Текст книги "Не та жена. Новые ростки после измены (СИ)"

Автор книги: Аглая Северская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

Глава 21

Глава 21

Она перечитала сообщение три раза.

Не потому что не поняла. Потому что хотела быть уверена что оно настоящее. Но слова были те же все три раза.

Я бы хотел продолжить знакомство. Если вы не против.

Марина сидела на полу у стеллажа с телефоном в руках и антуриумом в трёх шагах который сегодня показал первый едва заметный намёк на будущий бутон. Она не ответила сразу – не потому что не знала что ответить, а потому что хотела побыть с этим немного. Не торопить.

Написала: Не против.

Отправила. Телефон завибрировал через минуту.

Тогда завтра. Если можете.

[Громов]

Он написал это сообщение и сразу же пожалел о скорости с которой отправил.

Не о содержании – о том что не дал себе времени подумать, взвесить, поступить так как поступал всегда: осторожно, по шагам, проверяя почву прежде чем сделать следующий. С Мариной эта осторожность почему-то давалась труднее чем со всем остальным в жизни.

Он сидел в своей квартире, смотрел на потёртую книгу про блокаду на столе – читал её вечерами, медленно, тяжело – и думал о том что последний год научил его многому такому что не входило в служебные инструкции. Например тому что дело можно вести безупречно, строго по процедуре, и при этом видеть человека. Не объект расследования – человека.

Он видел Марину с первой встречи. Видел как она держится прямо даже когда внутри всё рушится. Видел как она говорит правду даже когда молчание было бы удобнее. Видел – и это было тем что он скрывал даже от себя дольше всего – как она смотрит иногда на него, коротко, будто проверяя что-то, и как он сам ловит себя на том же самом взгляде в её сторону.

Он был осторожным человеком по одной причине: однажды он уже позволил себе поверить что можно совместить работу и любовь без усилия, без внимания, просто по факту присутствия рядом. Тот брак не выжил именно из-за этого. Он вернулся с работы уставшим, привычно отгородился, а жена – тогда ещё жена – сказала ему то что он запомнил на годы: ты умеешь быть добрым к чужим бедам и не умеешь быть рядом со своими близкими.

Он тогда не понял до конца что она имела в виду. Понял сейчас – глядя на телефон, ожидая её ответа, чувствуя себя моложе своих лет и глупее, чем позволял себе быть на работе.

С Мариной он не хотел повторить ту же ошибку. Не хотел отгораживаться привычкой. Хотел – присутствовать. По-настоящему.

Ответ пришёл: Не против.

Он посмотрел на два слова и почувствовал что-то похожее на облегчение такой силы что даже удивился себе.

В пекарню она пришла в без пяти одиннадцать.

Взяла столик у окна. Заказала капучино, сидела, смотрела на улицу.

Он вошёл ровно в одиннадцать. Снял шапку, огляделся. Нашёл её взглядом. Что-то в его лице изменилось – совсем немного. Но она уже умела это видеть.

Подошёл, сел напротив.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, – сказала она.

[Громов]

Он сел напротив неё и в первую секунду не знал куда деть руки. Это было почти смешным – человек который годами вёл допросы, не терявшийся ни перед кем, не знал куда деть руки перед женщиной с которой пил кофе в обычной пекарне.

Он смотрел на неё и думал: вот она без протокола. Без стола между нами который разделяет роли. Просто человек напротив человека.

Она выглядела иначе чем на допросах – мягче, спокойнее, но в этом спокойствии не было расслабленности случайного человека. В ней чувствовалась собранность – та которая появляется у людей после того как они прошли через что-то трудное и вышли с другой стороны немного другими. Он видел это у многих людей за годы работы. Редко – у кого-то настолько живого при этом.

Он подумал: я хочу узнать её всю. Не части которые видны через дело. Всю.

Это была неожиданная и очень честная мысль, и он позволил себе её додумать до конца впервые за долгое время.

– Я не знал что вы живёте в этом районе, – сказал он.

– Снимаю здесь с лета. – Марина держала кружку ладонями. – После того как ушла от Игоря.

– Нравится?

– Да. – Она подумала секунду. – Сначала казалось временным. Теперь – своим.

Он кивнул.

– Алексей Викторович, – сказала она. – Как вас... вне работы?

– Алексей, – сказал он. – Просто Алексей.

– Хорошо, – сказала Марина. – Тогда я – просто Марина.

– Я знаю, – сказал он. – Я всё время знал.

Принесли кофе и булочку с корицей.

– Вы всегда так держите кружку, – сказала она.

Он посмотрел на свои руки.

– Заметили?

– Давно.

– Привычка, – сказал он. – Много времени провёл в холодных кабинетах. – Почти улыбнулся. – Это первое что вы заметили?

– Не первое.

– А что первое?

– Что вы слушаете, – сказала Марина. – По-настоящему. Большинство людей ждут паузы чтобы сказать своё. Вы – слушаете.

Он молчал несколько секунд.

– Меня учили слушать, – сказал он наконец. – Работа такая. Но с вами это было... не как работа.

– С самого начала? – спросила она тихо.

Он не ответил сразу. Смотрел в сторону – на улицу, на прохожих. Марина видела как он думает – не уходит от вопроса, именно думает.

– Не с первой минуты, – сказал он наконец. – На первой встрече вы были закрытой. Напуганной. Я видел человека в трудной ситуации, не больше. – Пауза. – Потом вы сказали про антуриум который ждёт. И я подумал – вот человек который думает образами. Который даже в этом кабинете думает о своих растениях. – Он посмотрел на неё. – Это было неожиданно.

– А потом, – продолжал он, – вы перестали быть закрытой. Не сразу – постепенно. Каждый раз чуть больше. Это было трудно не замечать.

– Вы замечали, – сказала она.

– Да, – сказал он просто.

– Алексей, – сказала Марина. – Можно я тоже спрошу кое-что. Вам не трудно было. Держать дистанцию. Пока шло дело.

Долгая пауза.

– Трудно, – сказал он. – Особенно когда вы звонили вечером. И когда приехал к вам домой – это было... это было правильным решением по работе. И неправильным по всему остальному.

– Почему неправильным?

Он посмотрел на неё прямо.

– Потому что уходить оттуда было сложнее чем должно было быть.

– Я слышала как едет лифт, – сказала она. – Когда вы ушли. Я стояла в прихожей и слышала как едет лифт. Долго стояла.

Он смотрел на неё. Что-то в его лице изменилось – медленно, теплее.

– Я знал что вы стоите, – сказал он тихо.

– Откуда?

– Не знаю, – сказал он. – Просто знал.

[Громов]

Он сидел напротив неё и думал что впервые за долгое время говорит правду не потому что этого требует протокол честности, а потому что не хочет ничего другого. Каждое слово которое он произносил сейчас было настоящим – без фильтра, без расчёта на эффект.

Он вспоминал вечер когда стоял у её двери, у лифта, и физически не мог заставить себя нажать кнопку. Стоял и слушал – не звуки, тишину. Ждал не зная чего. Потом всё же нажал. Спускался и думал что поступил правильно по одной системе координат и неправильно по всем остальным.

Сейчас, слушая как она говорит про лифт, он понял – она чувствовала то же самое расстояние что и он. Ту же тонкую натянутую нить между двумя людьми которые оба хотели сделать шаг и оба сдерживались из осторожности.

Он подумал: хватит сдерживаться.

Не резко, не безрассудно – но хватит прятать то что уже очевидно им обоим.

Они просидели больше двух часов.

Он рассказал про Петербург, про то что живёт один, про рынок по выходным. Марина рассказала про кружок в библиотеке.

– Почему бросили? – спросил он.

– Казалось что есть что-то важнее, – сказала она. Подумала. – Теперь понимаю что это было не важнее. Просто громче.

– Будете снова вести?

– Думала об этом, – призналась она. – Не знаю пока.

– Стоит, – сказал он просто, как говорят когда думают, а не заполняют паузу.

– Вы так быстро решаете.

– Не быстро, – сказал он. – Я слушал как вы рассказывали. У вас менялось лицо. Становилось живее. Когда вы говорили про детей и горшочки.

– Вы замечаете слишком много, – сказала она наконец.

– Работа такая, – повторил он – и на этот раз она засмеялась, и он тоже улыбнулся. По-настоящему, не краем – полностью, и это изменило его лицо до неузнаваемости. Не чужим сделало – своим.

Они вышли вместе. На улице было холодно.

– Спасибо за место, – сказал он.

– Хорошая пекарня.

– Да. И компания хорошая.

– Алексей, – сказала она. – Я рада что вы написали. Вчера. Про знакомство.

– Я долго не писал, – сказал он.

– Я знаю.

– Хотел убедиться что... – Он остановился. – Что это правильно. Что я не путаю работу и то что не работа.

– И убедились?

– Убедился, – сказал он. – Давно. Просто ждал когда можно будет.

– Тогда, – сказала она наконец, – ещё раз как-нибудь?

– Обязательно, – сказал он.

Попрощались.

Дома Марина первым делом подошла к стеллажу.

Бутон стоял как стоял – тихий, крошечный, терпеливый. Марина смотрела на него долго. Потом написала в группу пост про ожидание – не про дело, не про сегодня, просто честно, своим голосом.

Телефон завибрировал.

Алексей.

Дошли хорошо?

Дошла, – написала она.

Хорошо.

Одно слово. Простое. И в нём – всё то же что было в мог, в паузах длиннее нужного, в кружке обхваченной ладонями.

Она убрала телефон. Присела рядом с антуриумом.

– Ну вот, – сказала она ему тихо. – Начинается.

Глава 22

Глава 22

Оля пришла в среду.

Не предупредив – просто написала я рядом, спускайся и через три минуты стояла у подъезда в рыжем пальто, с пакетом из которого торчала длинная коробка макарон и горлышко бутылки красного.

– Я решила что ты будешь готовить, – сказала она вместо приветствия. – У меня был сложный день и я хочу сидеть и смотреть как кто-то готовит.

– Здравствуй, Оля, – сказала Марина.

– Здравствуй. Ты будешь готовить?

– Буду.

Они провели вечер на кухне – Марина у плиты, Оля на подоконнике, ноги поджаты, бокал в руках. За окном шёл снег – медленный, крупный.

– Расскажи, – сказала Оля. – Про него. Про встречу в пекарне.

Марина помешала соус. Подумала.

– Он улыбнулся, – сказала она. – По-настоящему. Я никогда раньше не видела как он улыбается. – Пауза. – Это было неожиданно. Как когда открываешь книгу на случайной странице и попадаешь на лучшее место.

Оля молчала секунду.

– Марина Андреевна, – сказала она. – Ты только что сравнила мужскую улыбку с книжной страницей.

– Ты спросила.

– Я рада что спросила. Продолжай.

Марина рассказывала – не торопясь. Про кружку. Про то что он помнил про антуриум. Про не всегда, не со всеми. Про я знал что вы стоите.

Оля слушала серьёзно.

– Марин, – сказала она когда Марина замолчала. – Можно я скажу кое-что неудобное?

– Можно.

– Ты его боишься.

Марина сняла соус с огня. Обернулась.

– Объясни.

– Ты рассказываешь – и каждый раз в конце появляется но. Не вслух, но я слышу. Он улыбнулся – но. Он написал – но. – Оля смотрела на неё ровно. – Ты ждёшь что что-то пойдёт не так. Что он окажется не тем.

Марина стояла у плиты.

– Это разумно, – сказала она. – После всего.

– Разумно, – согласилась Оля. – Но разум это не единственное что у тебя есть. Марин, ты с Игорем никогда так не говорила. Вот как ты сейчас говоришь про него – про антуриум, про кружку, про лифт. С Игорем – нет.

– Или он не давал так смотреть.

– Может быть, – сказала Оля. – Или оба. Но сейчас ты смотришь. И замечаешь. И это другое.

Марина налила вино себе, наконец. Встала рядом с Олей на подоконнике, плечом к плечу.

– Оль, – сказала Марина. – Мне сорок три года. Я только что вышла из брака который длился пятнадцать лет. У меня нет постоянной работы, есть дело которое почти закрылось но ещё не закрылось, и есть мужчина который был моим следователем до прошлой недели.

– Да, – сказала Оля.

– Это не простая ситуация.

– Нет, – согласилась Оля. – Не простая. Марин, а когда у тебя была простая?

Марина подумала.

– Не помню, – сказала она честно.

– Вот. – Оля чокнулась с ней. – Тогда, может быть, перестать ждать простой и просто жить ту которая есть.

Они ели поздно, за полночь – говорили про Олиного начальника, про маму и Бориса которого Марина наконец узнала.

– Оль, – сказала Марина. – Ты давно мой самый близкий человек. Кроме мамы.

Оля посмотрела на неё. Что-то в её лице стало тише.

– Я знаю, – сказала она. – Ты тоже.

– Я плохо это показываю.

– Ты показываешь когда можешь, – сказала Оля просто. – Этого достаточно.

Оля ушла около часа ночи.

Марина убрала со стола, прошла к стеллажу. Присела рядом с антуриумом. Бутон вырос за эти дни – стал чуть плотнее, набух, но ещё не раскрылся. Терпеливо.

Она думала о том что сказала Оля: ты его боишься. Это было правдой – не полной, но в ней что-то было.

Взяла телефон. Алексей написал в половине одиннадцатого – она видела уведомление, не открывала пока была с Олей.

Добрый вечер. Хотел спросить – как антуриум.

Она улыбнулась. Написала:

Бутон растёт. Медленно, но растёт.

Хорошо. Значит ждать умеет не только он.

Марина стояла в темноте спальни и перечитывала это дважды. Написала:

Алексей. Я хочу вас кое-о чём спросить. Вы не торопитесь. В том как вы всё это делаете. Пишете, говорите, ждёте. Вы намеренно так медленно?

Долгая пауза.

Нет, – написал он наконец. – Не намеренно. Просто я понял давно что торопить некоторые вещи – значит их испортить. Пауза. Потом: Вы не против такой скорости?

Нет, – написала она. – Совсем не против.

[Громов]

Он читал её сообщение и думал о том что сказал правду – но не всю.

Была ещё причина по которой он не торопился, и он не признался в ней даже себе до конца до этого вечера. Он боялся. Не её – себя. Своей способности испортить хорошее, если начать слишком быстро, слишком жадно, как когда-то с женой – тогда он тоже думал что достаточно чувства, что остальное приложится само.

С Мариной он хотел сделать иначе. Хотел строить медленно, честно, кирпич за кирпичом, чтобы к тому моменту когда он скажет то что чувствует, за этими словами уже стояла настоящая основа. Не порыв – фундамент.

Он отложил телефон и долго сидел в темноте своей кухни, думая о её вопросе. Вы намеренно так медленно?

Отчасти – да. Отчасти – нет, просто он не умел иначе, никогда не умел торопиться в том что важно.

Он подумал о разговоре с Денисом Соколовым, братом Игоря – том самом который через адвоката несколько недель назад просил о встрече Марины с Игорем. Денис звонил ему на этой неделе – уже не по официальным каналам, просто как человек. Спрашивал прямо: что с Мариной, стоит ли ещё пытаться наладить хоть какой-то контакт от лица семьи.

Громов тогда сказал честно: Марина Андреевна закрыла эту главу. И я думаю, для всех будет лучше уважать это.

Денис помолчал в трубке и потом сказал что-то что Громов запомнил: я всегда думал что она была лучшей частью нашей семьи. Жаль что мы это поняли когда было поздно.

Громов не рассказывал об этом разговоре Марине – не видел смысла ворошить то что она уже отпустила. Но эти слова остались с ним. Он понимал их – понимал что значит осознать ценность человека слишком поздно.

Он не хотел допустить такую же ошибку.

Утром позвонила Светлана Юрьевна.

– Марина Андреевна, – сказала она. – Финальные бумаги будут готовы через две недели. И последнее – Денис Соколов официально снял все попытки выйти с вами на контакт. Через адвоката. Можете считать что этой линии больше нет.

Марина слушала, и что-то в ней тихо выдохнуло. Не облегчение от опасности – облегчение от того что теперь можно окончательно закрыть эту дверь без необходимости решать что делать по ту сторону.

– Спасибо, – сказала она. – Это хорошо. Значит всё действительно закрывается.

– Марина Андреевна, – сказала Светлана Юрьевна после паузы. – Это было непростое дело. Вы держались достойно на протяжении всего. Я рада что так вышло.

– Светлана Юрьевна, – сказала Марина. – Вы первый человек в этой истории который был полностью на моей стороне с самого начала. Я не забуду этого. Хотя бы поэтому я знаю что мы ещё увидимся – на подписании последних бумаг, не раньше.

Адвокат чуть усмехнулась в трубку – тепло, впервые за весь разговор не сдержанно.

– Обязательно увидимся, – сказала она. – До финальной подписи ещё далеко.

Они попрощались – легче, без того ощущения окончательности которое было раньше. Просто до следующего раза.

Марина убрала телефон и долго стояла у окна.

Она думала о том что заканчивается. Не всё – но многое. Захаров, Игорь, Денис, эта долгая история с квартирой на Садовой. Она прожила это – и стоит сейчас у окна целой. Другой, но целой.

Взяла телефон. Открыла группу. Написала пост про то как заканчивается период выживания – тёплый, честный.

Комментарии начали приходить быстро.

Вечером позвонил Алексей.

– Я читал ваш пост, – сказал он. – Сегодняшний. Хорошо написали. Честно.

– Алексей, – сказала она. – Вы следите за моей группой.

– Читаю, – поправил он. – С некоторых пор.

– С каких?

– С того разговора про антуриум, – сказал он. – Первого.

Марина сидела с этим несколько секунд. Значит он читал всё это время. Молчал, держал дистанцию, но читал.

– Вы никогда не комментировали, – сказала она.

– Нет, – согласился он. – Нельзя было.

– А теперь?

– Теперь можно, – сказал он.

Они разговаривали долго. Он рассказал про Петербург. Марина – про кружок в библиотеке подробнее чем в пекарне.

– Марина, – сказал он когда они уже прощались. – Я хочу вас спросить кое-что. В воскресенье. Вы свободны?

– Свободна, – сказала она.

– Хорошо. Я знаю одно место. Не кафе. Другое. – Небольшая пауза. – Я думаю вам понравится.

– Хорошо, – сказала Марина.

Они попрощались. Она убрала телефон и долго сидела в тишине.

Думала: интересно что он имел в виду.

Сон пришёл раньше, чем она успела додумать.

Глава 23

Глава 23

Воскресенье началось с тумана.

Марина проснулась рано – раньше будильника – и лежала в темноте с лёгким возбуждением перед чем-то хорошим. За окном туман лежал низко – серый, плотный. Деревья во дворе стояли в нём по пояс. Фонари светили в молоко.

Она лежала и думала: хорошо что туман. Хорошо что именно сегодня.

Она долго выбирала что надеть – не потому что не знала, а потому что хотела выбрать правильно. Не нарядно, не нейтрально – себя.

Остановилась на тёмно-зелёном свитере. Тёмные джинсы. Сапоги.

Посмотрела в зеркало.

Хорошо. Своё.

Он написал в десять: Заеду в половине двенадцатого. Тепло оденьтесь – будем на воздухе.

На воздухе. В декабре. В туман.

Марина улыбнулась и надела ещё один свитер под пальто.

Домофон пискнул ровно в одиннадцать тридцать.

[Громов]

Он стоял у её подъезда и чувствовал то что не чувствовал давно – что-то похожее на волнение перед экзаменом, только приятнее. Он всю неделю думал куда её повезти. Отверг несколько вариантов – ресторан казался слишком нарочитым, кино слишком безличным, обычная прогулка по центру слишком случайной для того что он хотел сказать без слов.

Потом вспомнил про усадьбу.

Он бывал там сам, изредка, когда нужно было подумать в тишине – после трудных дел, после разговоров с людьми которые лгали ему в лицо часами. Место было честным. Оно не пыталось никому понравиться, не пыталось быть красивым напоказ – оно просто было старым и настоящим, и в этом была его сила.

Он подумал: если она полюбит это место – значит я не ошибся в ней. Не в смысле проверки – в смысле узнавания. Хотел увидеть подтверждение того что уже чувствовал: что она видит то же что видит он. Что у них – одинаковый взгляд на вещи которые важны.

Дверь подъезда открылась. Она вышла – в тёмно-зелёном, чуть порозовевшая от предвкушения холода, и он почувствовал то тепло в груди которое давно перестал скрывать от себя, даже если ещё скрывал от неё.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, – сказала она. – Куда едем?

– Увидите, – сказал он.

Они пошли к машине. На заднем сиденье лежала потёртая книга.

– Книга, – сказала она.

– Беру в машину когда жду. Привычка.

– Что читаете сейчас?

– Про блокаду, – сказал он. – Дневники. Давно хотел, всё откладывал.

– Тяжело читать? – спросила она.

– Да, – сказал он просто. – Но важно. Некоторые вещи важно читать даже когда тяжело.

Ехали минут сорок. Говорили – ни о чём конкретном и обо всём сразу. Про Петербург, про Таганку где Марина снимала комнату в двадцать три года, про страх недостаточности перед большим городом.

– Алексей, – сказала она. – А вы боялись когда переезжали?

– Нет, – сказал он. Подумал. – Я тогда был уверен в себе больше чем сейчас.

– Это хорошо или плохо – что меньше?

Долгая пауза.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Уверенность в двадцать пять – это часто просто незнание. Сейчас я знаю больше, в том числе про то чего не знаю. Это лучше.

– Вы умеете формулировать, – сказала она.

– Работа такая, – снова сказал он – и она засмеялась, и он тоже.

Они остановились у парка.

– Усадьба, – сказал Алексей. – Восемнадцатый век. Сейчас музей, но территория открытая. Я хожу сюда иногда. Зимой здесь почти никого нет.

Они вышли из машины. Пошли по аллее.

Тишина была особенной – плотной, старой.

– Откуда вы знали, – сказала она. – Что мне понравится.

– Вы рассказывали про кружок в библиотеке. Про детей которые нюхали землю. – Пауза. – Люди которым нравятся живые вещи – им нравятся такие места. Не декорации. Не шум.

– Вы наблюдательный.

– Я внимательный, – поправил он мягко. – Это разное. Наблюдательность – это замечать. Внимательность – это замечать конкретного человека. Мне не всегда это нужно. С вами – нужно.

Они шли. Аллея поворачивала, открывался пруд – замёрзший, белый.

Марина остановилась.

– Алексей, – сказала она. – Вы знаете что вы делаете что-то очень правильное. Говорите то что думаете. Не то что красиво звучит. Я не привыкла к этому. Мне нужно время чтобы привыкнуть.

Он стоял рядом. Смотрел на пруд.

– У нас есть время, – сказал он.

[Громов]

Он стоял рядом с ней у замёрзшего пруда и думал о том что впервые за много лет чувствует себя на своём месте – не потому что уверен во всём, а потому что рядом с ней не нужно притворяться уверенным.

Он вспоминал слова которые бывшая жена сказала ему на прощание: ты хороший человек, Алексей, но ты живёшь в своей голове. Тебе нужно научиться жить рядом с кем-то, а не рядом со своей работой.

Он тогда обиделся – искренне, глубоко. Годами носил эту обиду как что-то несправедливое. Сейчас, стоя здесь, он вдруг понял что она была права. Не в том что он плохой – в том что он действительно не умел присутствовать. Голова всегда была занята делом, следующим шагом, следующим вопросом. Даже с ней, даже в браке.

С Мариной было по-другому. Он ловил себя на том что не думает ни о деле, ни о завтрашнем дне. Думает только о том что она говорит сейчас, в эту минуту, стоя у пруда в тумане.

Это было ново. Это было хорошо.

Он подумал: вот доказательство что что-то во мне изменилось. Не она изменила меня – она просто показала что я способен быть другим, если рядом правильный человек.

Они дошли до оранжереи. Внутри было тепло, зелено.

– Вот это, – сказала она у одного горшка. – Видите? Стрелиция. Райская птица. Она цветёт раз в несколько лет. Нужно ждать.

– Как ваш антуриум?

– Похоже. Только стрелиция громче. Когда наконец цветёт – очень громко.

Алексей смотрел на растение.

– Наверное поэтому и ждут, – сказал он. – Чем дольше ждёшь – тем важнее когда приходит. Быстрое легко. Долгое – настоящее.

Марина стояла рядом с ним в тёплой оранжерее и думала что он говорит про растения и одновременно не про растения. Что он это знает. Что она это знает.

Уходя, она обернулась на стрелицию.

Закрытая. Ждёт.

Скоро, – подумала Марина. Не ей – себе.

В машине было тепло.

– Спасибо, – сказала она. – За это место. За то что не повезли в ресторан. За то что угадали.

– Марина, – сказал он. Тихо, с интонацией которой она ещё не слышала. – Можно я скажу кое-что. Я не хочу торопить ничего. У вас много всего было за последние месяцы. Я понимаю что это требует времени. Что доверие не возникает быстро. Но я хочу чтобы вы знали, что я никуда не тороплюсь. Что мне важен не результат – мне важно это. То как мы разговариваем. То что вы рассказываете про антуриум и про кружок. То что вы стояли в прихожей и слушали лифт.

– Вы знали про лифт, – сказала она. – Я помню вы сказали.

– Знал.

– Как?

Он помолчал.

– Потому что сам стоял у лифта, – сказал он наконец. – И не нажимал кнопку дольше чем нужно.

Тишина в машине была полной.

Марина не сказала ничего. Он не ждал что скажет.

Они сидели в тёплой машине пока за стеклом медленно таял туман.

Он довёз её до подъезда.

Она вышла, обернулась. Он смотрел на неё через стекло.

Она подняла руку. Он кивнул.

Уже у двери – оглянулась. Машина ещё стояла.

Марина улыбнулась – тихо, для себя – и вошла.

Дома она присела у стеллажа. Бутон антуриума был уже больше – заметно набух, начал проступать тёмно-бордовый оттенок сквозь тонкую зелёную оболочку. Ещё несколько дней – и раскроется.

Взяла телефон.

Написала ему: Я рада что вы не нажали кнопку сразу.

Ответ пришёл через две минуты.

Я тоже.

Потом – ещё одно, через несколько секунд:

Марина. Я хочу вас спросить кое-что. Не сейчас, не по телефону. В следующий раз.

Она смотрела на экран.

Следующий раз – значит он уже думает о следующем разе.

Она написала: Хорошо.

Встала. Подошла к окну.

За стеклом туман наконец рассеивался. Небо открывалось.

Марина стояла и думала: вот что он хочет спросить. Не знала что именно – но знала что готова услышать.

Впервые за очень долгое время – готова.