчине сплясать женский танец.

Вот каким он был, Хасан из Амузги сын Ибадага.

Глава вторая

Хозяин талгинского хутора

Исмаил, как вы уже знаете, некогда тоже был бедняком. Он родом из того самого аула нищих, где девушка выходила замуж только за того, кто попрошайничал в других аулах – дал изгрызть собакам не меньше четырех палок.

Ему долго не везло. За что бы ни брался, все у него выходило не так, как у людей. Зная всего две суры из корана, он столь рьяно молился, что продырявил не один молитвенник, а в святые не вышел. Не раз взывал к аллаху: «Если ты есть творец добра, то где же оно, твое добро? Почему так несправедливо распределено? Почему зла на земле во сто крат больше, чем добра?..» Не получив ответа на свои многочисленные вопросы, Исмаил усомнился в могуществе неба и спустился с гор в предгорье, словно бы покинул трон небесного владыки, и, как ласточка вьет себе гнездо, слепил небольшой домик на земле, что у самой лечебной грязи. А вскорости, прикинув, что к чему, почувствовал вдруг себя земным владыкой, заявил всем в округе, что всех, кто без его ведома воспользуется грязью, не минует смерть.

Чего не сделает болезнь? Люди вынуждены были лечиться. И они шли на поклон к Исмаилу. Так-то он и стал богатеть. И очень скоро пошла гулять окрест его любимая поговорка: «Кошка ловит мышь не для аллаха, а для брюха». А брюхо, надо сказать, он отрастил изрядное, словно бочку вина перед собой носил. И очень это ему досаждало. Горевал Исмаил не только о том, что толст и что неплохо бы серину с головы сдуть. Он частенько мечтал скинуть бы и годков эдак тридцать. Но при этом забывал, что тридцать лет назад его никто знать не знал, даже собаки не замечали. Нет, Исмаил хотел, скинув годы, остаться таким же богатым и обладать всем, что имеет. Советская власть было лишила его неправедно нажитого добра. Причем советская власть предстала перед ним на его хуторе в образе двоюродного брата – Хажи-Ахмада, бывшего батрака, ставшего председателем ревкома. Исмаил тогда сделался тише воды, ниже травы, старался казаться угодливым. Если, мол, Хажи-Ахмад желает жить в его сакле, пожалуйста, почему нет. Если пастбища и отары хочет раздать людям, тоже пожалуйста, о чем разговор. Решив, что все пропало и ждать лучших дней нечего, он сдался, хотя горевал, что вот ведь был богатым человеком, в отарах не сосчитать было овец, а Хажи-Ахмад, наоборот, был так беден, что и ветру бы нечего вымести из его сакли…

Однажды, правда, Хажи-Ахмад все же разжился – приобрел одну овцу, то ли хуторяне над ним сжалились, то ли мечеть, – и попросил он Исмаила взять овцу в свою отару на зимовье, в надежде, что по возвращении баранты в горы будет у нее приплод. Исмаил не отказал ему в этом. Но когда отара вернулась на летние пастбища, оказалось, что волк по дороге зарезал одну овцу и, как утверждал Исмаил, это была именно овца злополучного Хажи-Ахмада.

– Судьба, выходит, твоя такая! – с деланным сочувствием сказал тогда Исмаил, обращаясь к двоюродному брату.

– Да, – задумчиво молвил Хажи-Ахмад, – трудно, наверное, было бедняге.

– Кому? – сдерживая усмешку, спросил Исмаил.

– Как кому? Волку. Легко ли в тысячной отаре отыскать именно ту овцу, которая принадлежала мне!

И ушел тогда из аула Хажи-Ахмад, ни слуху ни духу от него больше не было. Но вдруг, когда отрекся белый царь от престола, а вслед за ним и Керенский полетел, Хажи-Ахмад объявился в горах, да не кем-нибудь, а председателем ревкома на всей Талгинской долине. Они-то и поделили вместе с Хасаном из Амузги все, чем владел Исмаил, – пастбища, поля и отары – между бедняками…

И вдруг вернулась к Исмаилу радость: под натиском контрреволюции пала советская власть. Большевики покинули аул, уехал и Хажи-Ахмад, оставив жену свою в сакле Исмаила…

Тут-то и проснулся в Исмаиле зверь. Он вернул себе все, что у него отобрали, и даже больше того. А уж куражился, не одну семью заставил слезами обливаться.

– Вы все отныне мои ралиты,[8]8
  Ралиты – подневольные, зависимые.


[Закрыть]
 – заявил он, – а ралиты обязаны отбывать повинность. Вот и будете каждый по три дня на пахоте работать, потом тоже по три дня на жатве, на сенокосе, на доставке дров, и так на всех видах работ…

Но это еще не все. Позвал он однажды к себе жену бывшего председателя ревкома, а своего двоюродного брата Хажи-Ахмада и приказал, да еще и при гостях – смотрите, дескать, каков я:

– Сними-ка с меня сапоги!

Горянка удивленно уставилась на него и не повиновалась.

– Ты что, оглохла? Кому говорю, сними сапоги! – взревел Исмаил.

– Ты мне не муж и голоса на меня не повышай, – с достоинством проговорила женщина.

– Ха-ха! Слыхали, голоса на нее не повышай! Большевистская подстилка! – Исмаил вскочил и огрел ее плетью. – На колени, сука!

И он заставил ее пасть на колени перед ним, не убоявшись людского упрека, что вот, мол, до чего дошел, меряется силой с женщиной.

А наутро, хотя в душе было опасение, что ему, чего доброго, такое, может, и не сойдет, Исмаил велел вывесить шаровары жены председателя ревкома всем на обозрение на базарной площади: вот, мол, вам ваш позор, большевики. Горянка не перенесла оскорбления, бросилась со скалы в пропасть и погибла.

С того дня Исмаил готов был на любые жертвы, только бы не вернулись большевики, одно упоминание о которых бросало его в дрожь. Он одарил всех, кого мог, – раздал свою баранту – только бы оберегали его, нанял людей, вооружил их и превратил свой хутор в неприступную крепость, с часовыми и верховыми дозорными. Но покоя у Исмаила тем не менее не было. Да и не удивительно, если самыми приближенными людьми у него были изгнанный аульчанами за воровство Мирза из Нараула, человек, о каких говорили «может из могилы саван выкрасть», и одноглазый борец Аждар из аула Хабдашки, опозорившийся среди других борцов тем, что применял недозволенные приемы, за что его ослепили на один глаз и к тому же пообещали, если осмелится снова выйти против соперников, второго глаза лишить. Исмаил подобрал этих отверженных и удостоил особого доверия – поручал им самые темные дела, вплоть до убийства.

В последнее время и Мирза и Аждар занимались главным образом тем, что добывали оружие, так как пока еще не все Исмаиловы люди были вооружены.

Этой ночью они вернулись из очередной своей вылазки в Порт-Петровск.

– Сколько вы достали оружия? – спросил Исмаил, приглашая их отведать мяса, отваренной бараньей головы.

– Четыре винтовки и два нагана, – доложил Мирза.

– И еще один маузер, только Мирза хочет его присвоить, потому и не говорит о нем, – объявляет Аждар, усмехаясь своим налитым кровью единственным бычьим глазом.

– Уважаемый Исмаил, этот маузер с патронами я оставлю для себя, – водянистые, с набрякшими веками глаза Мирзы жадно впились в блестящую деревянную кобуру.

– А ну дай-ка его сюда! – рявкнул Исмаил.

– Исмаил; прошу тебя… Я добыл его, рискуя жизнью…

– Мяукай не мяукай, ты не моя кошка! – Исмаил схватил Мирзу за нос. – Положи сюда. О, да он новенький! Откуда такой? Кому он принадлежал?

– Человеку в кожанке.

– Большевику?

– Похоже, он был из комиссаров.

– Значит, большевик. Ты убил его?

– Не знаю. Я залез в один дом, на второй этаж, смотрю, там человек спит. А оружие лежит на столе. Я взял его. А когда хотел сундук открыть, человек проснулся, пришлось выстрелить в него. После этого я выбросился из окна и…

– Верен ты, я вижу, своей привычке. Ну что ж, и это добро… А маузер останется у меня. Ты себе еще достанешь. Какой же я хуребачи,[9]9
  Хуребачи – начальник, командир крепости.


[Закрыть]
если у меня не будет такого оружия?.. – И Исмаил приспособил кобуру с маузером себе на пояс. – Ну и тяжелый же, черт бы его побрал! – крикнул он довольно. – Ничего, зато вид солидный, теперь не стыдно и турка встретить…

– Он один едет?

– Не знаю, может, и один. Хотя в такое смутное время, да еще офицер, едва ли он решится ездить один. Надо его достойно принять. К тому же из Астрахани вернулся мой племянник, царский офицер.

– И где же он сейчас?

– В Петровске задержался. Слыхал я, правда, что он вроде бы с большевиками снюхался, но я не верю в это. Он всегда любил и уважал меня и сейчас будет делать то, что я от него потребую. А вы сегодня не очень-то разжились. Винтовки мне не нужны. Я же говорил, что мне бы пулеметов или пушек. На каждый бы угол крыши поставить…

– Да что ты! – ахнул Мирза. – Крыша провалится. Ведь такая тяжесть.

– Да и как их поднимешь на крышу? – поддакнул Аждар.

– Поднять-то бы можно, но кто стрелять из них станет, это ведь не наган.

– Пока что надо сначала достать их, а затем и стрелять научимся: коли придут на подмогу кошки, и мышиную силу преодолеть можно. – Исмаил вдруг насторожился: – Тихо, слышите… Кто-то скачет. Да, да, именно к моему дому скачет. Не турок ли легок на помине, да чтоб в роду его все передохли. А может, племянник мой, Сулейман? Хорошо бы. Он офицер, вот ему бы я и передал командование моими людьми. А ну, быстро в ту комнату. Чтоб ни слуху ни духу вашего не было!

Исмаил показал им на дверь в смежную комнату и вышел встречать поздних гостей.

Не отворяя ворот, он крикнул:

– Эй, кто бы вы ни были, надеюсь, зла не таите! Но хотел бы я знать, кто осчастливил меня?

– К тебе мы, уважаемый Исмаил. Дело у нас. А зла к тебе нет никакого.

– Знакомый вроде голос, а угадать чей не могу…

– Встречаться нам с тобой еще не доводилось, но я буду рад знакомству с таким ученым человеком.

– А что за дело у тебя ко мне? – Исмаилу очень польстило услышать в свой адрес высокое слово «ученый».

– С каких это пор, еще не открыв ворота, горец спрашивает кунака о деле? Не думал я, что столь уважаемый в округе человек, как ты, Исмаил, способен на это. Что же, мы уйдем искать следы копыт своих лошадей, только скажи нам, где еще поблизости есть человек, умеющий читать коран…

– Вы что, пугать меня вздумали? Да я вас сейчас! Вот только свистну, и мои бойцы…

– Ты не понял нас, почтенный Исмаил. Нам срочно нужен человек, который может прочитать некоторые родовые надписи на полях одного корана…

– Так бы давно и сказали… Лучшего, чем я, чтеца вам едва ли найти…

Чтение Корана

Ворота наконец открылись, и во двор въехали трое. Один был Саид Хелли-Пенжи, а двух других он, видно, где-то подобрал по дороге. Саид Хелли-Пенжи находил друзей так же легко, как и терял их.

Исмаил вгляделся в гостя. Лицо квадратное, безусое, но щетинистое, темное и шрам на лбу. Брови густые, широкие, губы тонкие, плотно сжатые, желто-воскового цвета подвижные глаза, на голове папаха из стриженой овчины. И все это на непомерно толстой шее.

– Мы прослышали о твоей большой учености, почтенный Исмаил, и только поэтому осмелились потревожить тебя, – проговорил Саид Хелли-Пенжи, заметив при этом, как внимательно рассматривает его хозяин дома.

– А мои дозорные что ж, разве вас не встретили? – несколько удивленный спросил Исмаил.

– Они, видно, немного задремали, – улыбнулся в ответ Саид Хелли-Пенжи.

– Но ничего, завтра я им припомню, что сладко, а что горько. Проходите, гости.

– Спасибо, уважаемый, да не иссякнет радость в этом доме, у нас очень мало времени.

– Могу ли я узнать, кто вы?

– Люди, ищущие добро.

– Хорошо сказано. Все живые ищут добро.

– Но не все его находят, хочешь ты сказать?

– Что верно, то верно, каждому небо дает свое. А не знаешь ли ты, что приключилось с тем, кто хотел расширить дыру своего благополучия?

– Не доводилось слыхать.

– Был такой случай, во сне одному бедному сапожнику явился ангел и, показывая на разного размера дыры в худом сите, сказал, что это судьбы людские. «А твоя, – сказал он сапожнику, – вот эта», – и ангел показал на самое маленькое отверстие в сите. Бедняк, у которого в эту минуту в руках оказалось шило, решил немного расширить пределы своей судьбы и… проснулся с диким криком. Шило, которое и правда было у него в руках, сапожник воткнул себе в ноздрю. Ха-ха! Вот ведь как бывает!..

– Да, бедняку и во сне не везет.

– Ой, не говори! Я и раньше даже и бедняком-то не был. Ведь для того, чтобы называться бедняком, тоже надо что-то иметь, а у меня вообще ничего не было.

– Да, почтенный Исмаил, аллах над тобой смилостивился.

– Э, нет! Аллах не поможет, если у самого у тебя нет этих, как их называют…

– Добрых всходов…

– Вот, вот! А как твое имя?

– Саид Хелли-Пенжи.

– Так это ты и есть! Слыхал я о тебе, гроза Кара-Кайтага. Это, выходит, я тебя остерегался, не посылал своих отар через Большой ореховый лес?..

– Зря боялся, – пробормотал Саид Хелли-Пенжи, а про себя подумал: «Если бы кто явился с твоим именем, я бы его на первом суку сушиться повесил».

– Ну это ты сейчас так говоришь, когда нужда у тебя во мне. Знаю я вас, абреков.

– Каждый добывает свой хлеб, как умеет, – прикинулся обиженным Саид Хелли-Пенжи.

– Да ты не сердись. По мне, абрек лучше, чем большевик. Абрек если и возьмет, то не все, а большевики, того и смотри, дотла разорят…

– В доме, надеюсь, никого больше нет? – перевел разговор ближе к делу Саид Хелли-Пенжи.

– Есть, как же нет. Жена и дочери мои. Они, правда, все спят давно. А у тебя что, тайна какая? Выкладывай давай. Очень я их люблю, тайны всякие…

– Да нет у меня никакой тайны. Вот коран у нас, на полях которого на какой-то из страниц должно быть написано… об отце этого человека, – придумал на ходу Саид Хелли-Пенжи, глянув на одного из своих спутников. – Мы его ищем, говорят, богатый он. Может, тут обо всем и написано?..

– Дайте-ка сюда, а вы садитесь да ешьте, налегайте на мозги, они вкуснее всего, я их очень люблю.

«Оно и видно, что у тебя бараньи мозги», – подумал про себя Саид Хелли-Пенжи.

Исмаил принялся рассматривать книгу.

– Коран рукописный, – сказал он наконец, – я его где-то вроде видел. А чем вы, кстати, заплатите мне за чтение?

– Да разве это такой уж большой труд? – удивился Саид.

– Труд не труд, а сами-то вы не прочтете. Ну, а раз я должен трудиться, значит, мне следует плата. Так сколько же вы дадите?

– Золотой десятки, я думаю, тебе хватит?

– Да вы посмотрите, какая она, толстенная, книжища-то эта. И две десятки не много.

– Ладно, полторы.

– Нет, две. Вы уж не скупитесь.

– Пусть по-твоему. Только давай скорее приступай к делу.

– Легко ли перелистать столько страниц? – Исмаил придвинул к себе лампу и раскрыл книгу. – Все читать или только надписи на полях? – спросил он.

– Нет, нет, все незачем.

– Так… А тут много любопытного.

– Что, например?

– Вот смотри, что написано: «Никакое добро не приносит человеку столько радости, сколько то, что добыто из-под собственных ногтей»! Верно ведь… Мудрый человек писал.

– Дальше, дальше.

– А здесь написано о беде…

– О какой еще беде?

– «Разгневался аллах на людей, – написано тут, – и послал он им великое испытание, больше половины всех, кто лежит на кладбище, умерли от землетрясения. И им легче, чем нам, живым. Нам негде и не на что жить, не на кого надеяться… Аллах всемогущий, пошли и нам смерть, будь милосердным…»

– Это не то…

– А книга, я должен сказать, очень занимательная. Вот здесь написано о рождении сына, Мустафы, здесь о траве какой-то, которая лечит раны, тут о лунном затмении… А вот совсем свежая надпись: «Был в ауле Куймур и видел там красавицу дочь слепого Ливинда. Восхищен я и горд, что на нашей земле растут цветы, достойные украсить трон любого падишаха, и как жаль, что такой красе, скорее всего, суждено прожить в бедности и безвестности. Аллах, будь милостив к этому расцветшему цветку…»

– Дальше, дальше. Все это нас не волнует.

Исмаил еще долго читал разные разности, и Саид Хелли-Пенжи все говорил: «Дальше, дальше». Но вот вдруг прозвучали слова, которые сразу насторожили слушателей:

– «…Шкатулка с тайной закопана у древней Куймурской крепостной башни, там, где растет…» – произнес Исмаил и добавил: – Это, по-моему, вам тоже не интересно?..

– Читай, читай, это любопытно…

– Да, очень любопытно, интересно, что за шкатулка, а?

– Читай же!

– «…там, где растет одинокое ореховое дерево. От него на юг, в сторону Кибла, надо пройти три шага, затем повернуть к восходу солнца и еще пройти семь шагов, и упрешься в надгробную плиту, под которой никто не захоронен. Под ней и следует копать…» – Исмаил замолк.

– Дальше, дальше! – нетерпеливо подгонял Саид.

– Все. На этом надпись обрывается.

– Благодарю тебя, почтенный Исмаил, это нам и надо было знать… – Саид Хелли-Пенжи резко выхватил из рук хозяина книгу и поднялся, собираясь выйти.

– Ты, надеюсь, не забудешь уплатить мне?

– Непременно получишь свое, почтенный Исмаил. Дай только клад вырыть, не два, а три золотых тебе отвалю…

– Но мы ведь договорились… К тому же я придерживаюсь того мнения, что сегодняшнее яйцо лучше обещанной на завтра курицы.

– Ничего, потерпишь и до завтра. С голоду не пропадешь. Дети твои хлеба не просят. Потерпишь, тебе же лучше. Кстати, ты нас не знаешь, и мы тебя не знаем. Заруби это себе на носу. Ни один человек не должен знать об этой тайне, понял, иначе…

– Я требую платы… – стоял на своем Исмаил.

– Тебе все сказано, старик. Не увеличивай нору жадности в своем сердце.

– Вот не думал, что люди могут быть такими недостойными. Обмануть старика! А что, если я вас не выпущу?..

– Но, но! Придержи лучше свой язык, не зли нас, не то… Пошли-ка. – Саид Хелли-Пенжи отстранил рукой возмущенного Исмаила, пропустил вперед своих людей и сам последовал за ними.

Едва топот их коней заглох, Исмаил, куда девалась его злость, довольно улыбаясь и потирая руки, вернулся в комнату, где его ждали верные нукеры. Они о чем-то перешептывались между собой. Исмаил, если ему надо было предпринять что-нибудь важное, имел обыкновение так повести разговор, что идея предприятия исходила как бы не от него. Вот и сейчас как ни в чем не бывало он спросил:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю